Спецназовец. Точка дислокации

Он подошел, деликатно отстранил раскрасневшуюся блондинку и показал, как надо, аккуратно уронив ее партнера спиной на маты. Затем помог ему подняться и показал еще раз – медленно, этап за этапом, движение за движением.

– Вот так, – сказал он, жестом предлагая девушке вернуться в пару. – Внимательнее, Юля. Это же всего-навсего подсечка. Сами видите, провести ее намного проще, чем пригласить вас в кафе.

Пропустив мимо ушей последнее замечание инструктора, девушка вцепилась обеими руками в кимоно партнера, поджав губы, примерилась и резко провела подсечку – не совсем чисто, но на этот раз результативно. Партнер шумно обрушился на мат; он даже не успел толком сгруппироваться, так как явно не ожидал, что прием окажется удачным.

Якушев посмотрел на электрические часы, что висели над входом. До конца тренировки оставалось три минуты.

– Хорошо, – похвалил он девушку. – Еще пару-тройку раз для закрепления, и на сегодня достаточно. В среду я займусь вами индивидуально. Надеюсь, это предложение вы не отклоните.

– Вы тренер, – улыбнулась польщенная похвалой блондинка. – Здесь, в зале, ваше слово – закон.

– Как же это я сразу не сообразил? – притворно огорчился Якушев. – В среду приду с цветами и шампанским… Шучу, шучу. Работайте, Юля, до конца тренировки еще три минуты.

Блондинка не заставила себя упрашивать и с энтузиазмом швырнула на маты утратившего бдительность спарринг-партнера, который с широкой понимающей улыбкой наблюдал за заигрываниями тренера. Улыбка пропала еще в воздухе, а когда лопатки здоровяка с громким шлепком соприкоснулись с кожаным матом, на смену ей пришла болезненная гримаса: прием был проведен неожиданно, и зазевавшийся мужчина опять не успел сгруппироваться.

– Внимательнее, – сказал ему Якушев. – На улице вас никто не станет заранее информировать о своих намерениях.

Он снова посмотрел на часы. Оставшиеся до конца занятия две минуты внезапно показались вечностью, и привычное желание плюнуть на маты и, даже не переодевшись, хлопнуть дверью и уйти куда глаза глядят, стало почти непреодолимым. «Тоска», – подумал Якушев, направляясь в тренерскую.

Здесь уже была Даша – тренер по аэробике, группа которой должна была занять зал после группы Якушева. Стоя перед открытым шкафчиком в одних микроскопических трусиках, Даша что-то искала внутри. Она не смутилась при виде Якушева, так же, впрочем, как и он при виде ее обнаженного тела не испытал никаких особенных эмоций. Глядя на нее, он получал чисто эстетическое удовольствие, как от созерцания породистой лошади, красивой картины или цветка – словом, любого проявления природной красоты. Когда-то Юрий смотрел на Дашу иначе; они переспали три или четыре раза, после чего спокойно разошлись, не имея друг к другу никаких претензий. В свое время Даша отдала дань увлечениям дзюдо и бодибилдингом; у нее был бойцовский характер, замашки лидера и стальная мускулатура, и секс с ней напоминал обоюдное изнасилование с элементами вольной борьбы и кикбоксинга. Неизвестно, какого мнения осталась Даша о мужских способностях Юрия, но сам Якушев, при всем к ней уважении, пришел к выводу, что ему нужна партнерша помягче.

– Привет, – не оборачиваясь, сказала Даша. – Уже закончил?

– Типа того. – Якушев повалился в кресло перед столом, выдвинул ящик, подержался за пачку сигарет, но, покосившись на Дашу, убрал руку. – Ты себе просто не представляешь, до чего мне все это надоело!

Даша, уже успевшая натянуть гимнастический купальник, высунулась из-за перегородки, отделявшей тренерскую раздевалку от офиса, и посмотрела в зал через стеклянную перегородку.

