Слепой. Проект «Ванга»

Максим ожидал увидеть снаружи мрак ненастного сентябрьского вечера, но вместо этого его взору открылась ведущая куда-то вниз лестница, освещенная точно такими же полукруглыми плафонами, как те, что горели в коридоре. На выход, пусть даже и служебный, это не походило; смахивало скорее на спуск в подвал.

– Что это? – спросил Максим у приветливо скалящегося «японца».

– Лестница, – с готовностью ответил тот. – В гараж. А из гаража по пандусу – прямо во двор. До вашей машины получится далековато, но я провожу. Там, внизу, где-то был старый зонтик, так что не намокнете.

Через его плечо Максим посмотрел на лестницу и не увидел ее конца. Опускать гараж на такую глубину было бессмысленно, разве что хозяин опасался бомбежки и заодно с гаражом оборудовал себе убежище на случай воздушного налета. Максим понял, что спускаться вниз, чтобы проверить это предположение, ему совсем не хочется.

– Знаете, – сказал он, – я лучше подожду, пока занесут мебель, и выйду через парадную дверь. Может, вы мне пока предложите чашечку кофе?

«Японец» с огорчением покачал головой.

– Рад бы, да не могу, – сказал он. – Борис Григорьевич не любит, когда в доме торчат посторонние. Особенно после захода солнца. Так что придется вам пройти через гараж.

Тон у него был какой-то странный, почти издевательский. Максим оглянулся на Шрека и увидел, что тот открыто ухмыляется, сложив на груди могучие ручищи. Зубы у него были, как лопаты, а клыки показались Максиму чересчур развитыми, как будто предки этого охранника произошли не от обезьян, а от каких-то крупных хищников. Впрочем, некоторые обезьяны тоже имеют впечатляющие клыки – павианы, например, или те же краснозадые мартышки… «Предки тут ни при чем, – осенила Максима неуместная идея. – Просто он вампир. Или демон, вызванный Грабовским прямо из ада…»

– Двигай телом, писатель, – снисходительно пробасил Шрек. – Что нам, силой тебя тащить?

Максиму приходилось бывать в острых ситуациях, и сейчас он понял, что дальнейшие разговоры бесполезны. Происходило что-то очень скверное; опустив множество рассуждений, на которые сейчас просто не было времени, Соколовский понял, что выбор у него невелик: он мог либо выставить себя полным дураком, затеяв драку, либо нажить крупные неприятности, позволив этим двум мордоворотам довести до конца то, что они задумали.

«Японец» теперь смотрел на Максима без прежней услужливости. Его круглая физиономия выражала терпеливую скуку, как будто Соколовский был тупым домашним животным, вроде овцы, неспособным понять и выполнить простейшую команду.

Журналист быстро оценил обстановку. «Японец» стоял в дверях, и позади него была довольно крутая лестница. Если сначала столкнуть толстяка вниз, а потом как-нибудь опрокинуть Шрека, можно вырваться обратно в холл. Отпихнуть с дороги рабочих, перебраться через застрявший в дверях диван, и – здравствуй, свобода! Вот только Шрек… Легко сказать – опрокинуть его! Это ведь примерно то же самое, что голыми руками перевернуть самосвал…

Пока Максим взвешивал шансы, действовать стало поздно. Из-за угла коридора послышались шаги, а в следующую секунду в тупике появились рабочие – разумеется, без дивана. У одного из них в руке была резиновая дубинка милицейского образца, а другой на глазах у Максима вынул из кармана комбинезона странный, уродливый пистолет с длинным и толстым стволом. Соколовский уже видел такое оружие; такими пистолетами в последнее время стали вооружаться дрессировщики крупных хищников. Стреляла эта штуковина дротиками со снотворным; получив такой гостинец, разъяренный лев засыпал в считаные секунды. До льва Максиму было далеко, да и ярости он не чувствовал: что он сейчас чувствовал, так это испуг и растерянность. Его беседа с Грабовским дала какой-то странный результат; похоже, во время этой беседы журналист сказал что-то такое, что дало Борису Григорьевичу повод причислить его к разряду своих врагов.

– Что это значит? – изо всех сил стараясь выглядеть удивленным, холодно осведомился он. – Имейте в виду, вам это даром не пройдет.

– А то как же, – за всех ответил Шрек, ухмыляясь, как акула. – Мы, чтоб ты знал, даром никогда не работаем. Ну, пошел!

