Слепой. Обратной дороги нет

Глава 3

За окнами конспиративной квартиры ярко голубело апрельское небо. Старые, поднявшиеся до пятого этажа деревья во дворе уже подернулись нежно-зеленой дымкой начавшей распускаться листвы, по карнизам, скрежеща и постукивая коготками, бродили озабоченные голуби, и их утробное воркование было слышно даже сквозь закрытые двойные рамы. Откуда-то снизу доносилось громкое хоровое чириканье устроивших очередной дебош, пьяных от весны воробьев; дворничихи в ярких платках размеренно шаркали метлами и перекликались зычными, как у кадровых прапорщиков, голосами.

Глеб Сиверов курил в открытую форточку, с интересом глядя во двор, – Федор Филиппович подозревал, что он наблюдает за воробьями. Из динамиков стереосистемы лилась негромкая классическая музыка – в этом вкусы профессионального ликвидатора по кличке Слепой и кандидата искусствоведения, дочери знаменитого профессора Андронова Ирины совпадали целиком и полностью. Федор Филиппович со своей любовью к тишине, таким образом, остался в меньшинстве и был вынужден до поры до времени с этим мириться.

Ирина Андронова принесла с кухни только что заваренный кофе, и Глеб, не дожидаясь приглашения, вернулся к столу. Он уселся в глубокое кресло, с благосклонным кивком принял из руки хозяйки чашку, понюхал, одобрительно хмыкнул, пригубил чуть-чуть и посмаковал с видом профессионального дегустатора. От Федора Филипповича не укрылся тот факт, что Ирина наблюдала за манипуляциями Сиверова с плохо скрытым нетерпением.

– Недурно, – изрек наконец Слепой и сделал второй глоток. – Ей-богу, недурно. Должен вам заметить, Ирина Константиновна, что налицо определенный прогресс. За то время, что мы не виделись, вы таки научились варить вполне приличный кофе. Долго тренировались?

Ирина промолчала, ограничившись одним лишь брошенным из-под полуопущенных век взглядом. Федор Филиппович нисколько не удивился бы, если бы этот взгляд оставил в его лучшем агенте две дымящиеся дыры, однако Глеб, как всякий профессионал, обладал великолепной системой защиты и, похоже, ничуть не пострадал – ни физически, ни тем более морально.

– Вообще, сварить хороший кофе – пара пустяков, – как ни в чем не бывало, продолжал он. – На эту тему даже есть старый еврейский анекдот. Правда, там говорилось про чай, но суть от этого не меняется. «Евреи, не жалейте заварки!» – слыхали?

– Мне нравится другой анекдот, – подозрительно ровным голосом произнесла Ирина, изящно опускаясь в кресло и плавно поднося к губам чашку. – Про попугая в холодильнике.

– Это который с единственным перышком на макушке? – мигом сориентировался Сиверов. – Который до… гм… доболтался?

– Он самый, – светским тоном подтвердила Ирина и пригубила кофе, давая понять, что тема закрыта.

– Намек понял, – с несвойственной ему и оттого подозрительной кротостью произнес Глеб и тоже занялся кофе.

Федор Филиппович поймал себя на том, что сидит с открытым ртом, и поспешно взял чашку. Помня о его больном сердце, Ирина приготовила для него кофе со сливками – напиток, который генерал терпеть не мог. Как говорят американские дальнобойщики, если тебе хочется сливок с сахаром, зачем заказывать кофе? Но, с другой стороны, с сердцем шутки плохи…

Федор Филиппович тоже знал анекдот про лысого попугая в холодильнике, но не мог даже предположить, что он известен Ирине Андроновой. М-да… И как тут не посетовать, хотя бы мысленно, на нравы современной молодежи?

Пока пили кофе, молодежь болтала о пустяках. У Ирины что-то такое случилось с автоматической коробкой передач ее спортивной «хонды», из-за чего та уже третий месяц кочевала из одной авторемонтной мастерской в другую; Глеб побывал в Лондоне и восторженно расписывал сокровища Британского музея (куда, как было доподлинно известно Федору Филипповичу, он просто физически не мог попасть ввиду острого дефицита свободного времени). Впрочем, как всякий уважающий себя профессионал, врал Сиверов талантливо и изобретательно, так что Ирина его на этом вранье ни разу не поймала.

