Слепой против Бен Ладена

Глава 4

Фройляйн Марта Дитц, личный секретарь агента по торговле недвижимостью Эрнста Трауба, загнала свой похожий на сверкающую елочную игрушку крошечный «фиат» на стоянку перед подъездом конторы, заглушила двигатель и дисциплинированно затянула ручной тормоз. Ее тонкие, почти неразличимые из-за полного отсутствия косметики губы недовольно поджались, когда она увидела на соседнем парковочном месте длинный темно-зеленый «ровер» своего шефа. Получалось, что Трауб уже в конторе, и это не вызвало у фройляйн Дитц никакого энтузиазма, поскольку означало, что с самого утра у нее будет невпроворот работы и что спокойно выпить традиционную чашечку кофе перед началом трудового дня ей вряд ли удастся.

Она посмотрела на часы. До начала работы оставалось еще целых двадцать минут. Трауб, конечно, не посмеет возражать, если она за это время выпьет кофе. Еще бы он посмел! Тут уж одно из двух: либо помалкивай, либо плати сверхурочные. Но помалкивать этот жирный боров, естественно, не станет. Ничего не запрещая прямо, он все-таки будет стоять над душой, излагая свои соображения по поводу того, что такое бизнес, как к нему следует относиться, как, по его мнению, должен вести себя служащий, сохраняющий лояльность по отношению к фирме, от кого конкретно зависит процветание упомянутой фирмы и кто, наконец, даже не надеясь на элементарную человеческую благодарность, регулярно оплачивает счета за электричество, в непомерных количествах потребляемое кофеваркой фройляйн Дитц. Так что кофе она, конечно, выпьет, но вот удовольствие от него вряд ли получит.

С точки зрения фройляйн Марты, Эрнст Трауб был непроходимо туп, самодоволен, непривлекателен и жаден. В начальнике ее раздражало все: лицо, фигура, одежда, голос, манеры. Фройляйн Марту бесила его глупая жизнерадостность, идиотские шутки и привычка оплакивать каждый потраченный цент – привычка, которую у себя самой она считала добродетелью.

Вообще, фройляйн Марта Дитц была само совершенство, если не снаружи, то уж наверняка внутри. Так, по крайней мере, полагала она сама, и ей до сих пор не встретился безрассудный смельчак, у которого хватило бы нахальства с этим спорить. Иногда ей казалось, что ее шеф готов высказать вслух свои никчемные соображения по этому поводу, и она с радостью готовила к бою тяжелую артиллерию, но Трауб всякий раз сдерживал свой неразумный порыв, и правильно делал – в случае чего фройляйн Дитц уничтожила бы его беглым огнем так же основательно, как испанские завоеватели некогда уничтожили цивилизацию древних инков.

Ей не в чем было себя упрекнуть, и она не позволяла этого другим. Если под ее руками ломался купленный на прошлой неделе ксерокс, виновата была не она, а производитель копировальной техники или недобросовестный поставщик. Если ей случалось перепутать на столе у Трауба бумаги, которые он по свойственной ему ограниченности считал важными, это происходило только потому, что секретарша в тот момент думала о вещах по-настоящему важных – о том, например, как лихо она позавчера отбрила мясника, дерзнувшего отпустить двусмысленный комплимент по поводу ее прически. И если она до сих пор оставляла безнаказанными косые, полные животного вожделения (как ей казалось) взгляды шефа, так только потому, что он свято соблюдал возложенные на него трудовым соглашением обязательства и неплохо платил.

Итак, Трауб явился в контору до начала работы, чего за ним, вообще-то, не водилось. Фройляйн Дитц восприняла это как еще одну мелкую несправедливость судьбы, которую следовало стойко перенести, заперла машину и, гордо неся сухую носатую голову с собранными на затылке в пучок жидкими сальными волосами, величественно вступила в вестибюль.

Шаркая огромными плоскостопыми ступнями, она подошла к лифту. Компания четырех молодых людей обоего пола, занимавшаяся чем-то до отвращения похожим на грубый флирт, при ее приближении почтительно умолкла. Теперь все смотрели прямо перед собой, делая вид, что незнакомы. Фройляйн Дитц сухо поздоровалась и, ни на кого не глядя, первой вступила в кабину. Когда створки дверей сомкнулись, оказалось, что в лифте она одна. Фройляйн Дитц не удивилась: ей было не привыкать. Отпраздновав свой тридцать пятый день рождения, она окончательно поняла, что семейное счастье ей не светит, и вздохнула с облегчением: мысль о том, что рано или поздно придется впустить в свою личную жизнь какого-то самца с волосатой грудью и пивным животом, не особенно радовала ее даже в юности. Она была худа, костлява, некрасива, носила обувь сорок третьего размера и совершенно не следила за своей внешностью, поскольку не видела в этом нужды. У нее был кот Микки и походы в лютеранскую церковь по воскресеньям, а в чем-то большем она просто не нуждалась.