– Блондиночка? – тоном эксперта поинтересовалась она. – В черном кимоно, да? Не дает. Вот горе-то!

– Это не горе, – возразил Якушев. – Это – так, временные трудности. Просто кисло мне как-то в последнее время. Погода, что ли, на мозги давит?

В полупустом ящике стола, где, помимо пачки сигарет и зажигалки, обретались несколько скрепок, пепельница, пачка бумаги для заметок, шариковая ручка и два засохших стержня, лежала старая черно-белая фотография. Якушев давно собирался вставить ее в рамку и поставить на стол или, скажем, повесить на стену, но ему все время что-нибудь мешало – то какие-то срочные дела, то собственная забывчивость, а в первую очередь четкое осознание того, что, постоянно находясь на виду, этот снимок окончательно отравит ему и без того не слишком веселое существование. Перед выходными он принес его сюда, рассчитывая зайти в магазин и подобрать рамку по пути с работы, но с работы почему-то отправился не домой, а в бар, где этой фотографии было решительно нечего делать. Так что все выходные она пролежала тут, в ящике стола, и попалась Якушеву на глаза как раз в тот момент, когда и без нее было тошно.

С фотографии на него смотрела группа вооруженных людей в маскировочных комбинезонах, снятая на фоне дымящегося остова сгоревшего дотла грузовика. Якушев стоял вторым справа. В центре группы башней возвышался Ти-Рекс; Жук стоял так, чтобы намокший от крови бок командира не попадал в кадр, а Баклан, сидя на корточках и держа на коленях автомат, скалил в улыбке крупные белые зубы. Макар стоял немного на отшибе, держа на плече трубу гранатомета, и не улыбался, как будто уже тогда знал, что его ожидает.

Помимо всего прочего, этот снимок служил неопровержимым доказательством того, что Юрий Якушев, с некоторых пор известный в узком кругу проверенных людей под кличкой Спец, неизлечимо болен типично русской болезнью, проявляющейся через склонность регулярно, раз за разом наступать на одни и те же грабли. Ему очень хорошо помнилось, как, увольняясь по собственному желанию из спецназа, он обещал себе, что больше никогда не наденет военную форму. Позже, уже на гражданке, ему неоднократно доводилось клясться себе, что вот этот раз – самый последний и следующего уже никогда не будет. Он больше никогда не возьмет в руки оружие, никогда не выстрелит в человека, никогда никого не убьет.

«Никогда не говори „никогда“», – помнится, любил повторять Джеймс Бонд, и судьба Юрия Якушева служила подтверждением правоты агента 007. На гражданке ему пришлось-таки повоевать, и, когда стало ясно, что его художества вот-вот получат соответствующую оценку в рамках Уголовно-процессуального кодекса, он обратился к знакомому военкому. С учетом возраста и некоторых подробностей биографии говорить о возвращении в спецназ ГРУ уже не приходилось, но Юрию было все равно. Так он неожиданно для себя стал десантником и попал под начало подполковника Быкова, о чем не пожалел ни разу до тех пор, пока с ними не приключилась та история. Неизвестно, как восприняли ее остальные и что каждый из них думал по этому поводу; что до Юрия, то он сразу понял: это – наказание ему за то, что снова надел форму и взял в руки оружие.

…Тот рейд Быков, кажется, затеял на свой страх и риск, никому не доложившись и никого не спросясь. Такое, по крайней мере, у Якушева тогда сложилось впечатление, и теперь, спустя годы, оно превратилось в уверенность. Речь шла о довольно крупной партии стрелкового оружия и боеприпасов, которую везли в горы под видом гуманитарной помощи. Скрытность командира объяснялась просто: похоже, он подозревал, что к организации данной конкретной поставки причастен кто-то из штаба, и не хотел, чтобы предупрежденные заранее «чехи» изменили маршрут каравана. Неизвестно, подтвердились ли в дальнейшем его подозрения, но колонну группа накрыла в лучшем виде, и после непродолжительного боя от четырех грузовиков с оружием, патронами и взрывчаткой остались рожки да ножки. В перестрелке Быков ухитрился поймать шальную пулю и на целых две недели обосновался на койке полевого госпиталя.

