Адьос, мэр! (Не)удобная жена

Глава 12. Скорее всего

Прильнув к двери спальни, я слышу, как Эрик выпроваживает мать, точнее, как она шуршит в прихожей.

– Больше не приходи. Похоронить я тебя похороню, но ничего кроме с тобой иметь не хочу, – ледяным тоном произносит он.

Какая жесть. Самые жуткие слова, которые можно сказать родной маме. Сильная же у него обида. Поэтому он и мне до конца не верит. Неужели постоянно ищет подвоха? Как он, вообще, собирался со мной всю жизнь прожить? Это задевает меня гораздо сильнее, чем дурацкая измена с Асей Птичкой и стриптизершами. Сколько еще мне доказывать ему свою лояльность?

– Зачем ты ее позвала? Могла ведь просто альбом забрать. Мне насолить хотела? – голос Эрика становится громким, приближается.

Я не отвечаю, замерла и стою, даже дышу через раз и медленно, чтобы негромко.

– Молодец, Светец, ты похерила мой день. Он и так говнище был.

Миссия завершена. Ха.

– Ты теперь специально пакостить будешь? Это война? За измену, которой, скорее всего, не было? Ну что за детский сад, Светыч?

Скорее всего.

Вот именно, блин. Ты сам не знаешь, изменил ты мне или нет. Значит, мог. Значит, допускаешь для себя такой вариант. Значит, бывали такие мысли.

Продолжаю держать молчание. Эрик тоже делает паузу, как будто специально дает мне высказаться, а мне нечего сказать.

– Я и так на нервах весь, – говорит он с раздражением. – Всю неделю кое-как сплю. Рейтинги валятся. Виталь кудахчет без умолку. Проверки опять пошли. Крутихин там без нас с тобой ни черта вырулить не может. И спорткомплекс ведь завтра открываем. Короче, со всех сторон обложили. За семерых работать приходится.

Ну вот и работай. Так у тебя не будет времени и сил по стрип-клубам шататься. И вообще, работа – единственное, чему ты не изменяешь.

Хочу высказать это вслух, но молчу. Совесть, наверное, не позволяет. Или все-таки обида.

Эрик бьет кулаком в стену и рычит – бесится, а потом замолкает надолго. Настолько, что я опускаюсь до замочной скважины посмотреть. И натыкаюсь на фиолетовый глаз. В нем вспыхивает торжество.

– Засек!

Гаденыш, подловил!

Я отпрыгиваю, беззвучно матерясь.

– Лаап, – тянет Эрик, тихо стучась. – Лапуль, ну, прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Просто на мать взбесился и тебя задел ненароком. Ты же знаешь, я никому так, как тебе, не доверяю.

– Ты просто никому не доверяешь, – само произносится.

Блин! Затыкаю себе рот и жмурюсь от досады.

– Тебедоверяю, – нажимает.

– Ну и дурак. Теперь у меня есть хороший мотив тебя подставить. Думаешь, я только по мелочи пакостить умею?

Эрик вздыхает.

– Да, я так думаю. Именно поэтому ты моя жена. Я тебя знаю, ты не подлая.

– Твой отец наверняка тоже думал, что знает твою мать.

– Светыч!.. – он сотрясает дверь кулаком.

Я скрещиваю руки. Эрик замолкает.

Во мне кипит злорадство. Оно жгучее, но мне нравится, что ему больно. Потому что до этого он мне столько ран нанес, сам того не сознавая. Я пять лет считала, что влюблена в него безответно, терпела его любовниц, переписывалась с ними вместо него, выбирала им подарки, потом слушала, как он удовлетворяет в кабинете этих чаек, мечтая оказаться на их месте однажды, а когда, наконец, дождалась, то получила очередную пощечину по своей наивной роже.

Злорадство быстро сменяет резь. Соленая, горькая, кислая. Паршивая до тошноты.

Ничего я до сих пор не заслужила и не заслужу, видимо. Эрик никогда мне до конца не доверял. Стоило это понять, еще когда мы брачный договор подписывали. Тогда мне казалось это нормальным, ведь все богачи желают защитить свое состояние, а учитывая мнительность Эрика, я только рада была развеять его тревогу. А теперь понимаю, что защищаются от врагов. От тех, в ком не сомневаются, никакая страховка не нужна. То есть Эрик с самого начала видел во мне опасность. Даже когда влюбился, даже когда признался в своих чувствах, даже когда мы зачали ребенка. Или, скорее, потому что никогда и не влюблялся по-настоящему.

