Преломление. Обречённые выжить

Сандуны

В знаменитых Сандуновских банях в Москве мне приходилось бывать всего один раз. Это было в начале 90-х, когда у большинства людей денег не было не только на баню, но и на хлеб насущный. Ну разве что за исключением Чубайса с Гайдаром и их приспешников. Но они в Сандунах вряд ли мылись. Не до этого. Надо было срочно распродавать страну оптом и в розницу, отмывать будто упавшие с неба бешеные деньги. А Сандуны для этого никак не подходили.

Поскольку в те времена я ещё ходил в моря, моей зарплаты вполне хватило на вояж в Москву и на поход в Сандуны. В советские времена в неё так просто было не попасть: желающих оказывалось всегда больше, чем могла вместить баня.

Останавливались мы обычно у родственников, которые жили во 2-м Неглинном переулке. Их квартира больше походила на балаган с импровизированными застольями, песнями под гитару, алкогольными возлияниями и бесконечной суетой: походами в магазин за водкой и докторской колбасой, с жарками, парками, с пирогами, беляшами и приготовлением салатов и винегретов из того, что Бог послал.

Главой этой большой семьи, состоящей из него самого, жены, двух дочерей, их иногородних мужей, внуков и чёрного ризеншнауцера Чары, числился патриарх рижской сцены Агрий Робертович Аугшкап, сын известного красного латышского стрелка Роберта Яновича. Актёр, родившийся в театральном хитоне, обладавший воистину внушительной внешностью и несомненной харизмой. Как сказали бы в старину – был очень авантажным мужчиной. Он стоял в ряду таких мастеров сцены, как Качалов, Ильинский, Кторов. Однако никто его в этот ряд официально не ставил, но среди публики было немало его фанатов. И особенно фанаток. Сыгранный им Хлестаков из гоголевского «Ревизора» был особенно хорош – непревзойдённый сценический шедевр. Не говоря уже о других сыгранных им ролях.

И вот с этим любимцем публики мы отправились в Сандуны.

В «тёмное» дореволюционное время Сандуны заявляли о себе следующим образом.

САНДУНОВСКIЯ БАНИ,

на Неглинномъ проѣздѣ в Москвѣ,

ОТВѢЧАЮТЪ ВСѢМЪ ТРЕБОВАНIЯМЪ ГИГIЕНЫ.

РОСКОШНЫЯ ОТДѢЛЕНIЯ ВЪ 50 И 30 КОП.

съ ирландскими банями, бассейнами, разнообразными

душами и усовершенствованiями по послѣднимъ

указанiямъ науки

НОМЕРНЫЯ БАНИ

отъ 40 к. до 5 р.

(СЕМЕЙНЫЯ № № ОТДѢЛЕНЫ).

Соблюденiе всѣхъ санитарныхъ требованiй

устраняетъ возможность зараженiя въ баняхъ.

В советское время такой вывески на бане уже не было. Всё держалось на старом авторитете. Недаром их называли ещё царь-банями. Сандуны – это бренд, как сказали бы в наше время, и рекламировать его не надо. Хотя в 90-е этот «бренд» переживал упадок. Можно было наблюдать только остатки былой роскоши.

Итак, мы стоим в кассу. Очереди почти нет. Берём билеты. Входим в храм пара, омовений и релаксации. Внутри предбанника ряд занавешенных материей кабинетов. Перед ними выстроились чёрные кожаные диваны с высокими спинками, поверху украшенными резьбовым орнаментом по дереву, покрытому чёрным же лаком. Диваны расставлены напротив друг друга в три ряда, как по ранжиру. Между ними – низкие столики, на которых то здесь, то там выставлена нехитрая снедь, приобретённая тут же в буфете или у банщика: пиво в классических пол-литровых кружках, вяленая рыба, иногда водка. Всё это употребляется посетителями, собравшимися в свои тесные компании, в перерывах между заходами в парилку.

