Слепой. Смерть в подземке
- -
- 100%
- +
Федор Филиппович взял сумку, внушительный, не по размеру, вес которой прозрачно намекал на содержимое. Откинув матерчатый клапан и заглянув внутрь, он убедился, что интуиция его не подвела: в сумке лежал пистолет с двумя запасными обоймами на восемнадцать патронов каждая и спутниковый телефон с зарядным устройством.
– Пистолет-то зачем? – ворчливо поинтересовался он. – Да еще и с целым складом боеприпасов в придачу… Я ни с кем воевать не собираюсь! Как, к слову, и колоть дрова.
– В хозяйстве и пулемет пригодится, – афористично ответил Сиверов. – Это вы не собираетесь воевать, так вас ведь могут даже и не спросить.
– Типун тебе на язык, – сказал Потапчук. – Вот за телефон спасибо.
– Нашли, за что благодарить, – фыркнул Слепой. – Вспомните генерала Дудаева. Ракета, которой его накрыло, прилетела на звонок как раз с такого телефона. Прямо как такси по вызову, только намного быстрее: звяк – шмяк, и нету президента независимой Ичкерии…
– А, чтоб тебя! Как только воскресну, сразу проконсультируюсь с лучшими пластическими хирургами на предмет укорочения твоего языка.
– Да вы не волнуйтесь так, товарищ генерал, – задушевным тоном, ясно говорившим о том, что ему еще не наскучило дразнить начальство, произнес Глеб. – На этот раз мы воюем не с государственной силовой структурой, а всего-навсего с шайкой контрабандистов. Руки у них коротки, да и вообще… Вообще Россия такая большая и в ней столько бардака, что наладить тотальную слежку за населением нет никакой возможности.
– А ты и рад, – с оттенком упрека предположил Потапчук.
– А вы не рады? – удивился Слепой.
Генерал промолчал. Тут его агент, пожалуй, был прав. Тотальный контроль, отдельные попытки которого периодически предпринимаются в странах с высоким уровнем развития технологий, – вещь, бесспорно, хорошая, особенно когда речь идет о борьбе с терроризмом, раскрытии преступлений и охране правопорядка. Но любую хорошую вещь можно использовать сотней различных способов. Драгоценная статуэтка работы Бенвенуто Челлини может стать орудием убийства, а отлаженная система тотального наблюдения, попав не в те руки, послужит установлению такой диктатуры, какая еще не снилась этой старой, многое повидавшей планете. Так что пусть ее, эту систему, жили без нее и еще, даст бог, сколько-нибудь проживем…
Неяркое осеннее солнце пробивалось сквозь поредевший полог листвы короткими частыми вспышками, похожими на вспышки стробоскопа, по салону «уазика» стремительно скользил, ежесекундно меняясь, причудливый пятнистый узор света и тени. Сиверов сунул в зубы сигарету, открыл форточку со своей стороны, ловко прикурил одной рукой и окутался облаком душистого дыма. Завистливо покосившись на него, Федор Филиппович развернул мятный леденец.
Дорога выбралась из рощи, вскарабкалась на лысый нераспаханный пригорок, и прямо по курсу распахнулась поросшая желтеющими купами кустарника равнина. В отдалении, подернутый синеватой дымкой, темнел, уходя к горизонту, какой-то лесной массив; тихая равнинная речка была отмечена извилистой лентой прибрежных ивовых зарослей, а над ней, утопая в забрызганной золотом и багрянцем, еще довольно густой зелени садов, виднелись замшелые крыши небольшой деревеньки.
– Можно сказать, приехали, – объявил Сиверов, направляя машину вниз по склону. – По-моему, очень милое местечко.
– Медвежий угол, – проворчал генерал.
– Возможно, – согласился Слепой. – Зато медведи не занимаются контрабандой алмазов в промышленных объемах и не отстреливают генералов, которые мешают им делать бизнес. Кстати, об алмазах. Какие будут распоряжения на время вашей загробной жизни?
– Праздный вопрос, – заметил Потапчук. – Ты знаешь план операции не хуже меня. Теперь, когда препятствие в моем лице устранено, они почувствуют себя свободно и начнут активно действовать. Прикрыть их лавочку мы могли уже давно, одно покушение на меня потянуло бы лет на двадцать строгого режима для всей честной компании. Но коллеги из Штатов очень просили повременить, чтобы проследить всю цепочку – от якутских кимберлитовых трубок до, сам понимаешь, ювелирных бутиков на Бродвее. Ты свою часть работы выполнил, остальное сделают другие…
– Конечно, – саркастически вставил Сиверов, – как на грязном полу в литейном цеху валяться, так Глеб Петрович, а как в смокинге по Бродвею дефилировать – это, конечно, другие, я для такой работы рылом не вышел…
– Как и я, – сдержанно напомнил генерал. – Где родился, там и сгодился, всяк сверчок да познает приличествующий ему шесток… Отдыхай, Глеб Петрович. Неужто до сих пор не настрелялся?
