Межлуние

Обернувшись через плечо, он обнаружил заглядывающего в проем Эрика.

«Похоже, он ничего не видел», – отметил про себя архиагент и пронес руку над огнем, снимая скверну и без разбора молясь всем ликам и святым мученикам.

– Надо прочесть за упокой, – сообщил клирик. Он смотрел в пустоту ночи до тех пор, пока до Эрика не дошел истинный смысл фразы.

– Как скажешь, амиго.

Поняв, что его помощь более не требуется, нервничавший Эрик облегченно выдохнул и, отступив от сарая, растворился в ночи.

С уходом солдата, казалось, время замедлило свой бег.

Когда прошли все сроки, которые можно было бы списать на осторожность, медитацию для восстановления внутреннего спокойствия или на размышления, предшествующие принятию решения, Тарлаттус, уже давно переставший различать удаляющиеся шаги храмовника, все еще сидел без движения и смотрел на лицо Жозефины, боясь пошевелиться и, как будто, ожидая чуда.

К собственному удивлению, он поймал себя на желании поджечь сарай, оседлать коня и умчаться как можно дальше, избежав сложного выбора. К такому варианту его подтолкнули не кошмары или страх, испытываемый убийцей: этот порог он давно перешагнул, а ослабевшая уверенность. Эта красивая девушка, как образ Аэрин, напоминала ему об обязательствах перед Кармелой, но внутренний голос засомневался в правильности выбора. Мрачные рассуждения в конечном счете сформировались в вопрос к самому себе, который в прежние дни он показался бы ему глупым: а стоит ли ломать своими руками судьбы тем, кто не причинил тебе вред?

С тяжелым сердцем Тарлаттус наклонился над Жозефиной, отвернулся, зажмурился и резким движением сломал хрупкую шею девушки. Поднявшись, он поспешно затушил факел, чтобы милосердная тьма как можно скорее скрыла бездыханное тело.

Послышался приближающийся стук копыт, и Аэрин отвернулась от окна, чтобы случайно не встретиться взглядом с Маргадом. С его появлением Элизабет перестала унижать девушку, списавшую лояльность леди на радость от встречи с сыном, хотя графиня за что-то сердилась на него. Аэрин не знала истинных причин конфликта и надеялась, что не станет невольным свидетелем семейной ссоры.

Молодой человек следовал за каретой верхом на лошади и все чаще заглядывал внутрь, стараясь привлечь к себе внимание: он увлекся Аэрин с первых минут знакомства. Вот и сейчас к ней на колени упал букет полевых цветов, обвязанный яркой лентой. Как и положено, девушка сделала вид, будто не заметила подарка.

В конечном счете даву занимали далекие от романтики вопросы, поскольку ее жизнь зависела от графини, которая ей не доверяла, но зачем-то везла дальше. Должна же быть причина, почему ее не отдали инквизиторам и не бросили посреди дороги? Неужели из-за банальной жалости? Поступки Элизабет не выходили за рамки образа целеустремленной женщины, помогающей лишь тем, кто приносит пользу семье Гранд. Боясь задать прямой вопрос, Аэрин до сих пор не понимала своего предназначения и ждала какой-нибудь подсказки.

Шло время, а они все еще ездили по окружным проселкам, и, как и прежде, сестры не рассказывали о своих планах. По мнению давы, леди выбирали путь, придерживаясь лишь общего направления. По крайней мере, так ей казалось. Конечно, она не хотела быть перекати-полем, кочующим по миру в поисках лучшей жизни, только сейчас не было выбора – приходилось бежать, чтобы выжить. Даже сама мысль о столбе в объятиях жадного пламени заставляла трястись от ужаса и отвращения: как к собственной трусливой слабости, так и к способу казни. Аэрин сжимала кулаки и до крови кусала губы, представляя обезображенную Леру или Сару в залитых кровавым месивом залах паноптикума, или воображая, как безликий клирик изгибает на дыбе плачущую Мелиссу, уродуя нежные и тонкие руки впивающейся в плоть грубой веревкой, сдирающей кожу.

Эти предположения обжигали, как крутой кипяток. Ей оставалось уповать на то, что Сестры избежали облавы Собора, а если бы свершилось самое страшное, и она могла обменять себя на Мелиссу, то, не раздумывая, пошла бы на эту сделку, не испугавшись пыток и мучительной смерти.