Значит, и потерять меня Эрик боится только потому, что я – ключ к его репутации порядочного семьянина. А после выборов что будет? В какую ловушку я себя загнала?

Вся жизнь куда-то катится, разрушаясь по пути. Осколками отваливаются важные ее части. И такое ощущение настигает, что я никогда ее потом не соберу обратно. Потеряются крупицы, но связь уже будет не та. Ткань моего мироздания останется в дырах, как и сердце. Сплошь решето.

– Свет, – уставший голос за дверью возвращает меня обратно в спальню.

Здесь темно. Очертания мебели заполняют пространство: огромная кровать посередине, туалетный столик у окна, диванная зона в правом углу. Из-под двери в гардеробную пробивается желтый свет. Смотрю на все как будто не своими глазами, как будто и не моя это спальня вовсе. Все какое-то чужое. Хотя… наверное, так и есть. Это все Эрика, а я здесь – гостья, пока хозяин добр.

– Вот держи, это фото того однокурсника, Крота, – под дверью пролезает фотография, выцветшая, полароидная. Я поднимаю ее и включаю свет.

На фото Эрика за плечи обнимает веселый паренек в синей мантии со шляпой-академкой и дипломом. Лицо самое обыкновенное, словно я таких тысячи встречала на улице. Из выдающегося только татуировка на шее, которую, разумеется, на фото не разобрать.

Сзади на фотографии нет никаких надписей. Подсказок не прибавилось.

– Я дал задание Горяеву пробить его по нашей базе, – говорит Эрик. – Авось-тогось, найдется.

Хм. Я тоже решаю пробить это фото. Собственной базы у меня нет, зато есть поиск по картинкам. Нужен только сканер и интернет.

Без промедлений я открываю дверь и, игнорируя Эрика, иду в конец коридора.

– Свет? – долетает в спину.

Я врываюсь в кабинет, отчего-то нервничая. Предвкушая скорую развязку, хотя понимаю, что результат может быть неудачным. Этот Крот, как и Эрик, мог давно забыть свои старые фотографии, не выкладывать их в сеть или вообще не иметь профиля в социальных сетях, но надежда умирает последней.

Сев в огромное кресло из красной кожи, я включаю компьютер и вместе с ним принтер 3-в-1. Фотографию сразу кладу на сканер и захлопываю крышку громко. Она сама слетает с дрожащих пальцев. Пока все загружается, кручусь в кресле и разглядываю стеллажи с книгами, лишь бы не смотреть на угрюмого Эрика, перекрывшего выход.

– Что ты делаешь? – фиолетовые глаза следят за мной внимательно.

Все ждет, когда я чего-нибудь вытворю?

– Не бойся, пакостить пока не собираюсь.

– А что тогда?

– Сейчас увидишь.

Я сканирую фото и загружаю его в поиск по картинкам. Он выдает мне миллион результатов и на первом месте точно такое же фото.

Аллилуйя! Как удачно, что этот Крот – активный сидок в социальных сетях.

Фото выложено на иностранном сайте и ведет на профиль некоего Semeryakov Denis.

– Вуаля! – улыбаюсь победоносно, глядя на Эрика. – Пока твой Горяев растелится.

Он хмурится и шагает ко мне, держа руки в карманах брюк. А потом цокает, глядя на аватар Семерякова.

– Ого, Крот, в натуре, – и перехватывает мышку. – Светок-молоток, ниче ты прошаренная.

Смеется Эрик и чмокает меня в макушку.

– Эй, не забывайся! – отталкиваю его и откатываюсь подальше. – Напиши ему лучше.

По ссылке мы автоматом зашли в уже зарегистрированный профиль Эрика. Это его официальная страница для иностранных партнеров и прессы.

– Ага, щас, – Эрик растирает руки, будто готовится к долгому и упорному печатанию. И уже через минуту показывает мне черновик сообщения. – Вот так?

«Здарова, Крот. Это Немец, узнал? В курсе, наверное, какой скандал со мной прогремел? Я ищу тех, кто меня подставил. Я после паба ваще нихрена не помню. А ты помнишь? Позвони как сможешь. Мне нужна правда. Очень надо. Жду».

– Хорошо, – киваю, и Эрик отправляет сообщение.

