И тут случилась война

Уважаемый читатель!

Эта книга о войне, о детях, переживших ужасы и страдания, боль и разлуку. Дети войны – так сейчас записано в удостоверениях уже глубоких стариков. Дети войны – они называют себя сами. А задумывался ли ты, читатель, когда-нибудь, что это такое – Дети Войны? Со времени последней ужасной войны, развязанной фашистской Германией и унесшей более 20 миллионов жизней нашей многострадальной страны прошло уже 70 лет, а значит, тем, кому в начале ее было 6-10 лет, сегодня под 80 и за 80. И они смогли прожить эту войну и выйти из нее победителями. Эти жуткие четыре года, которые шла война, научили этих детей ценить каждую минуту собственной жизни. Война заставила 6-летних детей встать во главе семьи, пятнадцатилетних мальчишек и девчонок – отправиться на заводы и фабрики, а семнадцатилетних идти на фронт умирать. Это был их вынужденный выбор, ибо другого выбора их детство им не предоставило. Они так, по-детски, защищали свою Родину. Эти дети очень рано повзрослели, т. к. их детство было беспощадно украдено теми, кто, видимо, забыл, что сам был ребенком, кто забыл, что самое ценное, для каждого человека – жизнь и что никто не вправе лишать ее. Кто эти нелюди? Есть ли у них сердце, душа, страх перед Богом? Способны ли они к состраданию? Эти вопросы так и останутся риторическими, потому что нет на них однозначного ответа.

В памяти каждого человека навсегда остаются впечатления его детства. В памяти детей войны остались только война, голод, холод и жуткое желание выжить, всем врагам назло.

Что же такое – Война? Сколько боли, горечи, одиночества и смерти приносит она человеку? Неужели человек рожден для войны? Вопросы, вопросы, вопросы… Зачем человеку рождаться для разрушения? Человек рождается в любви и приходит в этот мир для познания, созидания и любви. Любви к родителям, детям, друзьям, Богу. Война противоречит нашему рождению. Она отторгает любовь. Она умерщвляет жизнь. Но жизнь всегда побеждает смерть!

Рассказы, представленные в этой книге, – реальные истории, записанные со слов моих родителей, моих близких родственников, которым довелось пережить и испытать все тяготы и лишения Великой Отечественной войны 1941–1945 гт.

И тут случилась война

Старая, раздолбанная подвода то и дело погружалась в размокшую, ухабистую дорогу, застревая в глубоких выбоинах, залитых доверху водой. Не прекращающийся неделю дождь не давал уснуть младенцу на руках совсем еще молодой женщины, бежавшей от ужаса войны вместе с мужем и еще тремя малолетними детьми. Полудохлая кобыла из последних сил вывозила телегу из ям, а глава семейства, суровый крепкий мужчина с землистым цветом лица и глубокими впадинами на щеках, время от времени прикрикивал на нее, когда та замирала на секунду перед очередным ухабом. Старшие ребятишки спали, невзирая на моросящий дождь и сырую погоду, укрывшись брезентовой тканью. И ни одна яма не могла пробудить их от усталости, накопившейся от длительного пребывания в пути. Отец семейства восседал в начале подводы, держа в обеих руках поводья и устремив тяжелый взгляд в горизонт, выискивая верный путь, ведомый только ему одному. Осень 1941 года выдалась ранней и дождливой. Война подступала все ближе и ближе к городу. И, как только танковые бригады фашистов появились на окраине Орла, глава семейства, не раздумывая, побросал необходимую утварь в телегу, запряг кобылу, усадил в неё семью и отправился в лес, дабы спасти своё, родное. Мысли о войне рождали в нем противоречивые чувства. Он, молодой, крепкий мужчина, не восстал против войны, а бежал от нее. И тут же находил себе оправдание, что бежал не из трусости и не по собственной воле, сама жизнь вынуждала это сделать ради самого сокровенного, что у него было. Ради четверых детей и жены. Не будь их, защищал бы он свою Родину вместе с такими же молодыми парнями, коих десятки, сотни тысяч ушли на фронт. И только мысли о детях, жене и их будущем оправдывали его решение. Семьей он дорожил. Жену и детей любил. И не допускал мысли, что кто-то или что-то может её разрушить. И даже война не способна это сделать. Возможно, таким отношением к семье он был обязан своим родителям, которые чтили и хранили семейные традиции своих предков. А возможно, и своему детству, в котором он повидал и детдомовских бродят, и сирот, живущих по соседству в подвалах. В те предвоенные времена много осиротевших детей бродяжничало, скитаясь по городам и весям нашей необъятной страны, в поисках лучшей доли. Как бы там ни было, но, ещё, будучи юнцом, дал он себе клятву, что когда женится и родит детей, его отпрыски ни когда не будут испытывать лишения и тяготы жизни. И, тут случилась война.