– ПВО, – как показалось Федору Филипповичу, невпопад откликнулся Слепой. – Пока война, отдохнем, после войны отработаем… Мне тут поступило одно предложение. Вот я и думаю: раз образовался незапланированный отпуск, может, согласиться?
– А что за предложение? – слегка насторожился Потапчук. – Надеюсь, ты не собираешься открыть частный бизнес по своей основной специальности?
– Пока не собираюсь, – с шутовской серьезностью заверил Глеб. – Вы боями без правил интересуетесь?
– Мне некогда интересоваться ерундой, – сообщил генерал, – у меня вся жизнь – сплошной бой без правил. Ты что, хочешь попробовать себя на ринге? А не поздновато?
– Рановато, – поправил Слепой. – Я еще не настолько выжил из ума, чтобы на потеху почтеннейшей публике прыгать без штанов по рингу, делая вид, что дерусь с человеком, которого могу убить одним пальцем. Нет, местечко, которое мне предлагают занять, находится по другую сторону канатов. Марат Дугоев – не слыхали про такого? Действующий чемпион России, претендент на звание чемпиона мира.
– И?..
– И ему вдруг срочно понадобился телохранитель. Ему постоянно угрожают, а на днях даже обстреляли прямо в центре Москвы, на крыльце спортивно-развлекательного комплекса. Стрелявшего, естественно, не нашли, угрозы продолжают поступать…
Генерал пожал плечами:
– Оно тебе надо? И потом, я что-то не пойму, каким образом этот Дугоев вышел на тебя. Ты что, начал себя рекламировать как специалиста по улаживанию щекотливых проблем? Вот так новость!
– Случайность, – немного смущенно ответил Глеб. Федору Филипповичу была понятна природа этого смущения: как и он сам, Сиверов давно привык относиться к случайным совпадениям с изрядной долей скепсиса. – Помните, в самом начале десятилетия в нашей конторе работал такой инструктор по рукопашному бою, Николай Безродный? Невысокий такой, щупловатый, прозвище – Ник-Ник…
– Мм? Не припоминаю… И что?
– Он сейчас тренирует Дугоева. Наткнулся на меня в кафе, где я встречался с вашим связным, узнал и сразу предложил эту работу. Решил, по всей видимости, что я уволился и делаю все возможное, чтобы пропить талант. Я же был сразу после литейки – так сказать, в образе, бомж бомжем.
– Сильно же он дорожит своим подопечным, раз нанимает ему в телохранители алкаша, – заметил генерал.
– Ну, он-то знает, что талант не пропьешь, – заступился за тренера Глеб. – В нашем деле бывших не бывает, профессионал остается профессионалом при любых обстоятельствах. Зато пьющий профессионал, особенно сильно пьющий, намного сговорчивее, да и обходится дешевле: залил ему глаза, и он на все согласен.
– Глупость какая-то, – проворчал генерал Потапчук. – Впрочем, это твое свободное время, и ты волен убивать его по собственному усмотрению. Главное, чтобы, когда понадобишься, был как штык, по первому звонку.
– Постараюсь, – сказал Глеб. – Просто бой за чемпионский пояс состоится в Нью-Йорке, – торопливо добавил он, заметив изумленный взгляд генерала, – а на возвращение оттуда даже по первому звонку может понадобиться какое-то время.
– Ишь ты, – хмыкнул Федор Филиппович, – наш пострел везде поспел! Не мытьем, так катаньем, да? Не сидится дома хлопчику малому… Нью-Йорк ему подавай!