Чтобы не сидеть сычом, Федор Филиппович тоже поучаствовал в этой светской болтовне, рассказав, как незадолго до Нового года (как раз в то время, когда Глеб гулял по Лондону) отправился на зимнюю рыбалку и провалился, старый дурень, под лед, откуда его, старого дурня, выуживали впятером и насилу выудили. О причинах, в силу которых он, генерал ФСБ, посреди рабочей недели очутился на замерзшей реке с удочкой, Федор Филиппович распространяться, естественно, не стал. Глебу эти причины были известны, но он также промолчал – не из скромности, конечно, и даже не потому, что причины эти являлись государственной тайной (а они ею являлись), а просто потому, что история вышла уж очень неправдоподобная, и, услышав ее во всех подробностях, уважаемая Ирина Константиновна наверняка решила бы, что господа чекисты снова ее разыгрывают.

Когда кофейник наконец опустел, Федор Филиппович испытал настоящее облегчение, поставил на стол чашку с остатками светло-коричневой бурды на донышке и, откинувшись на спинку кресла, предложил:

– Ну что ж, к делу?

Он заметил, что Ирина Константиновна при упоминании о деле чуть-чуть поморщилась, как будто рассчитывала, что Федор Филиппович и Глеб Петрович навестили ее просто так, на правах старых знакомых. Ее можно было понять, но обойтись без помощи Ирины Андроновой в этой неприятной истории генерал Потапчук, увы, не мог, а потому временно отодвинул свойственное ему человеколюбие на задний план. Это была привычная процедура, за долгие годы сделавшаяся рутинной: во имя человечества все время приходилось жертвовать людьми, и генерал надеялся лишь на то, что в данном конкретном случае дело ограничится сугубо моральными издержками, а до настоящих, человеческих жертв не дойдет.

Красивые, но глупые рыбы, обитавшие внутри стеклянного стола, собрались на стук, произведенный донышком генеральской чашки, потыкались разинутыми губастыми ртами в прозрачное стекло и, поняв, что кормить их никто не собирается, разочарованно расплылись кто куда. Сиверов шевельнул губами, явно намереваясь произнести в их адрес привычное «цып-цып-цып», но сдержался и, взяв с подлокотника кресла пульт дистанционного управления, выключил музыкальный центр.

– К делу так к делу, – произнес он в наступившей тишине.

– Дело касается предстоящей выставки в Риме, – сказал Федор Филиппович, не без труда подавив желание высказать Глебу язвительную благодарность за любезное разрешение перейти от пустой болтовни к истинной цели встречи. – Насколько мне известно, вы, Ирина Константиновна, принимаете участие в подготовке экспозиции…

Ирина Андронова закусила губу.

– Так вот в чем дело, – сказала она негромко. – А я-то голову ломаю: зачем дирекции Третьяковки понадобилось мое участие? Как будто они сами не в состоянии составить экспозицию… Как же я сразу-то не догадалась?

– С кем не бывает, – легкомысленно утешил ее Сиверов. – Если вы огорчены своей недогадливостью, подумайте, каково мне! Я, в отличие от вас, до сих пор не могу понять, что я тут делаю. Раз экспозиция будущей выставки еще не составлена, значит, она и не украдена. А если не украдена…

Генерал Потапчук негромко кашлянул в кулак, и Слепой замолчал, как будто его выключили. Некоторое время Федор Филиппович хранил молчание, давая Глебу почувствовать всю неуместность его выступления. Судя по тому, как нахмурилась во время этой паузы Ирина Константиновна, она решила, что генеральское неодобрение распространяется заодно и на нее. Впрочем, это было недалеко от истины: Федор Филиппович не привык к тому, чтобы его перебивали, когда он говорит о деле. Насколько все-таки проще разговаривать с кадровыми офицерами! Не то, что с этой парочкой вольноопределяющихся меломанов, которые так и норовят превратить рабочее совещание в клоунаду…

Увы, ситуация на деле была много сложнее, чем могло показаться на первый взгляд. Бесспорно, те самые кадровые офицеры, о которых только что подумал Федор Филиппович, справились бы с задачей, и, надо полагать, неплохо. Но – только очень нескоро и ценой больших усилий. А действовать нужно было быстро, точно и эффективно – то есть именно так, как действовал агент по кличке Слепой. Что до второго «вольноопределяющегося меломана», Ирины Андроновой, то ей в плане генерала Потапчука была отведена особая роль, доверить которую человеку в погонах Федор Филиппович просто не мог.