Вот тогда-то все и произошло. В штаб поступила информация о схроне с оружием, оборудованном в подвале одного из домов в высокогорном селении, название которого все они запомнили до конца своих дней. Проверить эту информацию поручили группе Быкова. Поскольку сам Ти-Рекс находился в госпитале, командование принял Макар. Они вошли в селение на рассвете, без единого выстрела скрытно проникли во двор и, никого не потревожив, заняли позиции у окон и дверей. Макар подал сигнал и взялся за облезлую дверную ручку. Якушев часто видел эту сцену во сне, просыпаясь после этого в холодном поту и с отголосками собственного крика в ушах: Макар кладет руку в беспалой перчатке на железную ручку, осторожно тянет дверь на себя и исчезает в дымном кусте взрыва…

Решив, что попали в засаду, они открыли огонь. Во все стороны полетели щепки, осколки стекла, известковая пыль и куски штукатурки. В ответ не прозвучало ни единого выстрела. Тогда они вошли в дом и обнаружили там, внутри, тела пяти человек – женщины, старика и троих детей, самому старшему из которых на вид было не больше десяти лет. Оружие в подвале они тоже нашли – два автомата, несколько сот патронов и пять гранат.

Это действительно напоминало сон – страшный повторяющийся кошмар, преследующий человека до тех пор, пока тот не приземлится на койке психиатрической больницы или не наложит на себя руки. Сквозняк из разбитого окна, мертвые дети и автомат в неожиданно ставших непослушными, будто тоже мертвыми, руках…

Обнаруженные в доме тела были уже холодными и твердыми, как поленья, но человек с колючими глазами, который допрашивал их по одному, старательно пропускал эту информацию мимо ушей. Якушев загрустил: картинка вырисовывалась ясная и абсолютно безрадостная, в перспективе маячило уголовное дело с передачей подозреваемых местным властям, после чего жить им оставалось максимум до наступления темноты.

Потом следователь сменился, и один из караульных по секрету поведал Якушеву, что прежний дознаватель лежит в госпитале. Попал он туда после непродолжительного разговора с Быковым, который, узнав о происходящем, сбежал из палаты и попытался вступиться за своих подчиненных. Дальнейшее было очень легко представить. Характер у Ти-Рекса всегда был тяжелый, а рука и того тяжелее. Слушать его следователь, естественно, не захотел, и Роман Данилович, потеряв терпение, перешел от слов к делу, в два счета отправив собеседника на свое место на госпитальной койке.

Потом вернулся из отпуска командир части полковник Миронов, вник в суть ситуации и принял меры к тому, чтобы дело спустили на тормозах. Совсем замять его, однако, не удалось. Оставшиеся в живых участники той неудачной вылазки – Жук, Баклан и Якушев – были уволены из армии, а Ти-Рекса, который в вылазке не участвовал, но зато нанес тяжкие телесные повреждения сотруднику военной прокуратуры при исполнении тем служебных обязанностей, понизили в звании и отправили командовать ротой в учебном центре расквартированной где-то у черта на рогах дивизии…

– Кисло, говоришь? – переспросила Даша. Она подошла и присела перед Якушевым на краешек стола, поправляя гетры, так что ее гладкое загорелое колено оказалось на уровне его груди. – Да, выглядишь ты неважно. Оттого-то бабы на тебя и не клюют. Может, запремся и проведем сеанс горизонтальной психотерапии для повышения самооценки?

Это было предложено просто как аспирин. Даша вообще смотрела на вещи просто – не в силу приписываемой спортсменам молвой ограниченности, а из сугубо принципиальных соображений: жизнь сама по себе очень запутанная штука, так на кой ляд ее искусственно усложнять?