Мое сердце выдает барабанную дробь, словно вот-вот, сейчас, свершится что-то судьбоносное. Прилетит сообщение – хорошая весточка, которая докажет, что мой муж мне не изменял, что он не мудак и я могу ему доверять дальше.

Но ничего не происходит. Сообщение даже цвет не меняет – не прочитано.

– Он, походу, в горах сейчас. В сети неделю не был. Видимо, на Алтай сотовые вышки не завезли, – поясняет Эрик.

Я смотрю на экран. Действительно. Все предвкушение скорого чуда разваливается, и снова накрывает тревожной тоской.

Эрик возвращается на страницу Семерякова, и мы молча изучаем его несложный профиль. Он, в самом деле, живет за рубежом и владеет фирмой по строительству коттеджей. На фотографиях всегда один, то там, то сям, в туристической экипировке. Очевидно, любитель походов. Есть отдельный альбом с названием «Былое», а там детские, школьные и вот студенческие отсканированные фото. Эрик на фото не отмечен, просто подписан, как «брат».

На следующем фото с ними девушка. Красивая. Светится. Оба ее обнимают, но к Эрику она стоит плотнее, они буквально бока друг другу трут, а вот Семеряков – чуть поодаль. Вне всяких сомнений, это бывшая девушка Эрика. Может, даже его первая любовь, о которой он мне, естественно, не рассказывал.

Что ж, спрошу.

– А она кто? Ее помнишь?

Эрик приглядывается и улыбается.

– Это Люба Краснова, тоже однокурсница наша.

Хм. Люба. Краснова. То есть имени друга своего он не помнит, а эту прошмандовку запомнил хорошо. С первого раза вспомнил. И имя, и фамилию. И отчество, небось, тоже помнит. Как подозрительно.

– У тебя с ней ничего не было?

– Светыч, ну ты че? Ревнуешь, что ли? – он пытается ко мне наклониться, но я вовремя отъезжаю. Эрик вздыхает и выпрямляется.

– Так было?

– Ну было, да ничего серьезного. Выпустились и разбежались. Больше я ее не видел. Знаю только, что она за Крота как раз замуж вышла.

Он кивает на экран, посмеиваясь.

Хм.

– Следил за ней?

– Светыч, – Эрик косится на меня со всем скепсисом, на который способен. – Ты меня как будто совсем не знаешь.

А может, так и есть, совсем не знаю…

– Как ты тогда узнал, за кого она там вышла, если вы не общаетесь?

– Мы как-то переписывались первые годы после универа. Она хвасталась их свадьбой.

Какие интересные формулировки он использует. «Хвасталась». Может, это не она хвасталась, а Эрику было завидно, хотелось быть на месте жениха?

Впрочем, по голосу не похоже, что его как-то задевает ее замужество, да еще за другом, пусть и давнишним. Может, я себя уже накручиваю? Дело ведь двадцатилетней давности. Подумаешь.

Зато меня начинают терзать сомнения, что этот Крот сможет нам поведать что-нибудь важное. Вряд ли сам в курсе и замешан во всем этом деле. Люди Коршунова точно не могли на него выйти. Как они о нем узнали бы, если даже Эрик его толком не помнит? Тем более он живет за границей уже много лет.

Да и чем они могли его подкупить? Здешняя политика ему явно неинтересна. На нищеброда этот Крот не похож. Путешествует по миру регулярно, и виды из номеров такие, что на эконом никак не тянут. Явно при бабле.

Мда, походу, надеждам моим уже пора помирать. Но я все равно жду ответа. Может, этот Крот хотя бы знает, почему Эрик ничего не помнит. Вдруг что-нибудь видел.

Или Эрик, на самом деле, все помнит? Просто сам накосячил, поддавшись больным воспоминаниям о первой любви, напился и ушел в загул, а наутро решил убедить всех в том, что его подставили? Могло же такое быть? Он меня уверял, что и лиц не помнит всех красавиц, которых перецеловал за жизнь, а Любу Краснову вот помнит.

Червь ревности роет сердце. Скоро в нем будет сквозной туннель, и всю мою любовь из него сдует к чертям, ведь чем больше я узнаю об Эрике, тем больше сомнений возникает.

– А на сколько он уехал, не говорил? – спрашиваю, чтобы дать себе хоть какой-то определенности, а то душа не выдержит.