Поднявшись на третий этаж, секретарша подошла к двери конторы. Дверь, как и следовало ожидать, оказалась незапертой. В приемной ощущался слабый, наполовину выветрившийся, но явственный запах табачного дыма, заставивший фройляйн Дитц недовольно наморщить длинный хрящеватый нос. Трауб прекрасно знал, что она не выносит этого запаха, и с маниакальным упорством курил в офисе в ее отсутствие, надеясь, наверное, что она умрет от рака легких раньше его.

– Герр Трауб, я на месте! – крикнула она в приоткрытую дверь кабинета, постаравшись вложить в этот возглас все неодобрение, которое испытывала в отношении шефа.

Ответа не последовало – никакого, даже в виде рассеянного нечленораздельного мычания, каким начальник иногда приветствовал ее, когда был сильно занят. Это было уже чересчур. Фройляйн Дитц распахнула дверь и вошла в кабинет с твердым намерением преподать этому зарвавшемуся наглецу урок хороших манер.

Кабинет, к ее немалому удивлению, оказался пуст. Запах табачного дыма здесь ощущался сильнее, чем в приемной, на столе лежала забытая папка с разбросанными в полном беспорядке рекламными фотографиями пригородной недвижимости. Неодобрительно поджав губы, фройляйн Марта приблизилась к столу, чтобы навести порядок. Не заботясь о какой бы то ни было последовательности и соответствии фотографий сопроводительным запискам, она сложила все бумаги ровной стопкой, закрыла папку и выдвинула верхний ящик стола. При виде лежавших там грязной пепельницы и открытой пачки сигарет фройляйн Дитц пренебрежительно фыркнула: Трауб был идиотом вдвойне, если думал, что она станет мыть за ним его вонючую пепельницу. То обстоятельство, что шеф ее об этом ни разу не просил, фройляйн Дитц просто упустила из виду.

Она закрыла верхний ящик, выдвинула следующий и положила туда папку. Ей было чем гордиться: едва ли не впервые за все время своей работы у Трауба она положила вещь туда, где ей надлежало находиться, хотя до сих пор так и не видела между ящиками письменного стола никакой принципиальной разницы.

Когда она задвигала ящик, ее взгляд нечаянно упал на стоявшую между тумбами стола корзину для бумаг. Очистка корзины, естественно, не входила в ее обязанности, это было дело уборщицы, которой платил хозяин дома; интересоваться содержимым мусорного ведра герра Трауба из чистого любопытства фройляйн Марте мешало чувство собственного достоинства. Но сегодня что-то привлекло ее внимание. Секретарша взглянула повнимательнее и испуганно отпрянула: в корзине поверх ненужных бумаг, парочки смятых окурков и россыпи сигаретного пепла ничем не прикрытый лежал огромный черный пистолет.

Сама не понимая, что делает, фройляйн Дитц протянула руку, взялась – нет, не за рукоятку пистолета, на это она бы просто не отважилась – за край корзины и потянула ее на себя, вытащив из-под стола.

И сразу же поняла: что-то не так. Ведь пистолет сделан из железа и должен иметь приличный вес, а корзина заскользила по гладкому паркету так легко, словно была пуста – ну, или почти пуста, за исключением нескольких скомканных листов писчей бумаги да пары сигаретных окурков. Можно было подумать, что пистолет ей померещился и продолжал мерещиться до сих пор – черный, зловещий, с коричневой деревянной рукояткой и толстым длинным стволом.

Все еще не рискуя коснуться его, фройляйн Дитц взяла корзину за края обеими руками, оторвала ее от пола и покачала вверх-вниз, оценивая вес. Она не ошиблась: корзина была слишком легкой.

Уже начиная понимать, в чем дело, но все еще испытывая странное чувство, секретарша поставила корзину на пол и осторожно дотронулась до рукоятки пистолета. Вместо холодного гладкого железа и лакированного дерева пальцы ее ощутили обыкновенную пластмассу. Осмелев, фройляйн Дитц взялась за рукоять двумя пальцами и брезгливо выудила из корзины игрушечный пластмассовый пистолет, только на первый взгляд казавшийся неотличимым от настоящего.