Мы с Агрием Робертовичем занимаем первый свободный диван, вешаем на крючки одежду. Мимо взад и вперёд прохаживается известный по «Мосфильму» Семён Фарада. В глазах и поджатых под чёрные усы губах узнаваемая ирония. Боковым зрением, как ворон, посматривает на сидящих по обе стороны прохода.

– Семэн! – сильным театральным голосом восклицает Агрий Робертович. – Помнишь, как мы с тобой в Барнаул на гастроли в одном купе ехали?

Фарада повернул голову и сделал вид, будто что-то припоминает.

– Мы ещё тогда бутылку спирта с тобой приговорили из моих домашних запасов.

Лицо Фарады стало проясняться и разглаживаться.

– Да-да-да, вроде припоминаю… Из какого театра?

– Из Пушкинского.

– Из Пушкинского? Конечно, конечно… Тогда в каждом купе угощали. Не то что в нынешние времена. А у вас, я смотрю, вообще голый вассер: ни выпить, ни закусить.

– Мы сегодня с племянником паримся без всяких прицепов. Так здоровее будет.

– Это да, кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт, – соглашается Фарада. А сам поворачивает нос в сторону, где выпивают и закусывают.

Но никто его почему-то не приглашает. Или не узнают, или делают вид, что не узнают, или самим мало. И на вечно ироничном лице актёра постепенно проявляется маска сарказма и лёгкого презрения.

Заходит разговор о том, почему тянет актёров именно в Сандуны, а здесь Агрий Робертович повстречал их немало. Всё дело в том, что Сандуны были названы в честь построившего их Силы Сандунова – актёра, игравшего при дворе Екатерины II. Там же выступала и его будущая жена – певица Елизавета Уранова. По слухам, их талантами императрица была восхищена так сильно, что подарила невесте к свадьбе украшения. Впоследствии благодаря продаже этих украшений и были построены бани. Сам Шаляпин был завсегдатаем этих бань. Не обходили стороной Сандуны и известные поэты, такие как герой Отечественной войны 1812 года Давыдов, Пушкин, Маяковский. Видели здесь и Чехова, и Рахманинова, и Гиляровского. Всех не перечислишь.

Из предбанника входим в банные залы. Старый кафельный пол совершенно не скользит. На отдельных участках его заменили новым – белого или голубого цвета, – диссонирующим с прежним. На новом – легко поскользнуться и упасть. Посетителей встречает шикарный в римском стиле бассейн: метров 15 в длину, окружённый четырнадцатью некогда белоснежными колоннами с лепными капителями. За колоннами – прогулочная полоса, ограждённая стенами из красного италийского мрамора. Вода в нём холодная, без признаков подогрева. В бассейне никого. Агрий Робертович настоятельно рекомендует перед парной окунуться, потому что в парилке будет жарковато. Он уже заметил в предбаннике трёх-четырёх фирменных парильщиков, которые держат жар на предельно высоком градусе.

После холодного бассейна захотелось сразу погреться. Парное помещение было огромным. Большую часть занимал крутой полок с рядом высоких ступеней, с каждым маршем поворачивающих направо и поднимающихся под самый потолок. Верхний ярус был выполнен в виде небольшой открытой беседки с П-образной скамейкой. Такое хитроумное расположение полка я видел впервые. Народу на этой «вавилонской башне» было довольно много. Разомлевшие люди напоминали дозревающие фрукты на ветвистом древе, готовые вот-вот сорваться и упасть. Некоторые так и делали, а их места занимали другие.

Не успели мы расположиться на втором ярусе, как тут же появились четыре здоровенных волосатых мужика в войлочных банных шапках а-ля Наполеон. Каждый держал под мышкой по дубовому венику. Один из них специальной кочергой приоткрыл железную дверь печного зева, а двое его напарников стали по очереди набирать в тазики горячую воду из расположенного в стене крана и закидывать её на раскалённые камни печи. Камни шипели, изрыгая перегретый пар. Народ, находившийся в верхней беседке полка, посыпался из неё как горох, прижимая уши и ругаясь матом. Вошедших мужиков это нимало не смущало, и они только продолжали поддавать жару. Причём при каждом очередном вбросе воды на раскалённые камни тот, что с кочергой, ритмично закрывал-открывал железную дверцу печного зева, благодаря чему жар быстро заполнял парное помещение.