– Вы правы, Ирина Константиновна, – подождав, пока уляжется чисто стариковское раздражение, вызванное мелким нарушением субординации, снова заговорил генерал, – ваше участие в подготовке экспозиции – моя идея. Это я попросил руководство галереи привлечь вас к работе по реализации данного проекта. Надеюсь, вы понимаете, что у меня на это имелись веские причины. Надеюсь, вы также понимаете, что, коль скоро руководство Третьяковской галереи удовлетворило мою просьбу, упомянутые причины являются вескими не только с моей точки зрения.

Он сделал паузу, но новых реплик не последовало. Ирина молча смотрела в стеклянную крышку стола-аквариума, под которой журчала вода и вяло помахивали плавниками яркие тропические рыбы, и лицо ее выражало, как показалось Федору Филипповичу, напряженное внимание и полную сосредоточенность. Иначе и быть не могло. Ирина Константиновна – женщина умная, и сотрудничать с генералом Потапчуком ей не впервой. Она уже не раз имела возможность убедиться, что Федор Филиппович и Глеб не беспокоят ее по пустякам; к тому же ее участие в операции было одобрено руководством Третьяковки, а это наверняка о многом говорило ей, профессиональному искусствоведу. Уважающего себя музейного работника больше всего на свете волнует сохранность вверенных ему сокровищ мировой культуры, а на сиюминутные проблемы и нужды всяких там спецслужб ему, жрецу искусства, плевать с высокой башни. С Пизанской, например. Так что если уж дирекция Третьяковки – не чиновники из министерства культуры, а те, кто непосредственно отвечает за сохранность музейного фонда! – допустила сотрудников ФСБ до участия в этом деле, то, вероятно, просто не было иного пути обеспечить безопасность экспонатов предстоящей выставки. А раз дирекция музея считает, что эти самые экспонаты под угрозой, то искусствоведу Ирине Андроновой, хорошо знающей, делами какого масштаба занимаются генерал Потапчук и Глеб Сиверов, сам бог велел насторожиться и встревожиться…

«Бедняга, – с искренним сочувствием подумал Федор Филиппович. – Ты еще не так встревожишься, когда узнаешь, в чем дело».

Он посмотрел на Сиверова. Глеб Глеб – сидел в кресле, сложив руки на груди и забросив ногу на ногу, и с абсолютно непроницаемым лицом ждал продолжения. Впрочем, с таким же успехом он мог просто дремать – темные стекла очков, как всегда, скрывали глаза, превращая лицо в лишенную какого бы то ни было выражения маску. О Слепом можно было не беспокоиться: он явился, чтобы получить очередное задание, и теперь просто ждал, когда оно будет сформулировано.

Федор Филиппович в раздумье покусал нижнюю губу. С формулировкой задания у него были некоторые проблемы, что, если припомнить, случалось далеко не впервые. «Сказать или не сказать? – снова подумал генерал. – Предупредить или не стоит? Да пропади оно все пропадом! О чем тут думать? Ясно, что картины надо сохранить. Но для этого вовсе не обязательно разбрасываться такими людьми, как Глеб. Скажу. Но не сейчас, а позже, без Ирины».

Приняв решение, он почувствовал некоторое облегчение. Мысль о том, что от Глеба придется что-то скрыть, была ему неприятна.

– Как вам, наверное, известно, – снова заговорил он, – выставка произведений русских живописцев итальянской школы должна была открыться в Риме еще в начале февраля.

Ирина кивнула, а Глеб вообще никак не отреагировал, будто и впрямь уснул.

– Предварительная договоренность о проведении такой выставки, – продолжал Федор Филиппович, – была среди всего прочего достигнута на прошлогодней встрече нашего президента с премьер-министром Италии. Вы этого не знали, Ирина Константиновна? – спросил он, заметив, что искусствовед изумленно подняла брови.