Мокрый, продрогший, но не сломленный, мужчина умело управлял подводой. Он знал, что там, в глубоком лесу, его ждёт совершенно другая жизнь, полная лишений и страданий, и единственное, что согревало его душу, это то, что семья была с ним, и она была свободна. На горизонте появилась первая гряда деревьев. Глава семейства натянул поводья, дабы придать ходу кобыле, она взвизгнула, но ход не изменила. От её взвизга пробудились дети.

– Тять, а тять, чё это, бомбят? – спросил старший ребёнок, восьми лет от роду.

– Не, Иван, не бомбят. Вишь, кобыла прихрамывает, той она фыркнула, – ответил отец.

– А,далече нам ещё?

– Нет, сына, вона, вишь, деревья спереди, туды мы.

Леса на Орловщине были густые и непроходимые и для местного знатока представляли идеальное убежище. Дождь потихоньку начал отступать. Подвода въехала в лес. Дневной свет проникал сюда крайне затруднительно, кроны деревьев были раскидистые и мощные. Дети, прижимаясь друг к другу, своими тщедушными телами, задрожали. Не то от страха, не то от холода.

– Фёдор, чего-то зябко и боязно тута, – запричитала женщина.

– Не боись, Матрона, я рядом, а стало быть, все хорошо, – успокоил её глава семейства, и продернув поводья, тут же добавил: – Ну, пошла, плюгавая. Не бойтесь, дитятки, я от вас никуды, я жо ради вас и приехал сюды, ежели б не вы, то взял бы ружжо да пошёл немца лютого бить, – грубым и утвердительным тоном сказал Фёдор.

– И я с тобой пошёл бы, тять, – выпалил старшенький, Иван, приподнялся над телегой, сложил руки в автомат-пистолет и прокричал: – Тра-та-та-та-та.

– А ну, цыц, сядь, Иван, смотри ты, какой вояка отыскался, лес тишину любит, нечего его будить, – в приказном тоне пробасила Матрона.

Голос у неё с детства был тяжёлый и грубый: видать, от отца достался. Он у неё был моряком, командовал в Первую мировую сторожевым. После войны вернулся и стал пить, запойно и безбожно. Долго Матрона это терпеть не смогла и сбежала к бабке своей под Орёл. Так и росла она у бабки до шестнадцати. И, возможно, и дальше бы все так шло, но помогать надо было по хозяйству, бабуля уже была слаба. И устроилась Матрона, в свои шестнадцать с небольшим хвостиком, в коровник, находившийся недалеко от дома, и стала там трудиться. Через два года бабушка её померла, Матрона продала дом, собрала свои пожитки и отправилась из района в город, в Орёл. Устроилась на машиностроительный завод Медведева, в отдел кадров, поступила в вечернюю школу. Поселилась в общежитии от завода, завела себе новых подруг. Так и жила, днём работала, вечером училась, а по выходным с подругами гуляла. И в один прекрасный вечер в городском саду, на танцплощадке, повстречала своего Фёдора. Он её защитил от назойливых ухаживаний городской шпаны. Был один фрукт, который добивался её расположения, и, приметив её на танцплощадке, тут же взял дело в оборот и стал усердно домогаться её на танец. Отказы на него не действовали, и тут появился он, Фёдор, крепко сложенный, спортивный и подтянутый молодой человек, с землистым цветом лица и глубокими впадинами на щеках. Он вежливо попросил надоедливого кавалера не приставать к девушке, кавалер ретировался, а Фёдор предложил Матроне прогуляться по саду. Прямо так и сказал:

– Пойдём отсель, тута неспокойно, глядишь, наведет шпаны этот ухарь, горя потом не оберешься.