– Сейчас, ребята, – подбадривал один из них, махая веником над головой, – ещё пару бросков – и можно будет по-человечески париться. А то сидите как варёные мухи.

«Варёные мухи» сползали всё ниже и ниже, а некоторые пулей вылетали из парной, где жар становился действительно невыносимым. После холодного бассейна мы ещё как-то держались. Я даже попытался подняться в беседку. Подняться достойно мне так и не удалось, я вполз в неё буквально на карачках, придавленный адовым жаром. Сколько так можно продержаться – не ведал. Решил на счёт «одиннадцать» уходить с позиций. На счёт «шесть» я уже чувствовал опалённые плечи, а на «девять» уши начали сворачиваться в трубочку. Волосы нагрелись, словно керамика в муфельной печке. На счёт «одиннадцать», уже не осознавая, что вообще происходит вокруг, я по инерции сполз с полка и галопом побежал в бассейн. Вот теперь только до меня дошло, для чего в бассейне столь холодная вода. С шипением охлаждаемого металла я бухнулся с головой в это римское роскошество, лёг спиной на его кафельное дно, открыл глаза и увидел сквозь холодную прозрачную воду уходящие в небо белые колонны. Поскольку потолок над бассейном был стеклянным, то видение было столь чистым, что оставалось только ждать явления ангела небесного.

В помывочном отделении меня уже ожидал Агрий Робертович, который поведал следующее:

– Когда ты скатился с полка и как угорелый выскочил за дверь, фирменные парильщики всей гурьбой забрались на самую верхотуру и стали хлестать друг друга большими дубовыми вениками с таким остервенением, что я подумал: могут эдак и забить себя, если не до смерти, то наверняка до инфаркта с миокардом. – Так он выразился. – Продолжалась эта экзекуция минут десять. Кто их знал, уходил из парной заранее. Там как в преисподней сейчас. Правда, грешники все разбежались. Теперь в парную можно не ходить, потому что меньше пяти-шести ходок они не делают.

После бассейна мы решили взять тайм-аут и, завернувшись в простыни, отсидеться в предбаннике на прохладных кожаных диванах. Мимо опять продефилировал Семён Фарада. В этот раз он был в меру пьян, и на лице у него появилась маска полного благодушия. Похоже, что кто-то его всё-таки узнал. По всем статьям было видно, что ни париться, ни мыться он уже не собирался.

– Пушкинский театр, говоришь? – пропел Фарада. – Барнаул? Помню-помню, как спирт пили, а вот Пушкинский, скажу честно, не помню.

– Память нужно тренировать, – наставительно заметил мой неподражаемый актёр, – и закусывать не огурцом, а чёрной икрой.

– Ролей больших не дают, – пожаловался Фарада, – а на маленьких разве память разовьёшь. Да и гонорары не под чёрную икру калькулированы. Уже восемьдесят ролей на себя примерил, и только две главные. Я больше артист эпизода. Но характерный! – добавил он, подняв вверх указательный палец.

– Это точно! – заметил я.

– Во! – обрадованно воскликнул наш собеседник. – А вы из какого театра, простите? Что-то не припомню… Внешность заметная. Не из «Лейкома», случайно? У Марка Захарова не мог вас видеть?

– У Захарова дочь Агрия Робертовича служит, – поправил я. – А я – у Марка Исааковича Рабиновича.

– Кто таков? Не слышал ни разу. Какой-нибудь районный театр, наверное?

– Да, именно районный, – подтвердил я. – Район ЦВА.

– И где ж такой? Не припомню.