– Ну да, – хмыкнул Якушев, – с тобой повысишь самооценку. Какая самооценка может быть у выжатого лимона? Причем выжатого не вручную, а в соковыжималке.

– Слабак, – пренебрежительно объявила Даша. – Хотя есть мнение, что ты просто косишь под пингвина. Видали мы такие выжатые лимоны. На тебе же пахать можно!

– Мерси за комплимент, – сказал Якушев и все-таки вынул из ящика сигареты и пепельницу.

– Обалдел? – изумилась Даша. – Коляныч застукает – пробкой с работы вылетишь!

– Подумаешь, трагедия, – фыркнул Якушев, чиркая колесиком зажигалки. – Разве это работа?

– А по-твоему, нет? – Даша смотрела на него, смешно нахмурив тонко выщипанные брови. – Слушай, а кем ты был раньше?

– Неважно, – помрачнев, сказал Якушев. – Оттуда я вылетел вот именно пробкой. Это у меня хобби такое, а может, призвание – вылетать пробкой. Хлоп!

Засунув палец за щеку, он очень похоже изобразил звук извлеченной из бутылочного горлышка пробки, а потом закурил сигарету и демонстративно выпустил в потолок длинную струю дыма.

Даша отняла у него сигарету, затушила в пепельнице и бросила в мусорную корзину под столом.

– Глупости, – сказала она. – Что ты выдумываешь? Нельзя программировать себя на неудачу, потому что…

– Опять свои психованные брошюры читала? – с улыбкой перебил Якушев. – То-то я гляжу, что из тебя нынче специальная терминология так и прет: психотерапия, самооценка, программирование… Кругозор расширяешь, растешь над собой? Нет, Дарья, твои брошюрки мне не помогут. Сколько ни тверди – жизнь, мол, прекрасна и удивительна, – лучше она от этого не станет. Как ни уговаривай себя, что дерьмо вкусней конфеты, слаще оно от этого не сделается.

– Ну, ты чего, Юрка? – Протянув руку, Даша пятерней взлохматила ему волосы. – И правда, совсем скис… Ну, хочешь, выпьем? Часок посиди, я со своими коровами позанимаюсь, и пойдем. Тут за углом новый бар открылся, говорят, чумовой…

– Спасибо, Дашка, ты настоящий друг, – сказал Якушев и, поскольку не привык жать девушкам руки, пожал ей колено.

– Губа не дура, – произнес со стороны дверей смутно знакомый сочный мужской баритон. – Гляди, как устроился! Ты чем, щучий глаз, на рабочем месте занимаешься?

Даша и Якушев одновременно повернулись на голос, причем оба забыли о лежащей на Дашином колене руке, вызвавшей столь бурную реакцию посетителя. Их взорам предстал гренадерского роста и богатырского телосложения мужчина во влажной от моросящего снаружи дождя короткой кожаной куртке, линялых джинсах и прочных ботинках на толстой рубчатой подошве. В коротких темных волосах блестели капельки воды, твердое загорелое лицо расплылось в неумелой улыбке.

– Ого! – рефлекторно отреагировала на появление этой колоритной фигуры Даша, а потом, спохватившись, строго сказала: – Мужчина, вы куда? На дверях написано: «Посторонним вход воспрещен». Вы что, читать не умеете?

– Мать моя женщина! – тихо ахнул Юрий. – Легок на помине. Знакомьтесь. Это Дарья, а это вот – Ти-Рекс.

– Похож, – сказала Даша.

– Иди сюда, трепло столичное, – сказал Якушеву майор Быков. – Я тебя научу Родину любить и старших уважать!

Якушев встал и очутился в медвежьих объятиях командира.

– Прощай, Дашка! – придушенно просипел он. – Завещаю тебе свой мотоцикл…

Быков выпустил его, и он принялся озабоченно ощупывать себя со всех сторон, проверяя, целы ли кости.