Сиверов улыбнулся, сворачивая на малоезжую грунтовку, что, едва виднеясь в высокой жухлой траве, тянулась вдоль деревенской околицы. Слева от дороги, обнесенные низким штакетником, виднелись сады. Ветви старых корявых яблонь склонялись к земле под грузом спелых плодов, среди зелени темнели замшелые срубы бань и сараев, в зарослях крапивы чернели покосившиеся будки нужников. Дорогу перебежала рослая рыжая дворняга; запрокинув голову, она с усилием тащила в зубах тяжелый трехлитровый чугунок, явно похищенный с чужого подворья. За ней, оставляя в пыли извилистый след, волочился пристегнутый к широкому обтрепанному ошейнику обрывок ржавой цепи. Сиверов фыркнул, заметив на конце цепи кусок синей ленты, которой та, несомненно, некогда была привязана к вбитому в стену будки гвоздю. «Тотальный контроль, – вспомнил он, глядя на это яркое проявление истинно русского менталитета. – Ну-ну!»
Он остановил машину около крайнего подворья. Дальше дороги не было, колеи просто терялись в траве, бесследно растворяясь в первозданном российском бездорожье. Выпрыгнув из кабины, с удовольствием разминая ноги, Глеб подошел к забору и, приподняв, одну за другой развел в стороны створки ворот заднего, хозяйственного въезда во двор. Загнав машину в сад, он снова вышел, чтобы повторить операцию со створками в обратном порядке.
Пока его агент воевал с вросшими в дерн, сколоченными из подгнившего штакетника воротами, Федор Филиппович тоже выбрался из машины и прогулялся в сторону дома. В воздухе пахло перестоявшей травой и доспевающей антоновкой, в присыпанной опавшей листвой жухлой тимофеевке желтели круглые бока яблок. Генерал подобрал одно, обтер о полу пиджака и понюхал, а потом, не устояв перед соблазном, надкусил. Антоновка, как ей и полагается в эту пору года, оказалась кислой и чересчур твердой для его зубов. Федор Филиппович вздохнул и не без сожаления выбросил яблоко обратно в траву.
Дом был старый, но еще крепкий. Он стоял на высоком кирпичном фундаменте, глядя на нового жильца радужными от старости, но промытыми дочиста оконными стеклами. У вросшего в землю сарая громоздилась похожая на юрту кочевника круглая поленница березовых дров, запущенный палисадник сплошь зарос побегами сирени, которая местами поднялась в два человеческих роста, скрыв фасад от нескромных взглядов прохожих.
– Цена крови, – сказал подошедший сзади Сиверов. – Вашей крови, товарищ генерал. Значит, смотрите. Удобства в доме. Канализация, правда, местная, но она есть, и это большой плюс, который станет еще больше, когда начнутся холода. Печка не дымит, я проверял, и тепло держит вполне прилично. Баня – вон она, за сараем. Лес – там, в нем, по слухам, грибов – хоть косой коси. Речка в двух шагах, и рыбы в ней, если верить местным, предостаточно. Магазин в центре деревни, это, как выйдете из ворот, налево… Да, собственно, не заблудитесь, направо-то – чистое поле… Это, конечно, не Нью-Йорк, зато тут не в пример спокойнее, чем на Бродвее. С соседями как-нибудь договоритесь, люди они неплохие, хотя и сильно пьющие… Легенду свою помните? Вы – военный пенсионер, решили на старости лет податься поближе к природе…
– Дауншифтер, – блеснул познаниями в модном жаргоне генерал. – Да, Глеб Петрович, загнал ты меня, куда Макар телят не гонял! Считай, заживо похоронил. Нарочно, что ли? Избавиться от меня решил?
– Зато здесь вас ни одна собака не найдет, – с озабоченностью, которая не была наигранной, сказал Слепой. – Соседям, конечно, будет любопытно, что вы за птица, но настучать на вас они гарантированно не смогут – просто не сообразят, кому стучать. В самом крайнем случае заглянет участковый, проверит документы. Они у вас в полном порядке, так что…
– Да будет уже, – нетерпеливо прервал его Федор Филиппович. – Я не умственно отсталый, чтоб разжевывать для меня элементарные вещи. Давай показывай, что за хоромы ты для меня приготовил. Да, и напомни-ка, будь добр, как зовут этого твоего тренера?
– Безродный, – вынув из кармана и протягивая ему связку ключей, сказал Глеб. – Николай Николаевич. Неужто не помните?
– Нет, – подумав, решительно объявил генерал Потапчук, – не помню. Ну ладно, надо будет – вспомню.
Обронив эту загадочную фразу, он поднялся на крыльцо и принялся со стариковской медлительностью подбирать ключи к дверным замкам. Это удалось с третьей попытки. Тяжелая дверь тихонько скрипнула, впустив его в пахнущий сухими травами и мышами сумрак сеней. Глеб Сиверов озадаченно почесал в затылке, пожал плечами и решительно последовал за генералом в его временное убежище.