И Максим Соколовский пошел вслед за «японцем», который уже спускался по лестнице, приятным голосом напевая себе под нос: «Распрягайте, хлопцы, коней…»

Глеб остановил машину напротив проектного бюро и заглушил двигатель. До конца рабочего дня оставалось около шести минут – вполне достаточно, чтобы спокойно, никуда не торопясь, выкурить сигарету. Он до конца опустил стекло слева от себя и открыл люк, чтобы у Ирины не было повода для нареканий, и, как обычно в подобных случаях, вспомнил одного поляка, с которым случайно познакомился много лет назад. Так вот, этот поляк, помимо всего прочего, говорил, что никогда не курит в машине сигарет польского и советского производства – дескать, после них в салоне остается неприятный запах, который потом долго не выветривается. Он прямо так и говорил: «смердит», причем с ударением на первом слоге, отчего данное грубоватое словечко звучало еще более энергично. Разговор, помнится, происходил за столом, и подвыпивший пан повторил свою речь о смердящих отечественных сигаретах раз пять, если не больше, так что она накрепко врезалась Глебу в память, как запоминается порой назойливый припев какой-нибудь глупой песенки.

В темно-зеленых кронах высаженных вдоль улицы лип густо поблескивала осенняя позолота, газон был усеян желтыми кругляшами опавших листьев.

Глеб закурил и стал рассеянно и благодушно глазеть по сторонам. Первый месяц осени выдался мягким и погожим, генерал Потапчук не слишком нагружал своего агента работой; фактически Слепой находился в длительном простое и был этому очень рад. К сожалению, Ирина не могла разделить с мужем эту радость нежданно-негаданно обретенной свободы: свой отпуск она уже отгуляла, а уволиться с работы только для того, чтобы составить Глебу компанию в его ничегонеделании, отказалась наотрез. Поэтому Сиверов проводил дни, слушая музыку, приводя в порядок электронную картотеку и лениво бродя по Интернету. Информации в сети, как всегда, было навалом, и вся она была какая-то куцая и выхолощенная – опять же, как всегда. При огромной широте охватываемых тем в ней напрочь отсутствовала глубина; Глебу оставалось лишь рассеянно скользить по поверхности этого мелкого информационного моря, что его в данный момент вполне устраивало. Вдоволь насидевшись за компьютером, он пересаживался за руль и отправлялся встречать жену с работы; иногда перед этим готовил ужин, но чаще просто вез Ирину в ресторан, что, во-первых, придавало жизни легкий налет праздничности, а во-вторых, избавляло их обоих от мытья посуды.

Глеб наслаждался праздностью, четко осознавая при этом, что чем дольше и приятнее будет период безделья, тем сложнее и опаснее окажется предстоящая работа. Так бывало всегда, и он не видел причин для каких бы то ни было изменений. Поэтому, бродя по Интернету, он с каждым днем все внимательнее вчитывался в новостные сообщения: любое из них могло оказаться точкой отсчета в новом задании. Горячих известий в новостях хватало, но Федор Филиппович молчал, а это означало, что расследование очередного происшествия будет официальным и к Глебу Сиверову оно не имеет ни малейшего отношения – по крайней мере до тех пор, пока не зайдет в тупик.

Он почти докурил сигарету, когда тяжелые, трехметровой высоты двери со старомодными бронзовыми ручками длиной в полметра наконец-то распахнулись, начав по одному и пачками выпускать на волю засидевшихся в четырех стенах служащих. Проектное бюро, в котором сейчас работала Ирина, размещалось в старом здании сталинской постройки, соседствуя со множеством контор, офисов и учреждений, так что теперь, когда рабочий день закончился, тротуар начал стремительно заполняться людьми. Людской поток на ступеньках здания густел, тяжелая, разделенная на квадратики, как плитка шоколада, дубовая дверь уже не успевала закрываться. В толпе мелькнула шапка непослушных огненно-рыжих волос над бледным и, как показалось Глебу, заплаканным лицом. Глеб не обратил на это лицо особого внимания, но тренированная память мгновенно включила поисковую программу и почти без паузы выдала на дисплей сознания соответствующий файл с минимумом необходимой информации: Нина Волошина, архитектор, тридцать шесть лет, подруга жены. Та самая, на свадьбу которой с модным журналистом Соколовским они с Ириной были приглашены – правда, пока неофициально, без пригласительного билета в конверте с изображением обручальных колец и прочих подобающих случаю формальностей. «Что-то вид у нее невеселый», – подумал Глеб, но тут же забыл о Волошиной, потому что на ступеньках показалась Ирина.