– Ну, ты здоров, Данилыч, – бормотал он. – Я и забыл, грешным делом, какой ты медведь…

– Неужто память такая короткая? – усмехнулся майор.

– Да вроде не жалуюсь… – начал Якушев и осекся, бросив случайный взгляд на Дашу.

Даша смотрела на Быкова приоткрыв рот, как ребенок на Деда Мороза, и пребывала в явном, хотя и немом восхищении. Юрий, удивляясь себе, почувствовал легкий укол ревности: на него Даша так не смотрела никогда, и он даже не подозревал, что кто-то может произвести на нее такое глубокое впечатление.

– Остынь, Дашка, – сказал он. – Данилыч у нас убежденный холостяк. В любом случае я тебе не позволю калечить моего командира.

– Дурак, – сказала Даша и поспешно вышла из тренерской.

Перед тем как за ней закрылась дверь, Якушев успел сделать еще одно открытие: он и не знал, что Даша, оказывается, умеет краснеть.

– Золотые слова, – с явным удовольствием глядя ей вслед, сказал Быков. – Дурак и есть. Зачем девушку обидел?

– Во-первых, обижать ее у меня и в мыслях не было, – заявил Якушев. – А во-вторых, это не девушка, а черт в юбке. А что, понравилась? Дерзай, Данилыч, путь свободен!

– Я бы дерзнул, – усмехнулся Быков, – да только… Ну, словом, как в той поговорке: и рад бы в рай, да грехи не пускают.

– Бывает, – сказал Юрий. – Ты какими судьбами в наших краях? Отпуск?

– Можно сказать и так, – кивнул Быков. – Решил, понимаешь, немного проветриться, активно отдохнуть… Вот, собираю компанию для пикника. Присоединиться не хочешь?

– Так-так-так, – заинтересовался Якушев. – Я что, пропустил начало Третьей мировой?

– Да нет, – усмехнулся майор, – имеешь реальный шанс успеть занять место в первом ряду.

– Данилыч, – прочувствованно произнес Якушев, – дорогой ты мой человек! Ты знаешь, как я тебя уважаю. Но не пошел бы ты в ж… со своими военизированными играми!

– Не понял, – строго сказал Ти-Рекс. – Ты чего нанюхался, боец?

– Ничего я не нанюхался, – буркнул Юрий. – И нечего на меня таращиться, дыру протрешь!

– Может, все-таки объяснишь, в чем дело? Сроду за тобой не водилось ни трусости, ни хамства…

– Объясню, – сказал Юрий и действительно объяснил, постаравшись сделать свою речь как можно более краткой и убедительной, без литературных излишеств и общих мест. В результате его выступление прозвучало, как рапорт, но Быков, кажется, его отлично понял. Да и чего тут было не понять?

– Хозяин – барин, – дослушав до конца, вздохнул Ти-Рекс. – Неволить не стану, упрашивать – тем более. Обойдемся без тебя – с трудом, но обойдемся. Я понимаю, такое переварить не каждый сумеет – женщины, дети, старики, да еще два раза подряд… Прости, я ж не знал, что ты у нас опытный истребитель мирного населения!

Юрий бросил на него свирепый взгляд, которого Быков, казалось, не заметил.

– Хотя жаль, конечно, – продолжал он. – Мы ведь, собственно, и пытаемся сделать так, чтобы никто из наших ребят больше не оказался на твоем месте, в твоей ситуации. Такая, понимаешь, перед нами в этот раз поставлена задача. Что из этого выйдет, не знаю, но попытаться, согласись, надо.

Юрий озадаченно хмыкнул: раньше он не замечал за Быковым склонности к пространным речам и потрясанию такими общечеловеческими ценностями, как гуманизм и мир во всем мире. Роман Данилович вообще не любил болтать, он был человеком дела и никогда не тратил времени на уговоры: если имел такое право, просто бил по шее и ставил в строй, а если не имел – просто поворачивался и уходил.