– Центрально-Восточная Атлантика.

– Что, и там играют? – не понял Фарада.

– Ещё как играют! Особенно в Мавританской зоне. Трал закинут, через час – сорок тонн скумбрии. Успевай только шкерить.

– А Рабинович при чём тут? – удивился Фарада.

– А он у нас капитаном.

– А-а-а! Так вы моряк?! Моряков ни разу не играл. Фактура не та. Хотя вот Рабинович же моряк. А я чем хуже?

– Сё-ёма! – послышалось из ближайшего к нам кабинета, завешенного сморщенной тёмно-синей материей. – Пропускаешь! Мы уже за твою «Таганку» выпили. Теперь давай за Любимова, а потом, наконец, и за тебя.

Сёма сделал губы буквой V, извинился и пробурчал:

– Затянули, гады, не хотел. Теперь приходится отдуваться. Вот оно – бремя славы! – И быстрым боковым шагом юркнул в кабинет, откуда были слышны голоса и звон посуды.

Через минуту за сморщенной занавеской дружно запели:

Мы с Атрием Робертовичем под аккомпанемент навязшей у всех в зубах песни пошли на последнюю запарку. Как он выразился – «чистым паром». Это когда без веника, с коротким заходом и после окончательной помывки. Потом – холодный душ и пол-литра жигулёвского.

– Дорожи этим моментом, – сказал мне Агрий Робертович, поднимая кружку с пивом. – Он никогда не повторится.

Фарада из кабинета уже не выходил, слышен был только его голос. Пиво было кислым, с быстро оседающей пеной и недостаточно холодным. За занавеской что-то говорили про Высоцкого, про Караченцова, про Горбачёва и Ельцина.

И всё было у нас ещё впереди.

Извивы моды в стиле «а-ля Петрович»

Наш учитель физкультуры и тренер секции юных футболистов Петрович не утруждал себя поисками дефицитных кроссовок. Ему просто повезло: кто-то из родителей его подопечных привёз тренеру в подарок китайские белые суперкеды «Два мяча», достать которые в те времена было практически невозможно. «Два мяча» – это мечта каждого школьника или студента Советского Союза в конце 60-х.

Петрович эти кеды почти не снимал – был в них и в спортивном зале, и в нескончаемой сутолоке города, и в школьных классах, и на стадионах во время тренировок и футбольных матчей. Было подозрение, что он в них и спать ложился. Но поскольку этого никто не видел, то последнее предположение всё-таки оставалось на уровне гипотезы, тем более что жена Петровича эту гипотезу не подтверждала.

В итоге уже через полгода кеды потеряли свой натуральный белый цвет и приобрели «натуральный» буро-землистый. Никакие стирки или чистки зубным порошком не помогали, и в один удобный момент, когда жена в большом эмалированном тазу проваривала в ядовито-красном анилиновом красителе свою старую битловку, Петрович бросил туда и любимые кеды.

Результат превзошёл все ожидания: бурый брезентовый верх кедов приобрёл густой бордовый цвет, а битловка пошла разводами самых причудливых форм, размеров и оттенков – от слегка розового до густо-малинового в крапину.

Вероятно, с этого момента и начался отсчёт времени для моды на яркие цвета. Но мало создать культовые вещи – их ещё надо продемонстрировать публике, запустить в массы на уровне подсознания, а потом уже сделать предметами вожделения.

Культовые вещи пока в единственном варианте были уже готовы: бордовые кеды вместе с живописной битловкой жены ждали своего звёздного часа в спортивной сумке Петровича. Жена посмеялась: «Раз ты такой умный, тренируй детей теперь в том, что сам и сотворил».

– А почему бы и нет, – по-спортивному отразил удар муж, – в нашем деле важна не форма, а содержание. До Олимпийских игр пока далеко. А тренировать детей можно даже в бордовых кроссовках и цветастой водолазке.

– В битловке… – поправила жена.