Он выбрался из-за руля, обошел машину и распахнул дверцу, с удовольствием наблюдая за тем, как жена идет навстречу своей легкой походкой. Как всегда, завидев мужа, она улыбнулась, но ее улыбка сегодня показалась Глебу какой-то вымученной. «Запороли проект, – предположил Сиверов. – Или заказчик на деньги кинул. А может, шеф не с той ноги встал и день-деньской срывал раздражение на своих барышнях…»

Когда Ирина приблизилась, он жестом фокусника выудил из салона машины букет и с комично-торжественным видом протянул ей. Быстрицкая снова улыбнулась, и ее улыбка опять показалась Глебу невеселой, как будто жена улыбалась через силу, не желая его огорчать, а может быть, опасаясь впутывать в какие-то свои неприятности. Сиверов подумал, что тут она не на того напала: все-таки он работал не ЖЭКе, а в ФСБ, и умение вытягивать из людей то, о чем они не хотели говорить, было частью его профессиональных навыков. Еще ему подумалось, что, если в дурном настроении Ирины виноват все-таки начальник, с ним придется переговорить – коротко, но доходчиво, с применением некоторых других, сугубо специфических, профессиональных навыков и приемов. После такого разговора привычка вымещать на подчиненных свою злость пропадет у него надолго, а может, и навсегда…

– Как прошел день? – спросил Глеб, когда они уселись в машину.

– Как обычно, – лаконично ответила жена и попросила: – Закрой, пожалуйста, окно. Что-то меня знобит.

– Ты здорова? – встревожился Глеб, наглухо задраивая окно и люк в крыше. – Что-то вид у тебя…

– Все в порядке, – сказала Ирина. – Просто немного устала.

– Ну, это поправимо. – Сиверов запустил двигатель, включил указатель поворота и осторожно, чтобы не задеть как попало перебегающих дорогу пешеходов, вырулил на проезжую часть. – Горячая ванна, бокал легкого вина, хороший ужин, и все как рукой снимет. Надеюсь, этот Соколовский догадается предложить своей невесте то же самое, – добавил он неожиданно для себя самого.

Быстрицкая резко, всем телом, повернулась на сиденье и посмотрела мужу прямо в лицо.

– Иногда ты просто ставишь меня в тупик, – призналась она после довольно продолжительной паузы, во время которой Сиверов гадал, чем вызвана такая неожиданно бурная реакция. – Честное слово, не пойму: то ли ты мысли читаешь, то ли просто обвешал меня с головы до ног своими «жучками»…

– Жучки заводятся сами, если долго не мыться, – с глубокомысленным видом изрек Сиверов. – Маленькие такие… Иногда они бывают кусачими.

– Не заговаривай мне зубы, – строго сказала Ирина. – Как ты узнал, что у Нины неприятности?

– Ага, – сворачивая в боковую улицу, чтобы объехать перекресток, на котором в это время суток неизменно возникала пробка, сказал Глеб, – вот, значит, какой жучок нас покусал. Что, господин журналист растворился в утреннем тумане? «Уходя в дальнейшее пространство, я блесну непрошеной слезой…»

– Не смей шутить по этому поводу! – сказала Ирина так резко, что Глеб вздрогнул. Фактически она это выкрикнула. – Это ни капельки не смешно.

Глеб вдруг понял – вернее, почувствовал, – что ни малейшего повода даже для самого легкого зубоскальства в ситуации действительно нет. Возникшая буквально на пустом месте уверенность, что в жизни Нины Волошиной случилось что-то по-настоящему скверное, показалась ему странной. В конце концов, люди все время встречаются и расстаются; многие склонны воспринимать каждое расставание как трагедию, особенно незамужние женщины, которым давно перевалило за тридцать, но на самом-то деле никакой трагедии в этом нет. Есть драма, да и та мелкая, бытовая – словом, такого свойства, что Ирина Быстрицкая вряд ли стала бы из-за такой мелочи повышать голос на мужа.