– Шайзе! – с чувством произнесла фройляйн Дитц, пользуясь тем, что ее никто не слышит.

Осмотрев пистолет со всех сторон и мысленно помянув недобрым словом безответственных кретинов, дающих в руки детям такие игрушки, фройляйн Марта бросила свою находку обратно в корзину, а корзину задвинула на место, под стол. Затем она выпрямилась, вытирая пальцы носовым платком, и задумалась о том, что эта странная находка могла означать.

Первым, что пришло ей в голову, была мысль о сумасшествии, которое наконец-то настигло герра Трауба. Она понимала, что ее предположение почти наверняка очень далеко от истины, но оно было таким приятным, что фройляйн Марта некоторое время тешила себя, обдумывая его со всех сторон. Выводы были неутешительными: оказалось, что сумасшествие начальника будет иметь весьма печальные последствия и для нее лично, и фройляйн Марта с некоторым сожалением оставила эту мысль.

Потом ее осенило: ребенок! Внебрачный сын, зачатый во грехе! Игрушка, разумеется, была куплена для него, а потом Трауб почему-то передумал ее дарить, оставив бедного малютку без сюрприза, пусть даже такого сомнительного, как тот, что лежал в корзине.

Каков мерзавец!

Фройляйн Дитц отошла от стола, с удовольствием предвкушая, как выскажет Траубу все, что думает по этому поводу. Однако где же он сам? Она находится в кабинете уже почти десять минут, а шеф так и не появился. Он действительно сошел с ума, если счел возможным оставить открытый кабинет без присмотра на столь долгое время!

Впрочем, ничего страшного не случилось, даже наоборот: оплошность шефа от души порадовала секретаршу, поскольку давала дополнительную возможность сделать ему язвительное замечание. Вдохновленная, она направилась к стенному шкафу, на ходу расстегивая пальто.

Ввиду мизерных размеров помещения им с Траубом приходилось довольствоваться одним стенным шкафом, устроенным внутри полой перегородки, отделявшей кабинет от приемной. Для того чтобы начальник и секретарша не беспокоили друг друга во время работы, шкаф был оборудован дверцами как со стороны кабинета, так и со стороны приемной. Это было очень удобно, поскольку позволяло хотя бы одеться и раздеться, не мозоля друг другу глаза. Не желая пользоваться дверью Трауба, как будто при общем внутреннем пространстве шкафа это имело хоть какое-то значение, фройляйн Дитц вышла в приемную, отперла «свою» дверь собственным ключиком, хранившимся в ящике ее стола, сняла пальто и потянулась за своими персональными плечиками, болтавшимися в шкафу рядом с длинным шерстяным пальто Трауба.

Но запах… Пахло так, словно кто-то воспользовался шкафом в качестве уборной. Фройляйн Дитц опустила глаза, чтобы отыскать источник этого зловония.

Ее протяжный, пронзительный, как пожарная сирена, вопль был слышен на всех четырех этажах здания. Он заставил обернуться прохожих на улице, а с одним пожилым господином, накануне приехавшим в Вену из Марселя, случился сердечный приступ – к счастью, легкий.

Когда сбежавшиеся на крик люди ворвались в приемную, их взорам предстала фройляйн Дитц, без чувств распростертая на полу возле открытого настежь стенного шкафа. Пока кто-то бегал за нашатырем, еще кто-то вызывал по телефону врача, а сердобольные дамы, присев на корточки, не без удовольствия похлопывали фройляйн Дитц по щекам, один из оставшихся без дела мужчин мимоходом заглянул в шкаф.

Позже он рассказывал, что в этот момент едва не составил компанию секретарше. В это было легко поверить, поскольку в шкафу, на полке для обуви, частично скрытый длинным пальто, полулежал с заведенными за спину руками самый настоящий монстр. На нем был темный деловой костюм с белой сорочкой и модным галстуком, а над воротником сорочки красовалась жуткая зеленовато-серая харя с оскаленной пастью, откуда торчали окровавленные клыки, которым позавидовал бы даже граф Дракула.

Пауль Шнайдер не помнил, как добрался до дома. Он не помнил даже, как покинул контору торговца недвижимостью, – настолько его потряс состоявшийся в этой конторе разговор. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что находится в своей крошечной двухкомнатной квартирке – живой, здоровый и невредимый. Последние два с половиной часа сохранились в памяти в виде каких-то беспорядочно перемешанных, никак не связанных между собой обрывков. Перед внутренним взором всплывали то блестящие в полумраке линзы темных очков, то огромный пистолет, лежащий, как пресс-папье, на россыпи глянцевых фотографий, то мелкий сухой снег, летящий навстречу из темноты и с тихим шорохом бьющийся в ветровое стекло, то мигающие, нестерпимо яркие огни светофоров, то приставшие к спинке кресла длинные женские волосы…

Международный исламский терроризм… Каково, а?! И ведь ничего не скажешь, этот тип в темных очках скорее всего говорил чистую правду. Какие там к черту финансовые махинации?! Какие банкротства?!