Глава 6
В раздевалке бубнили голоса. Помещение было большое, рассчитанное на одновременное пребывание солидного количества посетителей спортивно-развлекательного центра; ряды жестяных шкафчиков превращали его в настоящий лабиринт, в котором звук гулял, как ему заблагорассудится, так что, стоя у дверей, было трудно понять, откуда доносятся голоса, чьи они и о чем идет разговор.
Впрочем, о том, кто говорит, догадаться было нетрудно. У Ник-Ника не хватало средств на приобретение или хотя бы аренду отдельного, должным образом оборудованного для тренировок будущего чемпиона мира спортивного зала. Но выкупить зал на время занятий с Дугоевым он мог себе позволить, и тот тренировался так, как надлежит чемпиону: без посторонних глаз и очередей к тренажерам и спортивным снарядам, в компании тщательно отобранных спарринг-партнеров. Всего их было трое, и каждый был особенно хорош в чем-то одном: кто-то славился фирменным неотразимым хуком слева, кто-то был отобран за особую подвижность и манеру нападать на соперника чуть ли не со всех сторон одновременно, как бы заключая его в центр бешено вращающейся и непрерывно сыплющей ударами сферы, а последний, третий, по фамилии Белов, во-первых, отлично держал удар, во-вторых, сам бил, как из пушки, а в-третьих, по комплекции и весу приближался к действующему чемпиону мира, техасцу по прозвищу Бешеный Бык, который, как было доподлинно известно Безродному, тянул на полных полтора центнера.
Когда Ник-Ник подошел к своему шкафчику, голоса стали разборчивее. Они доносились из соседнего прохода, и, если бы тренер взял себе за труд подтянуться на руках и посмотреть поверх составленных спина к спине шкафчиков, беседующие стали бы видны ему как на ладони. Разумеется, ничего подобного он делать не стал, поскольку уже узнал голоса. Один принадлежал упомянутому выше Белову; обладатель второго голоса был Дугоев.
– Чудак ты, Барсик, ей-богу, чудак, – дружелюбно басил Белов. – Такой большой, бреешься по два раза в день…
– По три, – поправил Марат.
– Тем более. А в сказки до сих пор веришь! Конечно, перед финальным боем чемпионата мира надо быть в форме, кто же с этим спорит! Но надрываться-то зачем? На таком уровне последний, от кого зависит итог поединка, – это боец. Ты можешь пить виски ведрами и жрать гамбургеры, как этот техасец, а можешь ночевать в спортзале в обнимку с грушей – от этого ничего не изменится. Все равно, как Ник-Ник договорится с тренером американца, так и будет.
– Нехорошо говоришь, Вася, – напряженным тоном произнес кавказец.
– Как есть, так и говорю, – возразил Белов. – Ты что, не знаешь, что наш вид – это не столько спорт, сколько шоу-бизнес? Если до сих пор не в курсе, поинтересуйся биографией этого своего Буффало. Вряд ли за последние пять лет он провел хотя бы один честный, недоговорной бой. Думаешь, для тебя сделают исключение?
– Я ни с кем не собираюсь договариваться, – надменно заявил Марат. – Никогда не договаривался и теперь не стану, клянусь!
– Да тебе и не придется, – хмыкнул Белов. – Ник-Ник-то на что?
– Нехорошо говоришь, – повторил Марат. – Ник-Ник не такой. Что я – его не знаю?
– Знаешь, знаешь, – насмешливо заверил Белов. – Только, видимо, недостаточно хорошо. Если хочешь знать…
Николай Николаевич отпер свой шкафчик и нарочито громко лязгнул железной дверцей. Белов осекся на полуслове.
– Мне почудилось или там кто-то бубнит? – громким ясным голосом осведомился Ник-Ник. – Вы почему до сих пор не в зале?
– Ай, мама, шухер, тренер пришел! – испуганно заголосил Марат. – Убегай, Вася, пока он нас не попалил!
– Добрый вечер, Ник-Ник, – спокойно сказал Белов.
– Физкультпривет, – откликнулся Безродный, снимая и вешая в шкафчик свою светлую спортивную куртку. – Марат, бегом в зал. Разминка, снаряды, спарринг – все как обычно. Работай. Вася, поди-ка на пару слов.
В соседнем проходе почти синхронно лязгнули, закрывшись, дверцы шкафчиков, заворочались ключи в примитивных замках; потом послышался смачный шлепок по голому. «Больно, слушай!» – воскликнул Дугоев, пребывавший, судя по всему, в отличном настроении, и убежал.