«Лучше бы схватили меня!» – сдерживая рыдания, думала Аэрин. Цепенящий, животный страх, вызванный подсознательным желанием убежать от опасности, постепенно проходил, и, непрестанно думая о сестре, она жалела о своем выборе и глубоко переживала свое бегство и трусость. С каждый часом девушка убеждалось в своем предательстве. Казалось, еще немного – и она выпрыгнет из кареты и побежит по дороге в обратную сторону.

Их следующая остановка состоялась в сгущающихся сумерках. Для сестер разбили шатер, а остальные путешественники заночевали под темно-синим небом, мерцающим россыпью звезд. Маргад какое-то время бродил под луной у опушки, прежде чем прислониться спиной к колесу повозки, склонив голову. Аэрин боялась заснуть раньше него. Она терпеливо ждала, приняв неудобную позу, пока он накроется тощим одеялом, и только потом повернулась на бок и провалилась в прерывистый сон.

Даже сквозь дрему и доносящийся из-под повозки храп возницы девушка слышала писк полевых мышей, шелест травы и раздававшееся в лесу уханье филина. Тревожное ожидание беды и переживания не давали отдохнуть, и она несколько раз просыпалась от участившегося биения собственного сердца, но тихое дыхание окружающих ее людей, успокаивало, и дава снова засыпала.

Перед самым рассветом Аэрин как будто столкнули с края обрыва ударом в спину, и она открыла глаза. Девушка приподняла голову и всмотрелась в туманную дымку, скрывающую опушку леса, и, стряхнув с одеяла и волос капельки росы, увидела очередной букет, подложенный Маргадом. Она осмотрелась по сторонам, не нашла ухажера и испытала приступ испуга. Это было похоже на пытку. Аэрин приложила руки к лицу и беззвучно заплакала.

Без своего особенного дубового столика она чувствовала себя совершенно беззащитной, если не сказать – голой. Что будет, если она откажет ему? В ближайшее время дава не сможет оказать достойного сопротивления. Раньше она боролась с тревогой за гаданием на картах, разложенных на столешнице, и, конечно, ей хотелось пробраться к повозке и вынуть свой чемодан. Аэрин сдерживала себя, понимая, что графине это не понравится, и поэтому черпала силы и искала утешение в воспоминаниях о беззаботном прошлом, безвозвратно ушедшем в безлуние.

Вопреки слухам, распространяемым инквизицией, столичные, как, впрочем, и провинциальные, давы не занимались губительным колдовством. Сложно вредить людям, живущим рядом с тобой. В основном к ней обращались для предсказания суженого картами Гимо и… любовным зельем, а иногда и за тем и за другим сразу. Если бы ее спросили, то она бы не нашла другого примера, так наглядно описывающего противоречивую натуру гордых эспаонок, испытывающих марьяжную жажду знаний и одновременно готовых бросить судьбе вызов, совершенно случайно пролив в напиток приглянувшегося кавалера известное средство.

Гораздо реже в гости заглядывали торговцы и моряки, желавшие поймать неуловимую фортуну или, напротив, разминуться с разбушевавшейся стихией. Особняком стояли дуэлянты. Мужчины не скупились перед лицом опасности и были самыми ценными клиентами…

Воспоминания о прежней, спокойной и даже временами счастливой, жизни плавно перешли в сновидения.

Она очнулась в карете.

Аэрин открыла глаза и, не сумев вспомнить, как поднималась в экипаж, сделала вывод, что ее осторожно перенесли во время сна.

«Только бы не Маргад», – мысленно вздохнула девушка, прекрасно понимая, что он не упустил бы такую возможность, и, острее обычного почувствовав беспомощность, зажмурилась и потерла переносицу, скрывая от леди проступивший румянец.

Аэрин перестала думать о приставучем молодом человеке, только когда заметила напряжение, повисшее в воздухе. Захватывающее дух пение Монни, подобно музыке, разносилось по округе, кружилось в небе, словно птицы, и танцевало меж стволов подступающей к дороге опушки леса, тревожно шумящего, не смотря на безветрие.

Где-то впереди зазвучали сердитые голоса, и молодой граф пришпорил лошадь. На солнце блеснули богато украшенные ножны короткой шпаги и рукоять нубрийского пистолета.

– Разворачивайтесь! – долетел до кареты незнакомый голос.

Сестры обменялись взглядами.

– Уйди с дороги! – крикнул Маргад.

Он не умел управлять людьми, а его неуверенность и раздражение исказили обычно сдержанный баритон. Ничего удивительного. Матушка не давала ему воли, и он вырос в ее тени.