– На две недели вроде.

Эрик тоже недоволен, все смотрит на профиль Семерякова, будто заклинает его ответить скорее или наоборот.

– Хорошо. Ждем, – выдыхаю я и поднимаюсь.

Эрик перегораживает мне проход. Руки держит в карманах, но я все равно выставляю ладони, рефлекторно. Он замораживает меня взглядом на месте. Фиолетовый становится горьким.

– Ты даже не попытаешься меня простить? Если вдруг… – поджимает губы.

К чему эта подготовка? Друг еще не ответил, а Эрик уже сдался?

Я сверлю его молчанием, потому что сама не знаю. Это слишком больно. Я и так пять лет унижалась, бегала за ним, как собачонка, вечно отвергнутая и все равно ищущая внимания своего хозяина. Толком и сказкой насладиться не успела, как все опять обернулось кошмаром.

Если подставы не было, то Эрик меня тупо использовал, как благопристойный фасад для своей кривой натуры и свободной жизни. Я – картонная ширма, защищаю его от нападок публики и закрываю ту грязь, что он творит в привате со всякими чайками. Эрик так ненавидит мать за то, что она использовала его отца, а сам меня точно так же… Дурное влияние матери он, видимо, с молоком впитал. Стал циником, бессердечным и алчным. На все готов ради своих целей.

– Мы ведь любим друг друга. И у нас будет дочь, – не настойчиво, мягко, с вложенным заранее сожалением говорит Эрик.

– Любим? – цепляюсь и усмехаюсь. – Если ты, чуть напившись, готов кинуться на любую подставную задницу, то какая это любовь?

Эрик не уводит взгляд, но ответить ему нечего. Я ищу в его глазах этот ответ, а там лишь посеревшее сожаление.

Мы ведь и года не женаты, а он уже поддался своим низменным желаниям и променял меня на одноразовых шлюх. Всего-то напился. Я еще понимаю, мы бы лет двадцать в браке прожили, оба устали друг от друга, ему бы захотелось разнообразия и молодого тела, как это бывает у мужчин, но блин! У нас с ним и так разница в пятнадцать лет, и он все равно нашел себе более привлекательных чаек среди моих сверстниц.

Хотя… при чем здесь годы брака? Независимо от срока измена остается изменой. Она значит отвержение, да еще грязное, за спиной, даже если потом становится известной. Это гнусно. На любой стадии отношений.

– Ты, возможно, и не способен ни на какую любовь, – заключаю с обидой. – Может, в этом и нет твоей вины. Мать сломала тебя еще в детстве. Но это не дает тебе права делать больно другим. Не умеешь любить, не люби.

– Но я люблю, – произносит с нажимом Эрик, кривя лицо. – Как умею. Прости, мне не на ком было учиться до тебя, потому что ты первая и последняя моя любовь. Других я не знаю. Да, моя любовь неидеальна, как и я сам, и что теперь? Я все равно это чувствую, как бы ни хотел ничего не чувствовать. Я ведь пять лет пытался тебя не любить. Не получается.

– Любить у тебя тоже как-то хреново получается, – выжимаю из глотки со спазмом и семеню к выходу, подгоняемая неспокойным сердцем.

Глава 13. Фантомная боль

В ванной я запираюсь надолго. По привычке больше всего внимания уделяю ножкам, ведь Эрик их любит. Натираю, намываю, массажирую. Злюсь на себя за угодливость. Разбиваю пенку и погружаюсь в мыльную воду с головой.

Какого хрена я до сих пор для него стараюсь?! Он все равно сейчас не может ко мне прикасаться. Я же сама ему запретила. Ох…

Десять секунд без дыхания – и гнев отступает. Выныриваю и делаю глубокий вдох. Пенка пахнет персиками, как в детстве. Обожаю.

Горячая ванна меня расслабляет. Впервые за долгое время успокаиваюсь. Играюсь с пузырьками. Пью безалкогольное вино. Слушаю релакс-музыку без слов. Кайф.

Пара часов пролетает незаметно. Только когда вода остывает полностью, я вылезаю и накидываю на голое тело любимый халат. Он шелковый и легкий, приятно ложится на кожу. Особенно мне нравится, что ничего меня в нем не сковывает.