Эти рассуждения подвели солидную базу под его догадку, но они пришли в голову Сиверову лишь после того, как ощущение случившейся беды уже стало вполне определенным. Он догадался, что причиной плохого настроения Ирины были неприятности Волошиной, а затем сразу же, не располагая никакой информацией, понял, что эти неприятности связаны с Максимом Соколовским. Да, Ирина, пожалуй, действительно имела некоторые основания подозревать его в чтении мыслей или тайном использовании аппаратуры прослушивания. Порой, вот как сейчас, Глеб и сам не понимал, откуда в его голове появляются правильные ответы на вопросы, которые он даже не собирался перед собой ставить; у него имелись кое-какие подозрения на этот счет, но он их неизменно игнорировал, поскольку верил в силу разума и огнестрельного оружия, а не в бабьи сказки насчет телепатии и прогулок в астрале.

– Хорошо, – сказал он. – Извини. Я просто не сразу понял, насколько все серьезно.

– Откуда ты можешь знать, насколько все серьезно? – с горечью, но уже значительно мягче возразила Ирина.

– Вот ты мне и расскажи, – предложил Глеб. – А может, все это действительно яйца выеденного не стоит. Может, господин Соколовский встретил где-нибудь в командировке девушку своей мечты и никак не может с ней расстаться. А потом явится с повинной головой, которую, как известно, даже меч не сечет…

Он почувствовал, что опять начинает зубоскалить, и прикусил язык.

– А кто тебе сказал, что он пропал? – спросила Ирина. На секунду бросив руль, Глеб развел руками.

– А ты разве не говорила? Ну, тогда не знаю. Никто не говорил. Это так, предположение, сделанное на основании твоих собственных слов.

– Я о Максиме даже не упоминала, – напомнила Быстрицкая.

Это была правда: все, что она говорила, было всего лишь ответами на высказываемые им догадки. Глеб пожал плечами.

– Ну, я увидел Волошину, и мне показалось, что она чем-то сильно расстроена. А потом вышла ты, и точно в таком же состоянии…

– И ты поэтому решил, что я расстроена из-за ее отношений с Максимом?

Глеб крякнул: крыть было нечем. Действительно, в толпе москвичей, спешащих с работы домой и твердо знающих, что на этом пути их ждет продолжительная давка в общественном транспорте, очень редко увидишь веселое лицо. Да что там веселое! Если на чьей-то физиономии нет выражения хмурой озлобленности, как будто человек идет в штыковую атаку, это уже довольно редкое явление.

– Она, как-никак, твоя подруга, – довольно неубедительно произнес Глеб.

При этом он подумал, что супружество с ним не прошло для Ирины даром: вместо того, чтобы, как собирался, аккуратно извлечь из жены информацию, он и сам не заметил, как оказался в роли допрашиваемого. Впрочем, чтобы освоить этот фокус, женщине вовсе не обязательно быть замужем за офицером ФСБ: женщины владеют этим навыком от природы…

– Послушай, – сказал он, – я действительно не знаю, что произошло. Я строю догадки, время от времени попадаю пальцем в небо, и меня за это обвиняют то в подслушивании, то вообще в чтении мыслей… Ну, я же ни в чем не виноват!

Последнее заявление он сделал нарочито жалобным, чуть ли не плаксивым тоном, и это возымело ожидаемый эффект: протянув руку, Ирина ласково, как ребенка, потрепала его по макушке.

– Прости, – сказала она, – я совсем расклеилась из-за этой истории. Представляешь, он и вправду пропал.

– Соколовский?

– Да. Обещал вернуться вечером, не поздно, и исчез, как сквозь землю провалился. Даже не позвонил.

– Тут, в Москве?

– По крайней мере так он сказал Нине перед тем, как исчезнуть. Он не говорил, что собирается куда-то ехать.

– Возможно, забыл. Или просто не счел нужным, думая, что вернется вовремя. А что говорят в редакции?

– Ничего не говорят. Он ведь сотрудничал сразу с несколькими изданиями – заходил, сдавал материал и уходил. Вольный стрелок, который ни перед кем не обязан отчитываться. Так что любая из редакций, в которых он появлялся, – последнее место, где стали бы беспокоиться из-за его долгого отсутствия. Не приходит – значит, работает над новой темой, только и всего…

– И давно его нет?

– Уже неделю. Точнее, восемь дней.