В Фёдоре чувствовалась сила, такая природная, животная, кулачищи были, словно гири, большие и тяжёлые, а лицо, казалось, высечено из гранита. Глаза выражали уверенность, и когда Матрона в них взглянула, она без колебаний согласилась. Они вышли с танцплощадки на зависть подругам и назло злопыхателям, и направились по аллее вглубь сада. Сколько длился их первый вечер знакомства, она не запомнила. Он был бесконечно долгим, они гуляли по парку, рассказывая друг другу свои воспоминания детства, смеялись по поводу и без, пока горизонт не зардел первыми лучами солнца. Фёдор проводил Матрону до общежития, пожал ей руку, взглянул в её большие серо-голубые глаза и произнёс полушепотом:

– Ты, Матрон, на танцульки-то эти не особо ходи, всякие шалопаи есть, дабы не искушать судьбу.

– А с тобой ежели я буду ходить, не страшно? – спросила Матрона.

– Со мной-то? – переспросил Фёдор. – Со мной не страшно, вся эта шпана меня чурается, я их с малолетства гоняю по задворкам.

– Ну, Фёдор, жду тебя через неделю, пойдем на танцы вместе, ежели ты не против? – нежным томным голосом пробасила Матрона.

Фёдор на секунду замешкался, землисто-серое лицо стало пунцово-красным, и голос едва сдерживал волнение:

– Я вот тоже хотел тебе это предложить. Его немного деревенский акцент на букву «о» придавал голосу определённый шарм.

– Тоды на том и порешим, – ответила Матрона, резко потянулась к Фёдору и поцеловала в щеку. После пристукнула каблучками и скрылась в дверях общежития. По коридору, дошла до своей комнаты, вошла внутрь, и, не снимая платья, упала в кровать. От ночного гуляния она мгновенно погрузилась в объятия Морфея. Ей снился Фёдор, его волевое лицо с впадинами на щеках, крепкие натруженные руки, сжимающие её упругое молодое тело, жгучие черные глаза, и щетина на лице, которая слегка покалывала её губы, целующие Фёдора.

Всю неделю Матрона была загружена работой. Завод совершенствовался и требовал новых рабочих и инженеров. И молодая страна, взяв курс на модернизацию и индустриализацию своего хозяйства, взращивала, обучала и воспитывала ускоренными темпами молодых квалифицированных специалистов. Но каждый рабочий день её был наполнен им, Фёдором. Мысли о нем занимали все её свободное время. Она влюбилась, влюбилась, словно по мановению волшебной палочки, с первого взгляда. Ещё, будучи подростком, Матрона читала романы, в которых авторы повествовали о любви с первого взгляда, но в то время ей казалось, что такая любовь возможна только на страницах книг. Она даже представить не могла, что пройдёт совсем немного времени и она, подобно героине одного из романов, встретит свою любовь. Подруги её очень скоро заметили общую рассеянность и мечтательность Матроны. Она допускала ошибки в формулярах сотрудников, а иногда и вовсе их не заполняла. Ближе к выходным начальник отдела кадров вызвал к себе Матрону:

– И что это у вас, Матрона Ивановна, столько брака в работе, не иначе ваше внимание рассеянно, – поинтересовался он. И тут же добавил: – Впереди выходной, у вас есть время, чтобы все исправить, в противном случае я вынужден буду ходатайствовать перед директором завода о переводе вас на другую должность и даже другой отдел, где сейчас требуются рабочие руки, а не головы. Знаете ли, возможно, не всем дано работать с документами, кто-то и со станками управляться должен. Уяснили?

Матрона молча кивнула.

– Ну, коль так, потратьте этот день на исправление всех недостатков. Все, можете быть свободны.

Она вышла из кабинета, едва сдерживая слезы. Когда вернулась на рабочее место, подруги уловили её настроение и не преминули расспросить о разговоре. Выслушав ее до конца, соседка по комнате Лида, предложила ей свою помощь:

– Не дрейфь, подруга, я приду, помогу тебе, к вечеру управимся, пойдёшь ты на танцы со своим Фёдором. Ну, девчата, поможем нашей красавице? – Лида обратилась к окружившим Матрону девушкам.

– Поможем, где наша не пропадала, – дружно ответили подружки.

– Ой, девчата, ну что вы, а если начальник прознает? Что я ему скажу? – поинтересовалась Матрона.

– А чёй-то он прознает, мы ему не скажем, да и ты не проговоришься. Верно? – спросила Лида.