– Ищите объезд, проклятые идальго! Все наши беды из-за вас! – это высказывание было поддержано одобряющим бормотанием.

В окно кареты заглянул помощник возничего.

– Сеньора, пеоны перегородили мост и отказываются уходить.

Элизабет решительно открыла дверцу и вышла наружу. Ее властный голос раздался где-то рядом:

– Перед вами эмиссар Собора, и каждый, кто встанет на моем пути, будет заклеймен священным трибуналом как еретик!

В опустившейся на дорогу тишине раздалось карканье ворона. Элизабет вернулась к карете и, сев на свое место, сдержанно улыбнулась:

– На наше счастье, народ до смерти боится клириков.

Они двинулись дальше. Проехав по каменному мосту и миновав редколесье, беглецы выехали в поле, по форме напоминающее рыцарский щит. Очередная деревня вытянулась вдоль опушки, и они как можно быстрее проехали мимо нее, удивляясь белесой траве, деревьям, сбросившим высохшую листву цвета пепла, и опустевшим домам с облинявшими стенами, лишившимися ярких красок. Даже черепица приобрела грязный оттенок серого. Все, к чему прикоснулось проклятие, необратимо обесцвечивается, а над местом проведения Темного Ритуала, как правило, живыми струнами звенела трава или кружилась непрестанно каркающая стая воронов.

Когда карета пересекла ниву с погибшим урожаем, графиня с подчеркнутой вежливостью поинтересовалась:

– Аэрин, расскажи мне, что здесь произошло?

– Порча, – выдавила из себя девушка.

Ей даже не пришлось искать ведьмин круг, чтобы ответить на этот вопрос. Впрочем, пересказывать слова песни в ее планы не входило.

– К чему такая жестокость?

Дава не хотела отвечать, поскольку, так же как и графиня, не понимала, зачем усложнять жизнь несчастным. Быть может, она сможет использовать этот пример колдовства себе во благо, выдумав неожиданную причину, похожую на правду?

– Иногда у нас появляется повод.

Более туманного ответа Элизабет давно не получала.

Дорога нырнула в овраг через подлесок, а затем по широкой дуге ушла в сторону Запада. На многие лиги вокруг под голубым небом простирались бескрайние поля, разделенные узкими полосами кустарника и кипарисов. Среди этого прекрасного пейзажа выделялось черно-бурое пятно. Напевы Монни, успевшие стихнуть, зазвучали громче, а над горизонтом нависло мрачное облако. Косые линии ливня подсвечивались бесшумными вспышками молний, возникающими за завесой дождя.

– Моя дорогая, мы можем приблизиться?

Дава прикусила губу и, прислушавшись к тайным звукам природы, успокоилась. Отстранившись от окна, девушка посмотрела на Элизабет.

– Да, сеньора.

Графиня важно кивнула, тем не менее, ответ давы не смягчил ее напряженное выражение лица.

По неприятному стечению обстоятельств, единственная объездная дорога проходила по границе Коста-де-ла-Кинта – города, чье название долгое время не уходило из разговоров клириков южных епархий и стало синонимом мстительности еретиков, изгоняемых из Эспаона.

Их встретил тревожный перезвон колоколов, предупреждающий об опасности, и следы мора: с деревьев отслаивалась кора и опадала увядшая листва, почерневшая трава стелилась по серой земле, а в каждом водоеме, канаве или яме зловонной жижей застыла непрозрачная вода, напоминающая липкую смолу.

Когда они пересекали развилку, то увидели беженцев, бредущих по дороге в густом сумраке. Многие из них были слишком слабы, и, наверное, поэтому карету и повозку Грандов, ползущих со скоростью усталого пешехода, не попытались остановить. Несмотря на бессилие, кто-то нес на руках или носилках детей и стариков, кто-то, причитая, с тоской оглядывался на родной город, и никто из них не знал, что будет завтра, и доживут ли они до вечера.

Дава вгляделась в искаженные страданиями лица и вздрогнула, заметив страшную, потрескавшуюся кожу, натянувшуюся на скулах до жуткого подобия маски. Среди этих мрачных образов девушке запомнилась женщина в дорогом платье. Она упала на землю, как при обмороке, и уже не смогла встать, оставшись лежать под дождем без движения. Мальчик, державший ее за руку, пронзительно закричал. Бредущий позади них мужчина наклонился над ней и покачал головой. Дорога повернула, люди скрылись из вида, и Аэрин не узнала, чем все закончилось. Может быть, того мальчика увели за собой, а может быть, бросили на произвол судьбы.