Эрика не слышно и не видно. Дверь в кабинет закрыта, но полоска света просачивается в коридор. Очевидно, работает. Пользуясь шансом, я заглядываю на кухню – альбом так и лежит на столе. Хватаю его, озираясь, как воришка, будто реликвию из музея краду, и смеюсь в голос. К моей удаче, никто не реагирует. Эрик, видимо, очень погружен в работу. Впрочем, как и всегда.

Меня это задевает. То, что у него есть страсть по жизни – работа, будь то бизнес или политика, а остальное – преходящее. Это для меня он главное, а я для него что? Как минимум пять лет до моего увольнения он мог спокойно держать свои чувства при себе. Да, пошлил иногда, но ни намека на что-то серьезное себе не позволил. Спохватился, только когда реально чуть меня не потерял. Но когда я есть, рядом и за него, ему как будто бы нормально. Даже сейчас, когда от нас, как от семьи, осталась одна фикция публики ради. Я тут ножки натираю в ванной, даже если бешусь на него, а Эрик работает себе в кабинете как ни в чем не бывало.

Первая и последняя любовь.Хм.

Красиво стелет. Эрик всегда умел уговаривать и убеждать людей, будь то сотрудники, бизнес-партнеры или избиратели. Ораторство у него развито хорошо: говорит ровно то, что все хотят услышать. И я ж, как чебурашка, уши развесила и тоже этому поддаюсь, волей или неволей.

Сердце ноет, словно его зашивают острой леской. Я даже сжимаюсь от фантомной боли. Она пока не физическая, но душевный спазм захватывает меня на целую минуту. Прижимаю альбом к груди, дышу через раз, усмиряю обиду.

В спальне меня ждет тишина, темнота и холодная постель. Включаю ночник, залезаю под одеяло и принимаюсь листать фотоальбом.

Маленький Эрик, деловой пухляш с челкой, меня умиляет. С детства его наряжали в костюмы, рубашки и галстуки. Практически на всех фотографиях он именно такой, в форме. И я начинаю понимать его нелюбовь к чересчур деловым костюмам. Обычно Эрик ходит в джинсах и рубашке. И лишь став политиком, перешел на костюмные брюки. Однако до пиджака и галстука все равно не дорос. Кажется, уже никогда не дорастет. Тяга к свободе сильнее.

Я улыбаюсь.

На всех ранних фотках Эрик обычно в объятиях матери, отца почти не видно. Он начинает мелькать где-то со школьных лет. И постепенно забивает всю ленту. То они хвастаются добычей – здоровенным сомом, которого десятилетний Эрик едва держит на руках, то катаются на квадроциклах по хвойному лесу, то смотрят на город через стеклянный пол небоскреба. Эрик корчит рожицы, отец ему подыгрывает. Они как две капли воды, точнее, Эрик – маленькая копия своего отца. Даже глаза у обоих фиолетовые, только у Эрика они чуть насыщеннее, как будто мутация закрепилась и усилилась.

Может, у нашей дочери они получатся совсем-совсем сиреневыми? Она будет красавицей!

Как мы будем воспитывать ее порознь? Неделя через неделю? Месяц через месяц? Или папа по воскресеньям? Как у таких детей потом с психикой? Биполярка не развивается? Ох…

Меня воспитывала только тетя Зина. Я как-то выросла без отца. И даже без матери настоящей. Не помню их вовсе. Не сильно страдала, потому что не знала, что должно быть иначе, пока не подросла. А если бы у меня папу каждую неделю отнимали или, точнее, давали его всего на пару выходных, я бы, мне кажется, каждую неделю испытывала жуткую печаль. А так нет его и нет. И не думаешь о нем. Но лишать Эрика права общаться с дочерью… Хотя чего я переживаю? Если правда вскроется, то ни я, ни на наша дочь этому цинику, скорее всего, нужны не будем. И дилемма пропадет сама собой. Чего я терзаю себя сейчас?

Листаю дальше.

Чем Эрик становился взрослее, тем реже обновлялся фотоальбом. Только стандартные: фото с кубком на каком-то спортивном мероприятии, Последний звонок, выпускной. На этих фото рядом с Еленой Романовной уже другой мужчина. И даже на фото видно, как Эрик старается от него оградиться, стоит в сторонке, не смотрит на него и на лице странное напряжение. Зато Елена Романовна озарена радостью. Я нахожу среди прочих парочку фотографий, где только она и ее новый муж. Оба выглядят счастливыми.