Пауль упал в надувное кресло, но тут же вскочил и принялся нервно расхаживать из угла в угол по комнате, с привычной ловкостью огибая предметы скудной меблировки. События этого вечера перемешались у него в голове и частично стерлись из памяти, зато кое-что другое он помнил очень даже отчетливо.

Удивительнее всего было то, что ему сейчас вспоминались события, на которые он прежде совсем не обращал внимания, то есть не усматривал между ними связи. Во-первых, его упражнения с картинками, поступавшими по электронной почте: Пауль находил очередную картинку в своем почтовом ящике, некоторое время любовался ею, не особенно задумываясь над тем, что она может означать, а затем размещал на нужном сайте. А во-вторых, то, что происходило, как правило, через день-другой после этого. О последствиях сообщали средства массовой информации; там тоже были картинки, но уже совсем иного плана: разрушенные здания, пылающие автомобили, изувеченные трупы… в том числе стариков, женщин и детей, о которых упоминал незнакомец в темных очках.

Да, теперь, когда этот жуткий тип открыл ему глаза, Пауль Шнайдер отчетливо видел связь, о которой раньше даже не догадывался. А может быть, просто не хотел? Разумеется, не хотел! Ведь незнакомец говорил правду: никто не расстается с деньгами просто так, без выгоды для себя. И если деньги сыплются дождем безо всяких усилий с твоей стороны, это означает лишь, что за твою удачу до поры до времени расплачивается кто-то другой. И кому же захочется знать, кто он, этот кто-то, и какую цену запросил с него твой неведомый благодетель? Куда спокойнее ни о чем не догадываться и продолжать откладывать деньги на уютный белый коттедж с черепичной крышей…

Приняв неожиданное решение, Пауль бросился на кухню, распахнул шкафчик над мойкой и стал лихорадочно рыться внутри, с грохотом роняя на пол кастрюльки, миски, какие-то баночки, блюдца… Ударившись об угол мойки, с треском разлетелось на куски старинное блюдо саксонского фарфора – наследство покойных родителей, и сейчас же в стенку из соседней квартиры заколотила своей клюкой разбуженная шумом фрау Мюллер.

Наконец Шнайдер нашел то, что искал, – открытую пачку сигарет, в которой не хватало всего двух или трех штук. Еще несколько минут ушло на поиски зажигалки, которая валялась в одном из ящиков на кухне с тех самых пор, как Пауль бросил курить. К счастью, она работала, хотя газа в ней оставалось меньше половины. Окажись зажигалка сломанной, Пауль очутился бы в весьма интересном положении, поскольку других источников открытого огня в доме не было.

Горький дым резанул гортань, как зазубренный нож, заставил закашляться и сразу ударил в голову. Перед глазами все поплыло, но это ощущение почти сразу прошло, а вместе с ним улеглась и лихорадочная нервозность. Теперь Пауль, по крайней мере, мог думать, а чтобы думалось лучше, он отыскал в другом шкафчике хранившуюся с прошлого года бутыль дешевого канадского виски и щедро плеснул в высокий стакан, из которого обычно пил апельсиновый сок по утрам.

Стиснув зубы и зажмурившись, с жидким огнем в пищеводе и с дымящейся сигаретой в уголке рта, Шнайдер попытался припомнить, как много выболтал незнакомцу в темных очках. Собственно, ничего существенного он сказать не мог по той простой причине, что ровным счетом ничего не знал, но было кое-что, о чем следовало бы умолчать, по крайней мере пока.

Через некоторое время Пауль открыл глаза, облегченно вздохнул, затянулся наполовину истлевшей сигаретой и, уронив на усеянный разбросанной посудой и густо посыпанный специями пол кривой столбик пепла, еще раз хорошенько глотнул из стакана. В разговоре с незнакомцем он ухитрился-таки сберечь свой единственный козырь, и теперь следовало незамедлительно принять решение.

Пауль сунул в карман брюк сигареты, прихватил со стола бутылку, стакан и чайное блюдце и, хрустя осколками, покинул замусоренную кухню. Фрау Мюллер за стеной наконец угомонилась, и Пауль мысленно возблагодарил Господа за то, что у старой карги хватило ума не вызвать полицию.