Безродный успел сменить джинсы на тренировочные брюки, когда перед ним, неторопливо обойдя длинный ряд шкафчиков, остановился Белов. Он был почти двухметрового роста, атлетического телосложения, которое подчеркивало борцовское трико, с уже наметившимся животом и по-спортивному короткой светлой густой шевелюрой. Его спортивное прозвище было Белый Медведь; больших высот он не достиг, но это его, кажется, не особенно беспокоило – по натуре он был флегматик и даже теперь, точно зная, о чем пойдет разговор, выглядел так, словно засыпал на ходу.
– Что ж ты, Васенька, дружок? – обманчиво ласковым тоном обратился к нему Ник-Ник. – Я тебя позвал в команду, чтоб ты помог парню выбиться в чемпионы. А ты что творишь?
– А что я такого творю? – сонно поинтересовался Белов.
– А ты не знаешь? Язык у тебя, Вася, длинный. Не по уму длинный, я бы сказал. Много лишнего болтаешь, расхолаживаешь парня, а у него через неделю квалификационные начинаются.
Белов подобрался, встал прямее и, набычившись, спросил:
– А что я сказал такого, чего все не знают?
– Да ничего, – согласился Ник-Ник. – Только твоей заслуги в этом нет. Не успел просто, вот и не сболтнул лишнего.
– Он уже немаленький, – сказал Белов. – Пора бы ему уже начать разбираться, что к чему. А то глядеть на него и смешно и стыдно. Не поймешь, то ли он дурак, то ли прикидывается…
– Пора или не пора, большой или маленький – это, дружок, не тебе решать. Воспитай собственного чемпиона и делай с ним что хочешь. Хоть с кашей съешь, я тебе мешать не стану. Но и ты мне не мешай, не то…
– И что будет? – еще сильнее набычился Белов.
– Пока ничего, – затягивая шнурки на кроссовках, светским тоном сообщил Безродный. – Но если только попытаешься исправить свое упущение и опять распустишь язык, я тебе устрою такую жизнь, что ты очень обрадуешься, когда тебе предложат место школьного физрука в какой-нибудь Потьме. Отчасти ты, конечно, прав, – добавил он уже другим, почти дружеским тоном. – Наш спорт – это зрелище, шоу. Шоу-бизнес, как ты совершенно справедливо подметил. Главное слово тут – бизнес. У бизнеса свои законы, нарушать их никому не позволено, но Марату до поры до времени об этом лучше не знать. Из чисто тактических соображений. Ты ведь его знаешь, он, что называется, в горячей воде купанный. Ну что тут еще скажешь – кавказец, одно слово! Ты ему глаза откроешь – он вспылит, дверью хлопнет, и что получится? Получится, что все мои труды, все расходы – драной козе под хвост. Труды – это ладно, труд обезьяну в человека превратил. А вот за денежки свои я с тебя, ежели что, спрошу по всей строгости. Да что я! Кто нас спонсирует, знаешь? То-то, братец. С этими людьми шутить не надо, они не станут разбираться, из каких таких соображений ты им свинью подложил – из принципа или, может, за вознаграждение… Их тонкости не интересуют, им подавай результат – желательно в твердой валюте.
Белов вздохнул и, сложив на широкой груди мускулистые руки, привалился могучим плечом к шкафчику.
– Может, оно и лучше – физруком в Потьме, – сказал он задумчиво.
– Что спокойнее, это факт, – согласился Ник-Ник, легко поднимаясь с гимнастической скамейки и запирая шкафчик. – Хотя нынче пошли такие детки… В общем, это тебе решать. Как говорится, вольному воля. Смотри только не прогадай.
Разговор с Беловым оставил на душе неприятный осадок. Дело неумолимо шло к финалу, на карту было поставлено очень многое, а шило, которое Ник-Ник годами старательно прятал от своего питомца, почему-то именно теперь полезло из мешка.
Белов не врал, утверждая, что Бешеный Бык сделал карьеру на договорных боях с предопределенным результатом. Вины техасца в этом не было, всем заправлял его менеджер, подобравший наделенного колоритной внешностью и непомерно развитой мускулатурой здоровяка в каком-то захудалом провинциальном цирке и сделавший из этого ничтожества всемирно известного обладателя чемпионского пояса. Для одного это был удачный бизнес-проект, осуществленный в истинно американской манере, для другого – воплощение американской мечты: из грязи в князи, и это, парни, по плечу любому – надо только верить в свою звезду и не сдаваться…
С менеджером техасца Ник-Ник познакомился на заре горбачевской перестройки, во второй половине восьмидесятых, которые еще только готовились плавно перетечь в лихие девяностые. Произошло это в камере следственного изолятора, куда Безродный угодил за организацию подпольной секции карате, а Ефим Моисеевич Штейнбок – за какие-то финансовые махинации, по тем временам преступные и уголовно наказуемые, а ныне выглядящие невинными детскими забавами, наподобие игры в куличики.