– А в чем дело-то? – спросил он. – Что такое стряслось, из-за чего ты тут соловьем разливаешься? И на что тебе, кадровому офицеру десанта, понадобился штатский с подмоченной репутацией?

Быков кивнул и коротко описал ситуацию. Слушая его, Якушев снова вынул из ящика стола сигареты и закурил. Краем глаза он видел, что Даша, демонстрируя группе очередное упражнение, заинтересованно поглядывает на майора сквозь стеклянную перегородку. «Вот дает», – подумал он, сам не до конца понимая, кого имеет в виду – Быкова или Дашу. В то, что рассказывал ему Роман Данилович, он не особенно вдумывался: врать Ти-Рекс не умел и, если говорил, что дело чистое, наверняка в этом не сомневался. Он был не мастак по части распутывания чужих интриг и плетения собственных, но чутье у него было отменное, и в людях он ошибался редко – вернее сказать, почти никогда не ошибался.

Якушев вдруг почувствовал, что готов снова войти в темный сарай, где стоят рукояткой кверху его любимые грабли. Чтобы наверняка избежать ошибки, он попытался представить, что станет делать, отказавшись от предложения Ти-Рекса. Представить это было нетрудно: уроки фехтования в одном спортивном клубе, преподавание боевых единоборств в другом, платонический флирт с Дашей, мотоциклетные прогулки на самоубийственной скорости по ночным улицам, бары, дискотеки, кабаки, женщины на одну ночь, коммунальные платежи, проповеди о вреде курения из уст незабвенного Коляныча…

Дверь снова распахнулась, и в тренерскую вошел владелец и по совместительству главный менеджер спортивного зала Алексей Николаевич Веревкин, более известный как Коляныч.

– Якушев, опять?! – возмутился он, увидев в руке у своего подчиненного дымящуюся сигарету. – По-моему, я достаточно ясно высказал свое отношение к курению в спортзале. Мне что, действительно тебя уволить?

Юрий с наслаждением затянулся и с силой выдул дым в его сторону.

– Вообще-то, я хотел попросить отпуск за свой счет, – сообщил он. – Но ваш вариант мне нравится больше. Пожалуй, так мы и поступим.

Жуков стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел, как снаружи идет дождь. Лужи на вымощенном старыми бетонными плитами школьном дворе были рябыми, и в них ничего не отражалось, по карнизу размеренно стучали тяжелые капли. Этот стук в сочетании с беспорядочным шарканьем и скрежетом напильников напоминал какую-то варварскую мелодию: шарк, шарк, тук-тук-тук, шарк, шарк, тук-тук…

Мокрый бетон был усеян затоптанными желтыми листьями, сложенная из силикатного кирпича стена противоположного крыла посерела от сырости, а понизу местами проросла изумрудным мохом. Из-под припаркованной во внутреннем дворике «десятки» директора школы расползалось радужное пятно, и Жуков понял, что скоро Сан Саныч опять придет к нему с замаскированным под просьбу приказом привести в чувство этот драндулет. Машину он купил с рук, крайне неудачно, ухаживал за ней из рук вон плохо, а эксплуатировал нещадно, и, если бы не Жуков, она давно приказала бы долго жить. Впрочем, если бы не эта телега, Жукова вряд ли приняли бы на работу: золотые руки, увы, не могут заменить педагогическое образование. Сан Саныч был его соседом по дому; однажды Жуков помог ему завести бастующую машину, они разговорились, и проблема трудоустройства решилась как бы сама собой. В какой-нибудь элитной гимназии этот номер не прошел бы, но школа была небогатая, переполненная отпрысками пролетариев и люмпенов, учителей в ней не хватало катастрофически, и администрация с охотой закрывала глаза на тот факт, что свой университетский диплом Жуков купил в подземном переходе. Если опустить эту несущественную подробность, во всем остальном Жуков стал для школы настоящей находкой. Молодой, практически непьющий (по крайней мере, на работе), с умными руками, светлой головой и характером, о который неизменно обламывали зубы даже самые отпетые из учеников, он пользовался повышенным вниманием женской части коллектива, к чему, учитывая внешние данные этого контингента, вовсе не стремился.