Глеб поморщился. Ирина со слов подруги отзывалась о Соколовском как о порядочном человеке. Правда, влюбленным женщинам свойственно закрывать глаза даже на самые вопиющие недостатки своего избранника, так что тут, вполне возможно, все-таки имела место обычная бытовая драма: жених улизнул меньше чем за месяц до свадьбы, а невеста безутешна.

– Она все глаза проплакала, – продолжала Ирина. – Даже съехала с его квартиры, потому что там все напоминает о нем. Вернулась к себе и сидит там одна…

– Они что, жили у Соколовского? – изумился Глеб.

– А что тебя так удивляет? У него хорошая квартира в центре. Родители – преподавали в МГУ, так что ему по наследству достались настоящие хоромы…

Сиверов, не удержавшись, тихонечко присвистнул сквозь зубы. Чтобы бежать от невесты, бросив на произвол судьбы профессорскую квартиру в центре Москвы, надо иметь очень веские причины. Да и тогда… Сейчас ведь не девятнадцатый век и даже не двадцатый, нынче жилплощадью не швыряются даже из самых благородных побуждений. Да еще такой жилплощадью… Нет, версия о покинутой невесте явно никуда не годилась.

– А что говорят в милиции? – спросил он, безо всякой телепатии зная, каким будет ответ.

– Приняли заявление, – с отвращением сообщила Ирина. – И то после того, как она показала им справку из загса о том, что они собирались пожениться.

– Ну, ясно, чего еще от них ждать, – пробормотал Глеб. – Уехал он, конечно, на машине? Машина хорошая?

– Хорошая. Почти новая.

Получив это сообщение, Сиверов окончательно помрачнел. Все было предельно ясно. В девяноста процентах случаев верной оказывается самая простая, самая очевидная версия. Если человек, который собирался вечером после работы вернуться домой, внезапно и бесследно исчез вместе с дорогой иномаркой, вряд ли он вступил в иностранный легион или был похищен пришельцами с альфа Центавра. Логичнее предположить, что труп его в данный момент лежит в придорожном лесочке и ждет, когда на него наткнутся грибники, а машина с перебитыми номерами выставлена на продажу, а может, уже и продана какому-нибудь чеченцу или азербайджанцу. И милиционеры, которые приняли у Нины Волошиной заявление, естественно, сразу пришли к этому выводу и даже пальцем не шевельнут, чтобы найти Соколовского. Что толку его искать? Ведь ясно же, что ни его, ни машину уже не вернуть. А найти тело – значит найти на свою голову еще одного «глухаря»…

– Ты думаешь, надежды нет? – спросила Ирина, правильно истолковав его затянувшееся молчание.

Глеб встрепенулся и заставил свои губы растянуться в улыбке.

– Надежда есть всегда. Она, как известно, умирает последней… – Сообразив, что в данном случае старый афоризм прозвучал довольно-таки двусмысленно, Сиверов энергично помотал головой и легонько стукнул ладонью по рулевому колесу. – Я хочу сказать, что хоронить его пока рано. Подумаешь, неделя! Существует тысяча причин, в силу которых он мог где-нибудь застрять. Например, попал в аварию и лежит в какой-нибудь провинциальной больнице без сознания. А местным эскулапам даже в голову не пришло сообщить… да что я несу? Куда они сообщат? Если бы даже кто-то из них и взял на себя труд это сделать, куда бы он стал звонить? Да и кому это надо – звонить? Придет в сознание – сам позвонит… Или другой вариант: напился, подрался и получил пятнадцать суток. Тоже где-нибудь на периферии, где каждый сержант милиции мнит себя наместником самого Господа Бога. Да в конце-то концов, он мог просто напасть на какой-то след и так увлечься, что забыл обо всем на свете! Он ведь профессионал, причем, как я понимаю, высочайшего класса. Для него работа – главный смысл существования. Возможно, он молчит как раз потому, что материал слишком горячий, и ему не хочется впутывать в это дело Нину, подвергать ее опасности… И нечего ей раньше времени звонить во все колокола, – продолжал он, понемногу воодушевляясь. – Если угораздило полюбить журналиста, которого, как волка, ноги кормят, пускай забывает о спокойной жизни. Это ведь еще только цветочки…