Когда дети в первый раз увидели Петровича в столь необычной форме, пошли смешки и шушуканья. Но потом привыкли и на новую одёжку Петровича не обращали внимания. Тем более что тренер он был классный: его футбольная команда стала призёром района и метила в чемпионы. А это было главным.

Как-то раз Петрович пришёл на педсовет в своём, ставшем привычным, спортивном виде: бордовых кедах на босу ногу, узких «тренингах», доходивших ему до щиколоток, и в пятнистой битловке с высоким, закатанным у подбородка воротом.

Педагоги встретили коллегу непроизвольным возгласом удивления, граничащего с затаённым восторгом.

Петрович оценил ситуацию, смутился и стал оправдываться:

– Товарищи, не обращайте внимания на мой «гарнитур». Куда-то пропал ключ от шкафчика с одеждой, пришлось идти вот так, не переодеваясь… – И он, оттянув в сторону «тренинги», как клоун на манеже, раскланялся перед достопочтенной публикой, сопроводив поклон пронзительной трелью судейского свистка.

Учительница по пению от восторга захлопала в ладоши, но на первом же хлопке осеклась и стала откашливаться в платочек, чтобы как-то сгладить конфуз и смущение. Появление физрука в столь экстравагантном виде произвело сногсшибательное впечатление. Особенно на даму из гороно, присутствующую на педсовете по случаю вручения Петровичу грамоты за лучшую тренерскую работу среди школ района. Оттого ждали его с особым нетерпением.

Поискав свободное место, Петрович сел рядом с учительницей пения, довольно молодой и привлекательной. Единственно, что её портило, так это очки в пластмассовой оправе с выпуклыми объёмными линзами, делавшими её глаза похожими на глаза лемура. Когда Петрович обосновался рядом, учительница сняла очки, порозовела от смущения и превратилась просто в красавицу. Тренер это сразу оценил. И тут же признался шёпотом, что если бы не был женат, то прямо сейчас предложил бы ей руку и сердце. Наша красавица ещё больше зарделась и деликатно высморкалась в кружевной платочек. Петрович же, положив ногу на ногу, случайно задел впереди сидящего учителя химии.

На что химик, обернувшись всем корпусом, наставительно заметил:

– Эдуард Петрович, если вы надели красные штиблеты, то это не значит, что ими нужно пинать кого-то в спину.

– Это не штиблеты, – обиженно поправил футбольный тренер, – а кеды «Два мяча», по незнанию покрашенные анилиновым красителем.

– Предполагаю, что по химии у вас была двойка, – едко заметил химик.

Петрович хотел было уже возразить, что не двойка, а твёрдая тройка, но в это время дама из гороно, корпулентная женщина, одетая по неписаным номенклатурным правилам в синий кримпленовый костюм, встала из-за стола и прогудела, как туба из духового оркестра:

– А сейчас, товарищи, разрешите мне вручить грамоту Слёзкину Эдуарду Петровичу. Его команда стала победителем футбольного первенства среди школ нашего района.

– Ура… – непроизвольно вырвалось из уст учительницы пения.

– Вот именно – ура! – поддержала дама из гороно. – Эдуард Петрович достоин этой почётной грамоты!

Петрович наклонился к уху восторженной учительницы и громким шёпотом произнёс:

– Лучше б деньгами!..

Все зааплодировали. Петрович гордо поднялся на авансцену. Дама в кримпленовом костюме долго жала и трясла руку награждённому, и присутствующим выдался шанс детально рассмотреть необычную форму коллеги. Петрович был неподражаем. Он напоминал южноамериканскую водоплавающую птицу коскоробу с красными перепончатыми лапами и красным же клювом. Вечно красный «клюв» Петровича был следствием длительного пребывания на сыром и часто промозглом воздухе. Ну а «красные перепончатые лапы», как уже стало всем известно из пикировки с химиком, явились результатом неудачной покраски спортивных кедов марки «Два мяча». У всех на языке вертелся вопрос: где Петрович достал такого необычного окраса битловку? Но задать его никто не решился, даже сама дама из гороно.