– Признаться, нет. Не думала, что подобные вопросы решаются на таком высоком уровне.

– Я же сказал – среди всего прочего. Почему бы и нет, в конце концов? Эта выставка… ну… я бы сравнил ее с красивой брошью на прекрасном новом платье.

Темные очки Слепого блеснули, когда он повернул голову.

– Браво, Федор Филиппович, – сказал Глеб, беззвучно аплодируя, – хорошо сказано. Вам бы стихи писать.

Все-таки он не спал.

– Вот посадят под арест, как Лукьянова, – займусь на досуге, – ворчливо пообещал генерал. – Вернемся к нашим баранам, или кто-нибудь еще хочет поговорить о литературе?

Желающих не нашлось, из чего следовало, что можно продолжить разговор о живописи.

– Так вот, о живописи, – сказал генерал. – В рамках упомянутой мной договоренности в январе текущего года в Москву прибыл некто Витторио Манчини, высокопоставленный чиновник итальянского министерства культуры.

– Гостиница «Россия», – негромко, ни к кому не обращаясь, сказал Глеб.

Ирина промолчала, но по тому, как округлились ее глаза, Федор Филиппович понял, что об инциденте в гостинице «Россия» она осведомлена – как, впрочем, и все, кто читает газеты и смотрит выпуски телевизионных новостей.

– Совершенно верно, – подтвердил Потапчук, – гостиница «Россия». Манчини прибыл в Москву, чтобы принять личное участие в подборе картин для будущей экспозиции. Кстати, первоначально планировалось, что в Рим будут отправлены экспонаты из коллекций всех крупнейших музеев Москвы и Петербурга, однако известные вам события привели к тому, что все изменилось.

– Но почему? – спросила Ирина.

– Подумайте сами, – сказал Федор Филиппович. – Когда в столице одного государства убивают правительственного чиновника другого государства, прибывшего с официальным визитом, это, как правило, сказывается на отношениях между двумя странами самым плачевным образом. Но чтобы оценить ситуацию до конца, вы должны знать, что Витторио Манчини состоял в кровном родстве с премьер-министром Италии.

– Берлускони? Боже! – ахнула Ирина.

На этот раз промолчал Сиверов, который, как всегда, был полностью в курсе.

– О том, каким образом этот конфликт улаживался на высшем уровне, я распространяться не стану, – продолжал генерал, – тем более что подробности этого процесса мне самому неизвестны. При личной заинтересованности первых лиц двух государств это было их дело, и больше ничье. Полагаю, впрочем, что успешные действия нашей стороны по расследованию убийства оказали определенное положительное влияние на конечный итог переговоров.

– Я не знал, что убийцу взяли, – вставил Сиверов.

Федор Филиппович посмотрел на него с огромным неудовольствием. «Как сговорились, честное слово, – подумал он. – Не одна, так другой!»

– Убийцу не нашли, – ровным голосом произнес он, – и тем не менее следствие добилось неплохих результатов.

– «Операция прошла успешно, пациент скончался», – прокомментировал это заявление Глеб.

Ирина Андронова поспешно прикрыла рот ладонью. Могла бы этого и не делать – ее смеющиеся глаза явно указывали на то, что неуместная шутка Глеба Петровича достигла цели.

Федор Филиппович проигнорировал данную реплику как совершенно неуместную. Он мог позволить себе такое великодушие, ибо точно знал: когда задание будет сформулировано, Сиверову станет не до смеха.

– Следствие добилось очень неплохих результатов, – с нажимом повторил он, – о чем, по-моему, красноречиво свидетельствует уже тот факт, что выставка в Риме, хоть и с некоторым опозданием, все-таки состоится. Нам удалось замять очень крупный международный скандал. Разумеется, дипломаты и высшее руководство обеих стран приложили к этому определенные – и притом немалые – усилия, однако главная заслуга, на мой взгляд, принадлежит все-таки тем, кто вел следствие по факту убийства Витторио Манчини. Им удалось неопровержимо доказать, что это была тщательно спланированная провокация, целью которой являлось резкое обострение отношений между Италией и Россией.