Элизабет демонстративно опустила шторку со своей стороны и высокомерно вздернула голову. Достав зеркальце, она поправила сбившуюся прядь волос. Ее нисколько не заботили проблемы низких сословий, особенно если они мешали проезду.

Дорога приблизилась к длинной каменной ограде города, где несколько обуглившихся столбов возвышались над чернеющими грудами мокрых, стылых углей. Некоторые беженцы, не скрывая гнева, с презрением плевали в пепел.

– Покойтесь с миром, Сестры, – прошептала Аэрин и спрятала лицо в ладонях.

Она не имела права оправдывать и жалеть тех, кто отравил воду Коста-де-ла-Кинта, однако при виде последствий аутодафе она вспомнила Вилон, своих подруг и маленькую, беззащитную сестренку.

Карета выкатилась к перекрестку, где солдаты перегородили дорогу. Рядом с ними, насквозь промокший и изрядно уставший, стоял человек, прячущийся от ливня под кожаным плащом. Аэрин пригляделась и опознала робу, лишившуюся прежнего блеска. Еще несколько младших братьев без сана помогали сдерживать толпу и распределяли беженцев по повозкам.

Один из солдат поднял руку, привлекая внимание возницы, и приказал:

– Всем выйти из кареты.

Аэрин первая ступила под проливной дождь и поклонилась храмовнику, скрывая свою неприязнь. Страх отвратительной серо-зеленой волной захлестнул ее сознание, и она пыталась держать себя в руках, чтобы не запаниковать.

– Я служанка… графини Элизабет Гранд и ее сестры леди Изолы Нагессен-Дорфийской.

Только сейчас Аэрин заметила отсутствие Маргада. Она подняла глаза к громыхающей туче над их головами. Вода непрерывным потоком лилась с небес, омывая лицо и плечи, и одинокий голос Монни, гуляющий между струй, напевал печальную песню по погибшим давам. Чистый, без полутонов и фальши, он ласкал слух и вызывал скорбную грусть. Нежное сопрано прерывалось, когда вслед за вспышкой молнии доносилось хоровое пение. Клирики откуда-то узнали, как бороться с проклятиями, и прогоняли тучу.

Зная, какую участь приготовили обвиняемым в ереси и в укрытии подозреваемых, какая-то дава смогла отравить воду, разменяв свою жизнь на месть обидчикам. Ее не судили. Нет. Солдаты подняли ее на пики рядом с городским колодцем. Изувеченные, опозоренные клеймом и приговоренные к ужасной смерти, обреченные давы все-таки сумели оставить послание, проскользнувшее между прутьями решеток и нашедшее дорогу к свободе через замочные скважины.

– Всеми Святыми… Сеньора, что вас сюда привело?

– Еретики подожгли асьенду. Сейчас мы едем в Футр и вернемся, когда Собор очистит Эспаон от скверны.

– Не беспокойтесь, сеньора, северная дорога почти свободна.

Леди поблагодарили его за заботу, и беглецы оставили Коста-де-ла-Кинта позади.

Клирик спешился, поприветствовал постовых и, узнав у них, где находится генерал-трибун, направился к старому знакомому. Мысленно Тарлаттус повторял слова, сказанные ему суровым Братом Атирием на прощание: «Найдите убийцу. Выжгите ересь». Иногда фанатичность некоторых храмовников приносит неожиданные плоды: пожалуй, он сам бы не нашел лучшего девиза для Свободного поиска.

В палатах дона Кареры де Морено, превосходящих по роскоши дом губернатора Полтиша, было много дорогих и красивых вещей, а сам Брат, руководящий турмой инквизиторской гвардии, стоял у небольшого мраморного столика с изогнутыми позолоченными ножками, имитирующими львиные лапы, и пил розовую воду из хрустального бокала.

– Клянусь всеми святыми! Амиго, твое появление вселяет надежду!