Вернувшись на своё место, тренер опять что-то прошептал на ухо соседке. Её лицо ещё более зарделось и приобрело цвет спортивных кедов нашего награждённого. Машинально взяв грамоту из рук Петровича, соседка стала нервно обмахиваться ею, как веером.

Тем временем дама продолжала докладывать о повышении среднестатистической отметки по школам города.

Петрович, несколько раз посмотрев на часы, резко встал:

– Пардон, товарищи, но мне срочно нужно бежать в детсад забирать детей. У меня их четверо. И все мальчики, – зачем-то добавил он. – Эдуардычи…

Не успела представитель народного образования отреагировать на незапланированный спич, как Петрович, мелькая своей яркой обувкой, молнией выскочил за дверь.

Минуту стояла тишина, после чего учитель химии произнёс:

– Вот что значит спортивный дух и регулярная тренировка! Это вам не «аш два эс о четыре»!

Мода на красное развивалась медленно. Сначала появились красные носки. В конце шестидесятых носить их считалось большим шиком.

Пятнистые футболки появились позднее, в семидесятые. Ушлые «цеховики» белые футболки бросали в чан с кипящим красителем, предварительно завязав на них множество узлов. На месте развязанных узлов появлялись узорчатые пятна. После этого «фирменный» товар пятикратно поднимался в цене, принося немалый доход. Однако мода на него довольно быстро прошла. Образовалась длительная пауза. Но в начале 90-х появились малиновые пиджаки. Именно в них облачились представители криминального и делового мира.

И наконец-то новый, XXI век «вспомнил» Петровича!

Все, кто хоть немножко уважал себя, стали носить обувку именно в стиле «а-ля Петрович». Это могли быть и красные туфли, и оранжевые мокасины, и розовое нечто без каблука, но больше всего, конечно, полюбились красные спортивные кроссовки всех оттенков. Кеды ушли в прошлое. Причём такие кроссовки уже не считалось зазорным носить с элегантным костюмом. Это стало принадлежностью дресс-кода участников богемных вечеринок и деловых раутов. И если ты, не дай бог, надел с костюмом дорогие ботинки из крокодиловой кожи – это считалось уже моветоном.

Красные кроссовки! Они открывали двери в любые престижные клубы и самые респектабельные заведения, являясь метой эпохи, универсальным кодом и паролем.

Я встретил Петровича через много лет, постаревшего, поседевшего. Бывший тренер стоял в стоптанных нечищеных ботинках неопределённого цвета, да и сам был под стать ботинкам – помят и будто покрыт пылью минувшего. Он меня не узнал. Помнили ли его ученики? Трудно сказать.

Тем не менее, сам того не ведая, никому не известный Петрович стал в один ряд с самыми известными законодателями моды. Жаль, его имя – PETROVICH – не выбито на подошве канувшего в Лету времени.

Символ эпохи

Шёл 1987 год от Рождества Христова. В те приснопамятные времена я, бывало, наезжал в Москву. И поскольку место моего постоя находилось близко от ВДНХ, то я, не утруждая себя долгой ходьбой, довольно часто наведывался на Выставку, где главенствовал сталинский ампир во всей его красе и помпезности.

На главном входе обязательно проходишь через центральную арку, напоминающую Бранденбургские ворота. Пройти на выставку можно было по билетам, хотя иногда вход был свободный. По каким законам действовал этот пропускной режим, трудно сказать. Возможно, всё зависело от политико-экономической ситуации в то или иное время. В упомянутый мною год «бранденбургские ворота» пропускали граждан Страны Советов свободно. Оставалось всего пять лет до краха империи, но никто ни сном ни духом не ведал о том. Народ валом валил в павильоны ВДНХ хотя бы одним глазом взглянуть на то, что отсутствовало на прилавках магазинов.