Наконец, добираюсь до студенческих фото, которых всего несколько: Эрик с однокурсниками, в академических шляпах и мантиях в разных локациях и позах то у таблички с названием университета на крыльце, то в пышно убранном зале, то за фуршетом.

Есть отдельная фотография с Любой Красновой в обнимку. Оба светятся. Мой мозг дорисовывает им нимбы в форме сердец, которые сплетены друг с другом, как обручальные кольца.

Первая и последняя любовь. Ага.

Неужели такой видный мужчина, как Эрик, впервые влюбился по-настоящему только в зрелом возрасте, под сорокет? Я ж не белая нимфа, сражающая всех своей красотой наповал. Нет во мне ничего особенного. А в Эрике как раз есть… С трудом верится, что ни в подростковом возрасте, ни в студенчестве у него гормоны не играли. Все же люди одни и те же стадии развития проходят. По-любому первая любовь у него уже тогда была, и, возможно, она Люба Краснова и есть.

Зачем врать? Я же понимаю, что брала его зрелым мужиком, а не пятнадцатилетним шкетом, предполагала, что у него были женщины до меня, не только шлюхи, но и нормальные… Как минимум многоразовые. Если бы честно все рассказал, что вот любил Любу, а она взяла и замуж вышла за Крота, разбила сердце, оставила рану, все дела, я ж поняла бы, разумеется. Нет ведь, обязательно лить в уши надо, что ты моя первая и последняя любовь и бла-бла-бла.

Вот как ему верить, когда даже дважды два не сходится?

Еще раз просматриваю студенческие снимки.

Крот среди прочих мелькает пару раз. Не очень понятно, лучшим он другом был или так, знакомец. На фото они все друг с другом обнимаются, как закадычные друзья. Счастливы, видимо, были, что отучились.

А потом все – четверть альбома осталась незаполненной. И во мне тоже остается какая-то пустота.

Эрик мне никакие свои старые фотографии раньше не показывал. Он вообще не любит сниматься, хотя по интернету много его разных снимков гуляет. И наш семейный фотоальбом мы создать пока не успели. Но я уже думала об этом. Планировала сделать фотосессию с малышкой. Распечатать свадебные фото и добавить их в альбом, а потом его пополнять совместными путешествиями, семейными торжествами и обычными прогулками. Я уже так привыкла мечтать об этом, о счастливой и крепкой семье, что ничего не имея, все равно болезненно с этим расстаюсь.

Если никакой подставы не было, то эти мечты навсегда останутся мечтами, а моя дочь будет расти в непонятно каких условиях. И это больнее всего.

Я с хлопком закрываю фотоальбом, откидываю его на тумбу и закутываюсь в одеяло с головой. Отмокнув в ванной хорошенько, быстро погружаюсь в сон. Сумбурные мысли и воспоминания носятся в сознании, едва осязаемые, просто кадры в быстрой перемотке. Все давние и недавние переживания, лица, вспышки камер. Я, сидящая на электрическом стуле, в центре огромного конференц-зала с золотыми шторами. А вокруг толпа, как в Колизее, которая показывает большие пальцы вниз, то есть решает меня казнить.

Передо мной на арене Эрик. Под музыку, которую я не слышу, но чувствую, он снимает с себя рубашку медленно, пуговица за пуговицей, интригуя каждым движением, но особенно глазами. В них раскрывается глубина, манящая меня сиренами. Их музыка вливается в вены и плавает в крови, как афродизиак, будоража и душу, и сердце, и плоть.

Из-под рубашки выступает упругая волосатая грудь. Эрик ей играет, как стриптизеры, поднимая по очереди. Потом показывает пресс, тоже постепенно, кубик за кубиком. Я проваливаюсь жадными глазами в каждую выемку между ними и скатываюсь по косым в самый пах.

Чувствую маленький ток на кончиках пальцев. Щекотливый и нежный, как прикосновения бабочек. Они порхают в моем животе, вибрируя и меня заставляя. Щекотка поднимается выше, с пальцев на пятки, затем по напряженным икрам и бедрам, касается клитора и выплескивается в трусики. Что-то влажное и упругое поглощает меня. Ласково так, мягко, но настойчиво. И я отдаюсь. А ему мало, оно напирает, жаждет больше и сильнее меня разогревает. Теперь мне щекотно везде: и в ногах, и в низу живота, и в груди. Желание волнами наливается и вытекает.