– Верно-то оно верно, а коль прознает? – засомневалась Матрона.

– А хоть и прознает, что же это, мы своей подруге помочь не можем? Мы же комсомолки.

– Да, мы, если надо, до парткома дойдём, мы за тебя горой, Матрона.

На следующее утро Матрона и подруги пришли в отдел кадров и стали проверять все формуляры, которые она же всю неделю заполняла. Работа спорилась, Лида с подругами находили ошибку, а Матрона тут же своим почерком переписывала формуляр. И уже к пяти часам вечера все недочёты были исправлены. Расправив плечи, затёкшие от долгого сидения, она поблагодарила подруг:

– Спасибо вам, мои дорогие, без вас бы я тут застряла надолго. Айда в общагу, я сейчас борща наварю, устроим себе праздник живота.

И дружная девчачья компания направилась в сторону общежития, где проживала Матрона. По пути они зашли в продуктовый магазин, купили все необходимое для приготовления борща, карамельных конфет к чаю и бутылку красного сладкого вина. Ближе к семи вечера стол был накрыт небогато, но сытно. В центре стояла кастрюля наваристого борща с половником, по периметру стола аккуратно были расставлены тарелки, рядом лежали ложки, нарезанный ровными дольками чёрный хлеб был сложен в плетёную корзину.

– Девочки, ну что, заждались? Давай к столу, налягай на борщец, – пригласила Матрона.

Девчата спрыгнули с кроватей и в секунду оказались за столом. Кастрюля борща вмиг оказалась в тарелках подруг. Проголодавшись за целый день, девчата быстро опустошили содержимое, открыли бутылку вина, разлили её по стаканам, высыпали на стол карамель, и Лида сказала тост:

– Подруги мои, за многие годы, и учёбы, и совместного проживания мы уже сроднились с вами, миленькие, и сегодняшний день только это подтвердил. Подтвердил то, что мы способны, как настоящие комсомолки, подставить плечо помощи нашему другу. И я хочу пожелать нам и впредь быть чуткими и отзывчивыми, и чтобы никакие трудности нас не пугали. И ещё я хочу добавить от себя лично тебе, Матрона. Фёдор мужик видный, за него подзавода девчат хотело бы пойти замуж. Но повезло тебе, и я, подруга, хочу, чтобы счастье вам было, ежели вы поженитесь. А что? Чем черт не шутит, глядишь, и свадьбу вам с Фёдором сыграем.

Она протянула гранёный стакан, и все дружно, подбадривая Матрону, чокнулись и выпили залпом.

Слегка охмелев, Матрона стала говорить:

– Спасибо вам, девчата, за помощь вашу, за дружбу. Я ведь, когда в школе обучалась, ни с кем толком и не дружила. Семья у нас была большая, у мамки было восемь детей, и все почти погодки. Я – старшая, а стало быть, и помощница, и прачка, и хозяйка по дому. Пока матушка управляется с маленькими, я средненьких и в школу соберу, и завтраком накормлю. А уж когда сама до школы дойду, так устану, что до парты дотяну и сплю с открытыми глазами.

Девушки весело расхохотались.

– Да, так и было, – продолжала Матрона. – Сяду на последнюю парту и сплю, и слушаю, голова моя так хорошо все запоминала, особенно во сне. Приду на следующий день, меня преподаватель спросит: «Расскажи-ка нам, Матрона, про войну 1812 года?». И, только я подумаю: «Чё я про неё знаю-то?» – как, бац, все в моей голове выстраивается по памяти. А ничегошеньки же не учила, не успевала я. Так и жила, однокашники за глаза называли меня вундеркиндшей и дружбу со мной не водили, с утра до вечера мамке помогала, то постирать, то убрать чего, то воды наносить, то в магазин сходить, то огород прополоть. Батька мой, выпивоха был, и гуляка. Мать его боялась. Он как маханет самогонки или этой, белой, как её, водки, дык вся семья под кроватями и прячется. Буйный он от выпивки становился. Мог и матушку поколотить, и нас тоже. Было дело. А когда я стала уже в девку превращаться, он глаз на меня свой положил. Демоны взыграли. Я, дабы не доводить дело до греха, к бабке своей и сбежала под Орёл. Матери только сказала, что боле не могу прятаться и бояться. У бабули полегче было, но тож не малина. Старая она была, слабая, чтобы учить меня денег не хватало. А тут из дома мне похоронку прислали, уснул пьяный батя с махоркой своей в руке и спалил дом, со всей родней. Бабка от горя совсем слегла, да так до самой своей смерти и не встала. Я помогала ей, как могла, устроилась в коровник, школу оставила, а после её смерти все продала и уехала. И теперь я здесь, с вами, и я поняла, что такое дружба.