В гостиной он снова сел в свое любимое надувное кресло, ногой придвинул журнальный столик и расставил на нем принесенное из кухни. Сигарета дымилась, как в старые времена; она успокаивала и одновременно помогала сосредоточиться, и сейчас Шнайдер не понимал, как мог обходиться без табака целых три бесконечно долгих года. Он вел здоровый образ жизни, и сейчас табачный дым в сочетании с алкоголем не отуплял его, как это бывает с людьми уставшими от излишеств, а стимулировал, обостряя умственные способности.

А это ему сейчас требовалось как никогда, потому что Паулю Шнайдеру было о чем подумать.

Припрятанный в рукаве козырь представлял собой некий электронный адрес, который Паулю удалось раздобыть не совсем корректным путем в самом начале сотрудничества с… ну да, если угодно, с террористами. Словом, с теми, кто ему платил.

Насколько этот козырь важен, можно было только догадываться. А если это уже давным-давно никакой не козырь, а просто бессмысленный набор никому не нужных символов – остывший след, который никуда не ведет? О том, что случится, если это действительно так, Пауль думать не хотел. Он предпочитал верить, что этот адрес по-прежнему существует и что за ним стоит конкретный человек, не подозревающий о том, что Пауль знает, как его найти.

Если так, у него было два пути. Можно было сообщить адрес полиции, Интерполу или этому бешеному иностранцу в темных очках. Это был бы весьма похвальный поступок, достойный законопослушного гражданина свободной и единой Европы. Но что за этим последует?

А вот что. Воспользовавшись электронным адресом, полиция, Интерпол или этот сумасшедший в темных очках, может быть, разыщут таинственного террориста или группу террористов. Кто-то будет убит, кто-то арестован, кто-то из полицейских чинов получит повышение по службе, а Пауля Шнайдера неминуемо притянут к суду – если не в качестве обвиняемого, то уж главным свидетелем обвинения наверняка. По закону он виновен в пособничестве террористам, а значит, ему грозит продолжительный срок тюремного заключения. В тюрьме ему не выжить – не выжить уже хотя бы потому, что в той же тюрьме, вероятнее всего, будут содержаться люди, которых он выдал, или их коллеги, которые не упустят случая разделаться с предателем.

Но даже если он выступит в суде как свидетель, ничего хорошего его все равно не ждет. Свою теперешнюю работу он потеряет, новой не найдет – кто же возьмет на работу человека, уличенного в связи с террористами? Да это и неважно, потому что на свободе, как и в тюрьме, его очень быстро отыщут и лишат жизни приятели тех, кого он выдал.

И все это – вместо аккуратного белого домика под черепичной крышей, с дубовой дверью, с вечнозеленым плющом…

«Да, – подумал Пауль Шнайдер, – чем так использовать свой единственный козырь, лучше его вообще не иметь!»

Но существовал и другой способ – рискованный, дерзкий, сулящий в случае успеха большие деньги, а в случае неудачи… Что ж, с Паулем не случится ничего такого, о чем бы он уже не подумал. Тюрьма или смерть – вот и все, что грозит ему в случае провала. Но ведь есть надежда и на успех!

«Надо решаться», – понял он.

Решиться на активные, рискованные действия было тяжело. Куда легче и безопаснее казалось все-таки обратиться в полицию и переложить ответственность за свою судьбу на плечи тех, кто обязан заниматься такими делами по долгу службы. Пауль еще раз обдумал, к чему приведет сотрудничество с властями, и не нашел ни одного аргумента за. Попытка вывести своих анонимных работодателей на чистую воду для него была равносильна самоубийству. Умирать Пауль Шнайдер не хотел – он хотел жить, и жить хорошо. А главное, у него в руках был относительно верный способ достичь цели, не нанеся при этом вреда никому, кроме все тех же анонимных отправителей электронных посланий. А поскольку они являлись террористами, любой вред, нанесенный им, можно было смело отнести к разряду в высшей степени похвальных, едва ли не героических поступков…

Такой взгляд на собственную безумную затею немного развеселил Шнайдера, и он удивился, обнаружив, что еще не утратил способности улыбаться.

Спиртное придало ему храбрости. Продолжая глупо ухмыляться, Пауль наполнил стакан, закурил новую сигарету, подсел к стоявшему в углу комнаты рабочему столу и включил компьютер.

Он набирал текст быстро, не останавливаясь, будто боялся, что решимость покинет его. По экрану ползли, возникая из ничего, ровные черные строки.