Глядя на дождь, он уже не впервые задумался о том, как дошел до жизни такой. В принципе, с его данными было не так уж сложно подыскать более престижную и намного лучше оплачиваемую работу, но с этим он не спешил: пока что ему было хорошо и здесь. Вот если бы еще не эта тоска, такая же серая, как брезживший за окном ненастный осенний денек! Она всегда приходила неожиданно, наваливалась, подминала, и ему всякий раз стоило огромных усилий не поддаться этой беспросветной серости и восстановить душевное равновесие.

Из коридора послышалось пронзительное дребезжание звонка, и сейчас же все здание наполнилось топотом и гамом. В мастерской забренчали швыряемые на верстаки напильники, начался гомон, грозящий в два счета перерасти в точно такой же рев, как тот, что слышался из коридора.

– Всем стоять, – не оборачиваясь, сказал Жуков. – Для кого дается звонок? Правильно, для меня, а не для вас. – Он повернулся к классу лицом. Пацаны стояли в разных позах, но все до единого напоминали замерших на старте бегунов. – Кто опоздает с перемены, получит наряд вне очереди на уборку мастерской. То же самое касается сигарет. Курить – здоровью вредить… Все свободны, встретимся через пятнадцать минут.

Старт был дан, и, когда за последним из бегунов захлопнулась дверь, Жуков привычно подивился тому, что этот стремительный и шумный исход обошелся без травм и поломок мебели и оборудования. Он закурил, включил вытяжную вентиляцию и неторопливо прошелся вдоль верстаков, разглядывая зажатые в тисках заготовки молотков. Процентов двадцать были испорчены безнадежно; пара-тройка заготовок обещала действительно превратиться в молотки, которыми можно пользоваться, не опасаясь изувечить себя и окружающих, а основная масса, как обычно, находилась на той стадии обработки, которая исключала вероятность завершения работы до истечения отведенного на нее программой времени. Жуков зевнул и мысленно пожал плечами: какая разница? Во-первых, эти молотки никому не нужны, а во-вторых, в наше время их никто не делает вручную, сверля в чугунной болванке отверстия и час за часом шаркая по железу напильником. Да и кто сегодня пользуется напильником? То-то, что практически никто. А значит, цель занятия – научить пацанов держать напильник в руках – автоматически превращается в бессмыслицу. Как, собственно, и вся работа учителя труда Валерия Павловича Жукова…

Он отвернул кран жестяного рукомойника и сунул окурок под струю. Бычок коротко зашипел, вода унесла пепел в окаймленное рыжим пятном ржавчины отверстие стока. Жуков бросил размокший окурок в урну и легонько попинал ее носком ботинка, скрывая следы преступления. От тряски лежавшие в урне металлические опилки, стружка, обрывки замасленной ветоши и прочий мелкий мусор сместились, похоронив под собой улику, которая обесценивала проводимую Жуковым среди шестиклассников антиникотиновую агитацию. Покончив с заметанием следов, он уперся ладонями в край верстака, оторвал подошвы от пола и из этого положения неторопливо, со вкусом сделал стойку на руках. Пару раз отжавшись, он ловко соскочил с верстака на пол, сполоснул руки под краном, а потом, принюхавшись и придя к выводу, что мощная вентиляционная система уже вытянула из мастерской остатки табачного дыма, выключил ее. Вой электродвигателя и гудение воздуха в жестяном коробе смолкли, и Жуков услышал доносящееся из ящика учительского стола придушенное жужжание поставленного в режим вибрации мобильного телефона.