Радость и дружеский жест раскрытых рук были тщательно отрепетированы. После задержания Вилонского Ковена архиагент познакомился с рядом ключевых сановников клира, приглашенных в кардинальскую ложу перед проведением аутодафе. Среди них были и такие, кто не скрывал намерения подкупить Тарлаттуса, чтобы одними из первых получать тайные сведения и, оборачивая их в свою пользу, приблизиться на очередную ступень к вершине Купола. Их не смущал трагический повод встречи. Впрочем, на этом кощунственном рауте тщеславия в тени величественных фигур даже Диего, лелеющий надежды стать генералом-легатом, казался обыкновенной пешкой. Фактически удачливого агента делили между собой председатель трибунала священной инквизиции Себастьян де Анкарри и Александр Серра, вилонский кардинал, воспользовавшийся поводом и подаривший Тарлаттусу в знак личной признательности собственные четки. Любой карьерист на месте Тарлаттуса не упустил бы такого случая, однако дон Родригес оказался расторопнее, предугадав исход дела задолго до этой встречи.

– Диего, поверь мне, я тоже рад тебя видеть, только говори тише.

Клирик убедился, что их не подслушивают, и продолжил разговор:

– Мимо тебя проезжали Гранды?

– Да, я слышал о них.

– Их надо задержать.

Трибун покачал головой.

– Мы опоздали. Все голуби умирают на подлете.

Клирик шагнул к нему и прошептал:

– Они еретики, – Тарлаттус многозначительно наклонил голову в сторону окна, по которому барабанил дождь. – И крайне опасны. Их надо остановить.

– Скажи прямо: чего ты от меня хочешь?

– Помоги мне их найти.

– У меня не хватает людей… Хотя зачем я тебе рассказываю, ты же видел, что происходит!

Разумеется, Тарлаттус видел – и надеялся, что казненные женщины были тщательно допрошены и среди них действительно были давы. Он очень хорошо знал дона Карера де Морено.

Архиагент подошел к окну и скрестил на груди руки. Печально известные методы инквизиции опирались на низменную страсть и жестокость. Чтобы добиться желаемого, ему придется подыграть трибуну2, использовав Аэрин в качестве наживки. Тарлаттус обернулся.

– С ними ведьма. Делай с ней что хочешь, а мне оставь Грандов.

Собеседник поставил стакан на столик.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

Дон Карера расправил плечи и улыбнулся своим мыслям. В его глазах блеснул порочный огонь. Вот он, долгожданный шанс отличиться по службе и получить вожделенное звание!

– Это меняет дело, – он потер подбородок. – Эй, Гордиан! Иди сюда!

В комнату вбежал адъютант, и Тарлаттус прищурился, опознав знакомого. «Окинус? Ты до сих пор наклеиваешь усы?» – мог бы спросить у него архиагент. Когда-то их тренировал дон Родригес, и они ни словом, ни жестом не выдали, что знакомы. Догадывается ли Диего, что за ним следят?

– Передай секретарю, чтобы немедленно составил приказ о розыске.

Трибун повернулся к Тарлаттусу, передавая ему слово.

– В Гадию, Санта-Принс и Сан-Бургос.

Едва Гордиан вышел, как архиагент задал волновавший его вопрос:

– Из допрошенных никто не упомянул рода Урбан или Бетула?

Диего замер.

– Нет, не помню таких.

– Где я могу найти показания?

Тот лишь брезгливо поморщился.

– Все здесь. Смотри, если хочешь.

Его извиняющий тон предупреждал о возможном разочаровании.

Архиагент с протокольным выражением лица отпер сундук, заваленный засаленными и покрытыми грязными пятнами записями. Судя по царящему внутри беспорядку, бумаги собирались для отчетности, а не для ведения расследования. У Тарлаттуса тут же появилось подозрение, что на самом деле Диего не собирался искать дав, а просто выбивал признание. Иным словом пытал ради процесса, а не ради общего блага. Зачем сжигать проклятых или еретиков на запрещенных Собором книгах или грешных ликах, лишаться работы и, что гораздо важнее, удовольствия? Гораздо интереснее заниматься бесконечным поиском ереси.

Убедившись в подозрениях и окончательно раскрыв тайные желания Диего, Тарлаттус почувствовал себя неожиданно прозревшим неофитом, обнаруживший в пристройке храма скотобойню.

– Пожалуй, я и так прошу у тебя слишком много, – заметил Тарлаттус.

Посчитав, что он достиг желаемого, архиагент в спешке покинул роскошные палаты. Окинус доложит дону Родригесу о появлении Тарлаттуса и его целях, а это грозило обернуться самыми неприятными последствиями, например, такими, как поимка давы до того, как он до нее доберется.