Там, в переполненной камере, они нечаянно сблизились – не то чтобы так уж прямо и подружились, но каждый по отдельности пришли к общему выводу, что они друг другу симпатичны, а по временам и полезны. Началось с того, что Ник-Ник, по счастливой случайности избежавший заражения широко распространенной бациллой антисемитизма и в ту далекую пору еще не до конца избавившийся от романтических иллюзий, отбил юного Фиму Штейнбока у блатных, которым приглянулось что-то из его гардероба. Умный, как все представители его умудренной тысячелетними гонениями нации, Фима постарался отплатить добром за добро. Следуя его советам, Безродный ухитрился избежать уголовной ответственности за свои спортивные достижения; вышло это так ловко, что даже предоставленный ему по закону бесплатный адвокат по окончании судебного процесса лишь восхищенно развел руками и похлопал в ладоши: помочь своему подзащитному у этого мешка с дерьмом была кишка тонка, зато оценить, как поется в песне, «красоту игры» он сумел в полной мере.
Сам Фима отвертеться от уголовной ответственности, увы, не сумел и так же нечаянно, как возник в жизни Ник-Ника, затерялся где-то в недрах Главного управления исполнения наказаний Российской Федерации. Какое-то время они обменивались письмами; потом два или три отправленных в зону письма вернулись к Безродному с пометкой: «Адресат выбыл». Возможно, впоследствии Штейнбок пытался возобновить переписку, но Николай Николаевич в те лихие времена менял адреса как перчатки, нигде не задерживаясь больше чем на три месяца, и связь между ними окончательно прервалась.
И вдруг года полтора назад, когда Марат только-только вышел победителем из финальной серии боев за титул чемпиона России и оба, и тренер и чемпион, еще не могли до конца поверить, что им это удалось, в квартире Ник-Ника раздался телефонный звонок. Николай Николаевич снял трубку, и поначалу показавшийся абсолютно незнакомым голос, отчаянно картавя, с неистребимым одесским прононсом без предисловий осведомился:
– Г-гажданин Безгодный? К нам поступила инфогмация, что вы таки пгодолжаете культивиговать чуждые советскому человеку и запгещенные на теггитогии СССГ виды спогта!
Недоуменный вопрос застыл у Ник-Ника на губах; в представлениях не было нужды, содержание услышанной фразы вкупе с произношением рекомендовало собеседника полнее и надежнее визитной карточки с вензелями и золотым обрезом.
– Таки да, пгодолжаю, – сказал он. – Ущипни меня, Фима! Это правда ты?
Ефим Моисеевич ответил в том смысле, что это таки он, собственной персоной, но ущипнуть Ник-Ника у него нет никакой возможности: он на секундочку не Моссад, чтобы щипать людей за филейные части через весь Великий, он же Тихий, океан, не говоря уже о старушке Атлантике.
Далее выяснилось, что Фима разыскал его не просто так, а по делу. До него, видите ли, дошли слухи, что воспитанник старого знакомого стал чемпионом России по боям без правил. Это, заявил Ефим Моисеевич, очень хорошо, поскольку он со своей стороны в данный момент, помимо всего прочего, является менеджером чемпиона мира по этим самым боям, небезызвестного и широко прославленного Джимми Фаррелла по прозвищу Бешеный Бык Фаррелл. Как говорится, у вас товар, у нас купец – ну, или наоборот, как вам больше нравится. Так вот, не стравить ли нам наших бойцовых петушков и не посмотреть ли, какой с этого события можно снять навар?
Ник-Ник оправился от шока на удивление быстро: это уже был деловой разговор, в котором не место охам, ахам и прочим изумленным междометиям. Ясно, о том, чтобы переплюнуть Фиму Штейнбока, нечего было и мечтать: в этом виде спорта они выступали в разных весовых категориях. Но за последние годы Ник-Ник тоже основательно поднаторел в тонком искусстве набивания себе цены, и, поторговавшись, старые приятели пришли к взаимовыгодному соглашению.