Ему казалось, что он говорит очень убедительно и аргументированно; Глеб сам почти поверил собственным словам. Да и чему тут, собственно, было не поверить? Все перечисленные им варианты были вполне возможны, как и множество других, в данный момент не пришедших ему на ум. Так почему, спрашивается, из всех существующих возможностей всегда нужно выбирать самую скверную? Почему непременно надо отравлять жизнь себе и окружающим подозрениями самого жуткого свойства? Что это, ей-богу, за пессимизм? Сегодня половина проектного бюро ходит вся в слезах и соплях по поводу свалившейся на сослуживицу беды, а завтра этот писака явится как ни в чем не бывало и заявит, что ему представился случай взять интервью у Романа Абрамовича и что упустить такую возможность он просто не имел права…

– Ты действительно считаешь, что все бабы – дуры? – вдруг спросила Ирина.

«Плохо дело, – подумал Глеб. – Что-то часто в последнее время она стала задавать мне такие вопросы: действительно ли я уверен, что все бабы – дуры, а журналисты – подонки? Видимо, она действительно принимает личную жизнь этой своей Нины Волошиной очень близко к сердцу. А я, похоже, начинаю понемногу стареть и, как это свойственно всем старикам, костенеть в своих убеждениях… и в заблуждениях тоже».

– Что навело тебя на эту свежую мысль? – поинтересовался он, преодолевая неожиданно возникшее желание закурить, а еще лучше – хватить стакан водки.

– Все, что ты говоришь, очевидно, – заявила Быстрицкая. – Все это буквально лежит на поверхности, и, когда я пыталась утешить Нину примерно этими же словами, она мне сказала, что сама знает, какая у журналистов работа. А уж Максиму это и подавно известно. Поэтому он, во-первых, никогда не исчезал, не поставив ее в известность, куда и на сколько дней уезжает, а во-вторых, всегда возил в бумажнике карточку с адресами и телефонами. Ну, такую, знаешь… «Если со мной что-то случится, прошу сообщить…»

– Предусмотрительно, – пробормотал Глеб.

В свете этого сообщения все его пространные рассуждения превращались в пустую болтовню. Да они и были ею с самого начала; главным свойством характера любого журналиста, желающего добиться хоть какого-то успеха в избранной профессии, должно быть повышенное внимание к людям. Журналист не имеет права быть небрежным в отношениях даже со случайными знакомыми, потому что любой из них, в принципе, рано или поздно может стать источником любопытной, а порой и сенсационной информации. И уж если человек привык быть внимательным к посторонним людям, то заставить собственную невесту сходить с ума от неизвестности он не может по определению…

– Она решила обратиться к экстрасенсу, – сказала Ирина.

– К кому?!

– К Грабовскому. Говорят, у него просто феноменальные способности.

– О господи, – только и смог сказать Сиверов.

Ему доводилось краем уха слышать о Борисе Грабовском, да и в Интернете упоминания о нем на сайтах соответствующего содержания были нередки. В последнее время его имя частенько появлялось в выпусках новостей; однажды Глеб, заинтригованный этой шумихой, живо воскрешавшей в памяти времена стремительного взлета Кашпировского и Чумака, заглянул на личный сайт Бориса Григорьевича, и от того, что он там прочел, у него волосы встали дыбом. Грабовский с одинаковой готовностью брался предсказывать судьбы не только людей, но и поездов, и самолетов – разумеется, не бесплатно. Транспортные средства он «тестировал» на договорной основе, по контракту, получал за это огромные гонорары и исправно выплачивал солидные налоги. С людьми Борис Григорьевич вел себя намного осторожнее: платы за свои услуги не брал, но каждый, кто обращался к нему за помощью, должен был внести определенную сумму в возглавляемый им фонд, основанный якобы для финансирования исследований в области парапсихологии. Сумма взноса была внушительная, и выплачивалась она, разумеется, сугубо добровольно. С точки зрения действующего законодательства придраться тут было не к чему, но именно тщательность, с которой Грабовский обезопасил себя от каких бы то ни было преследований со стороны закона, наводила на мысль, что он нечист на руку. Впрочем, путаница в финансовой отчетности рано или поздно уравнивает и честного человека, и прожженного мошенника, усаживая их рядышком на нары в камере следственного изолятора. Осмотрительность необходима в любом бизнесе, и далеко не каждый, кто, имея дело с большими деньгами, прибегает к помощи профессиональных бухгалтеров и юристов, – непойманный вор…