Несмотря на сложности, связанные с покупкой лошадей, сейчас перед их экипажем летела свежая четверка вороных, готовая обогнать бурю. Аэрин заметила замену только после остановки, а теперь, вслушиваясь в глухой перестук копыт и всматриваясь в дорогу, разрезающую искрящимся серебром бархатную черноту ночи, в очередной раз убеждалась в изворотливости Элизабет. В другое время она бы удивилась способностям графини, но ее мысли путались и постепенно погружались в вязкое болото апатии. Сейчас она могла бы сравнить себя с дубом, выкорчеванным из родной земли и занесенным ураганом невзгод в непролазную топь, подернутую туманной дымкой забвения. И можно сколько угодно рассуждать о заживающих ранах – к сожалению, вместе с Мелиссой Аэрин потеряла и опору, и смысл жизни. Так не все ли равно, куда ее повезут и что с ней сделают?

Конечно, прикосновение к стволам дубравы Полтиша и даже простое гадание на картах придало бы ей сил, не говоря уже об обработанной крепкой древесине, выступающей главным элементом призыва Монни, поскольку древо должно вырасти на земле, над которой рождена ведьма. Оно вбирает в себя соки почвы, крепнет, впитывая лунный и солнечный свет, и является единственным проводником для таинственной силы, недоступной другим людям. Проведя особенный ритуал, давы преобразуют заготовленный материал, а чаще всего уже готовые резные изделия, в Каф, служащий им до конца жизни. То был их инструмент, а не грубое орудие, которое позволяло управлять невиданной силой. Подчас плотники не знали о конечной цели заказчика и выполняли работу, не подозревая о том, что служат Ковену. К ее глубочайшему сожалению, Аэрин не приходило в голову создать что-нибудь компактное, и поэтому, лишившись своих корней, она была обречена на скитания и жалкое существование.

В чемодане Аэрин лежала короткая дубовая ветка, кое-как, наспех оторванная от сука и очищенная от листьев и коры, – ее возможная опора. О массивных колдовских столах или хотя бы ноже с наборной рукоятью можно только мечтать. В первую очередь дава подумала о художественной кисти, хотя было бы странно встретить служанку с подобным предметом в переднике, а ведь эту вещь надо постоянно носить с собой, не вызывая подозрений. К тому же она совершенно не умела рисовать. Для зонтика ветка слишком тонкая, короткая и кривая. К собственному разочарованию, она не смогла придумать ничего кроме оперенной палки для уборки пыли и поэтому злилась на себя, поскольку не хотела связывать единственную надежду с унизительными атрибутами прислуги.

Какое-то время Аэрин размышляла о различных символах свободы, которые знала, и не заметила, как задремала, прислонившись головой к мягкой обивке кареты. Графиня уложила девушку на спину, накрыла одеялом и, убедившись, что дава заснула, пожаловалась сестре:

– Твои пилюли почти не действуют.

Изола пригладила волосы и вздохнула:

– Надеюсь, что успокоительного хватит до конца поездки. Думаешь, она опасна?

– Я бы сказала: больше, чем хотелось бы. Не хочу, чтобы она навредила сыну. Нам придется искать другое сочетание.

– Да, все заметили, как он на нее смотрит. Маргад так мучается… Я не осуждаю его, только, может быть, он немного потерпит?

– Вынуждена согласиться с тобой. Мне тяжело с ним.

– Да, и это так тревожно.

Графиня отвернулась к окну, как будто искала сына, хотя знала, что не сможет увидеть его до утра.

– Ты знаешь, иногда я жалею, что ставила решетки на окна и запирала двери на ключ.

– И все же клетка была сломана. Помнишь воришку, зажатого механическими ставнями?

Элизабет посмотрела на сестру.

– Разве такое забудешь?

– Сколько ему было? Четырнадцать?

Графиня кивнула.

– Около того.

– Бедняжка, мальчишка так кричал!

Они улыбнулись и, тихо рассмеявшись, позволили себе обнажить жемчужные зубы с неестественно длинными клыками.

Очередной придорожный столб исчез во мраке позади Тарлаттуса. Ночная темнота поглотила его так же легко, как и еще одну лигу, час и весь сегодняшний день, и все-таки, несмотря на длительное преследование, архиагент по-прежнему крепко сжимал поводья и не позволял лошади менять аллюр. Хотя окружающий мир подернулся завесой усталости, он словно не замечал ее и представлял себе, что за ближайшим поворотом дороги появится карета. От этой безумной идеи становилось немного легче.