Её веко заметно дернулось, и слезы градом покатились по Матрониным щекам. Лида разрыдалась вместе с ней. Подруги наперебой начали успокаивать то Матрону, то Лиду.

В дверь постучали. Девчата, словно по команде, застыли в молчаливом недоумении. В дверь снова постучали.

– Кто это? – пробасила Матрона, утирая слезы.

– Это Фёдор, – ответили из-за двери.

– Ой! – прошептала Матрона. – Чё, делать-то?

– Чё, чё, иди открывай. Он же к тебе, поди, пришёл, – сказала одна из подруг.

Матрона окончательно вытерла слезы, поправила ситцевое платье, шагнула к двери и открыла её. На пороге стоял Фёдор в штанах-трубах, рубахе-косоворотке, в одной руке держал букет из ромашек, в другой – чёрный льняной пиджак. Безусловно, он был красив и статен. Его широкие плечи и волевое лицо выдавали в нем сильную личность.

– Проходи, Фёдор, познакомлю тебя с девчатами, – сказала Матрона.

– Да чего уж там, на вот, – он протянул ей цветы. – Я тебя подожду здесь, гулять пойдём?

– Пойдём, – ответила Матрона. – А с подругами, стало быть, знакомиться не будешь? – она взяла цветы из рук Фёдора. – Лид, поставь в банку, пожалуйста, – и тут же протянула их Лиде.

– Я подожду, – сухо ответил Фёдор и прикрыл дверь.

– Ух, какой, строгий, но красив зараза. Глаза – словно выстрелы, ранят. Смотри, Матрон, не обожгись, – посетовала одна из подруг.

– Да уж постараюсь.

– Да уж постарайся, а мы, чем можем, тем поможем, – сказала Лида, набирая в трехлитровую банку воды.

Матрона подвела карандашом стрелки под глазами, припудрила заплаканные щеки, накрасила красной помадой губки и выпорхнула за дверь.

– Ох, влюбилась наша Матреша, – съязвила Лида.

Девушки расхохотались.

Фёдор стоял у окна в конце коридора общежития. Она подошла, взяла его за руку, и они вышли на улицу. Пройдя несколько метров, Матрона обернулась и взглянула на окно своей комнаты, выходившее во двор. Все подруги, прильнув к окну, не стесняясь её взгляда, таращились на Федора. Она кивком головы дала понять им, чтобы они скрылись, но никто её не послушал. Так и проторчали они у окна с нескрываемой завистью, пока их подруга не исчезла за углом общежития.

В этот вечер Матрона говорила без умолку. Возможно, хмель в её голове ещё давал о себе знать. Под её монолог они незаметно для себя оставили позади танцплощадку, парковые аллеи и оказались на берегу реки. От воды веяло холодком. Фёдор предусмотрительно накинул на плечи Матроны пиджак и приобнял её. Его крепкие руки и нежная забота о ней заставили её замолчать. Матрона неожиданно для себя почувствовала непреодолимое влечение к Фёдору. Её тело, словно та река, у которой они стояли, наполнилось бурлящими потоками естественного желания. Фёдор развернул её к себе и поцеловал в губы. Теплота и припухлость девичьих губ разбудили в нем неистового любовника. Он принялся целовать её шею, плечи, руки. Потом снова губы. Опять плечи. Матрона совсем не сопротивлялась, она покорно отдавалась природному инстинкту, её руки обвили шею Фёдора, и губы податливо принялись зацеловывать его лицо. Фёдор, словно опытный любовник, дюйм за дюймом покрывал её поцелуями, Матрона отвечала взаимностью. Ситцевое платьице вмиг оказалось на траве. Поцелуи Фёдора не давали ей опомниться, и она покорно прилегла на платье. Её точеная фигурка оказалась в крепких объятиях мужчины, которого она видела второй раз в жизни, но чувствовала, что он её, – навсегда. С ним не страшно и в первый раз. Фёдор с присущей мужской напористостью резко вошёл в неё. Боль и одномоментная радость завладели её ощущениями, доселе ей незнакомыми, но боль быстро отступила, оставляя девичью невинность в прошлом и уступая место нерастраченной нежности и неземной любви. Обнимая её тело, Фёдор искусно покрывал грудь поцелуями, непорочная Матрона пахла ромашками и молоком одновременно. Их тела двигались в такт с мерцанием первой звезды на вечернем небе, и сама матушка земля помогала в этот момент им обрести друг друга. Матрона все крепче обнимала Фёдора, её страсть, неизвестная даже ей самой, переполняла её молодую упругую грудь. В какой-то момент она почувствовала, что теряет сознание, наслаждение от удовольствия достигло своего апогея, она застонала и обмякла, словно от усталости. Тело Фёдора наоборот напряглось, как сталь, голова запрокинулась за спину, он издал звук, похожий на рык льва, и крепче обнял Матрону. Яркая вспышка экстаза повергла обоих в оцепенение. Минуту они лежали и смотрели на звёздное небо, первым заговорил Фёдор вкрадчивым нежным голосом:

– Ты, это, Матрон, как?

От такого нелепого вопроса Матрона расхохоталась. Её смех эхом разлетелся по прибрежной полосе, и казалось, что сама река вторит ей.

– Фёдор, что как, не пойму я тебя? – чуть погодя ответила Матрона. – Я-то хорошо, Федя, только как это получилось, я в толк взять не могу, но что есть, то уже случилось.

– Я и сам-то не понял, как это я, ну, сама понимаешь, – смущенно ответил Фёдор.

– Я-то понимаю, Федя, что люблю я тебя, люблю всего тебя, мой милый. Родной ты мне, вот и отдалась я без стыда за себя. С первого взгляда люблю тебя.

– Матрон, а я-то что, я тож тебя люблю, и не мене тваво, с первого самого, как ты говоришь, взгляда. Так это, чё нам теперь-то делать, после этого?

– Чё делать? – переспросила сама себя Матрона. – Откуда же мне знать? Может, у девчат моих спросить, чё будет и чё делать? Я в этих делах неопытная, ежели ты успел заметить.

– Вот и я неопытен, не было у меня до тебя никого, и такого тож не было.

Матрона повернулась к нему и положила свою голову на грудь Фёдору. Лёгкий ветерок начал холодить распаренное тело, и ей захотелось обычной человеческой теплоты, которая исходила от Фёдора.

– А знаешь, Матрон, может, нам пожениться? Я так-то готов взять тебя в жены, – добавил Фёдор.

– Может, – прошептала Матрона. – Может, пойдём, Федь, домой, поздновато уже и холодеет.

Они встали, оделись в свои одежды и направились в сторону общежития. Весь путь они шли молча, обдумывая случившееся. Войдя во двор, Матрона заметила, что окно её комнаты не светится. Фёдор остановился у подъезда, приобнял её, поцеловал в распухшие от поцелуев губы и сказал:

– Что ж, Матрона, жди сватов. Да не откажи жениху.

Она погладила его по роскошной шевелюре и низким голосом ответила:

– Будет тебе дурачиться. Ты разве не понял, твоя я, Федя, твоя и ничья боле.

Она тихонько пробралась в свою комнату, на цыпочках дошла до кровати, сбросила платье и улеглась в неё. Голова по-прежнему была занята Фёдором. Мягкая нега разлилась по её телу, и она крепко уснула.

Прошла почти неделя, Матрона нигде не встречала Фёдора и никаких сватов не появлялось. Она начала страдать, и не оттого, что потеряла девственность в первую встречу, а оттого, что не могла себе представить, что она без него. Но страдания её были недолгими. В субботу, вернувшись с работы вместе с подругами в общежитие, она заметила, что крыльцо украшено цветами.

– Ой, девчат, а кто это у нас замуж собрался? – спросила подруг Лида.

– Да вроде никто. Не знаем, – ответила одна из подруг.

Матронино лицо стало пунцовым.

– Надо выяснить, – не унималась Лида. Айда, девчат. Она увлекла всех подруг внутрь здания. Весь пол коридора был устлан лепестками роз до самой комнаты, где проживала Матрона с подругами. Лида распахнула дверь в комнату и застыла в изумлении.