Ковчег царя Айя. Роман-хроника
- -
- 100%
- +
Работа над свитками «съедала» все свободное время. В конце концов, он вынужден был перейти на полставки. А затем и вовсе рассчитаться из редакции, лишь время от времени подрабатывая внештатником. Деньги закончились, жена Тома ушла, и все изыскания привели Кирилла в тупик. Он сник, перестал за собой следить, часто впадал в депрессию. В единоборстве с древними свитками он оказался проигравшей стороной. Увы…
Но выход был. И даже не один. Можно было дождаться часа, подобного тому, как уже однажды на мысе Айя он сумел увидеть и понять суть первого свитка. Такой день имелся – 3 мая, и час ему был известен – 3 часа утра. Да и место он хорошо знал – неприметная поляна на мысе Айя, откуда открывался «коридор времени», через который можно попасть в храм Святого Духа. Но до 3 мая еще надо дожить! К тому же совершенно неизвестно, повезет ли ему, как в прошлый раз, или он, подобно Коридзе, «застрянет» на веки вечные на мысе Айя?
Был и второй выход. Вновь поехать в Балаклаву, найти Николая, хозяина домика, под которым в подземельях спрятаны остальные манускрипты, и уговорить того вновь пустить Руданского в заветное хранилище древних свитков. Набрать их побольше и уже на значительно большем «материале» постараться расшифровать древние письмена. И вообще, может быть, какой-то из свитков окажется более прост, и его удастся прочесть, опираясь на те тайные знания, которыми Кирилл уже владел?
Руданский дважды ездил в Балаклаву, и оба раза Николая застать дома не получалось. Он даже записку оставил со своим номером телефона, дабы хозяин домика смог ему позвонить. Но Николай так и не объявился. Опять возникла тупиковая ситуация…
Исповедь отца Петра
7
Только через два дня старец Гермоген, пошатываясь и придерживаясь рукой за косяк двери, вышел из своей кельи. Все это время он неусыпно молился перед иконой Богородицы за спасение души почившего настоятеля. Время от времени старец забывался, и тогда в его голове всплывали детали той незабвенной ночи, которую он провел у смертного одра отца Петра. Так еще никто и никогда ему не исповедовался! Никто прежде, да и маловероятно с подобным было встретиться кому-то в будущем. И не только из-за старческих лет самого Гермогена, но и вследствие яркости личности и совершенной неповторимости судьбы и поступков исповедовавшегося.
Монахи проводили Гермогена в трапезную и накормили старого человека досыта. Поев и отдышавшись, тот возжелал пойти в келью бывшего настоятеля, дабы побыть там в одиночестве. Естественно, никто из братии чинить препятствия старцу не стал.
Уединившись в келье, Гермоген возжег трескучую свечу и установил ее перед иконостасом, устроенным отцом Петром. Усевшись рядом на лавку, закрытую сверху домотканой рядниной, закрыл глаза и стал вспоминать.
– … Я из рода Глинских, – такими словами начал свою исповедь настоятель, – есть такой род на Руси.
Старец Гермоген только слушал. Упоминание о Глинских не всколыхнуло в нем никаких воспоминаний. Что-то когда-то он слышал о таких, но давно, очень давно. Были из этого рода люди, и сейчас, возможно, есть, разве всех упомнишь? Да и не приличествует ему, старцу, ворошить воспоминаниями мирскую суетную жизнь.
– Помнишь, брате, – обратился к нему отец Петр, – Москву однажды сожгли, когда Иоанн Грозный стал царствовать?
Гермоген только плечами повел. Москва горела, и не раз. А до царя ему мало дела было. От Киева до стольной далеко. Слишком далеко.
– Еще сказывали, – продолжал настоятель, – что Глинские Москву сожгли. Помнишь? Крепко тогда нам досталось. Побили род наш крепко…
Гермоген утвердительно кивнул. Теперь он стал припоминать, откуда узнал о Глинских. Кажется, действительно в связи с пожаром в Москве. Но как давно это было!
– И ты, отче, – вставил он слово, – жег стольный град?
– Ишь, что удумал, – в голосе настоятеля послышались нотки недовольства, – жег… Мне тогда только третий год миновал. Какое там жег!
Отец Петр замолчал и, закрыв глаза, долго лежал, не шевелясь, словно уснул. Но стоило Гермогену завозиться, как он тут же, словно отозвавшись на шорохи, подал голос.
– Глинские вообще Москву не жгли. Это был поклеп на наш род. Лишь бы опорочить в глазах Государя его верных помощников.
– Зачем же понадобилось, – наивно поинтересовался Гермоген, – ваш род порочить перед самим Иваном Грозным? Какое ему дело до вас? Или какая угроза исходила царю от Глинских? Да еще такой ценой – Москву сжигать…
– Гу-у, – глухо простонал отец Петр, – ничего-то ты, брат, не знаешь. Ладно…
Он снова закрыл глаза и, помолчав, продолжил свой рассказ.
– Вот, к слову, старче Гермогене, скажи мне, помнишь ли ты своих родителей?
– Да, помню, – утвердительно кивнул головой старец.
– А из каких они родов, помнишь?
– Помню, как же не помнить.
– Вот и Иван Васильевич, когда вставал на престол, крепко помнил, из какого он роду. Своего отца, предыдущего Государя, он не знал. Василий III отдал Богу душу, когда Иван был еще в младенчестве. А вот матушку свою – царицу Елену знал хорошо. Почитай, она и правила Русью после смерти царя Василия. Жаль, рано ушла вослед за Василием III. Только не по своей воле покинула она мир сей. Были такие, что постарались… Да Бог им судья.
8
На какое-то время отец Петр вновь замолчал. Тогда старец Гермоген, воспользовавшись паузой, поменял догоравшие свечи, поправил покрывало на лежанке умирающего и снова сел на лавку. Тут же, словно очнувшись, настоятель громко сказал:
– Царица Елена была из рода Глинских…
И уже тише продолжил:
– Так что Государь носил в себе кровь Рюриковичей и Глинских. Теперь понятно тебе?
– Да, – коротко подтвердил Гермоген, – ты, отче, только не взыщи, что я не осведомлен в делах таких… Далек я от царского двора был.
– И слава Богу! – невольно вырвалось у настоятеля, – лучше бы и я оказался подальше от трона. Да кто же знал, как оно обернется дальше…
Трехлетним мальцом я стоял на крыльце и во все глаза смотрел, как яркими вспышками отдает то слева, то справа. Затем загорелось совсем рядом. Стало страшно, и я заплакал. Огонь меня завораживал, и я не мог оторвать глаз от этого ужасного зрелища. Потом по улице побежали люди. Много, много людей. Они кричали и стучали в наши ворота, а я все стоял, не в силах сделать хотя бы один шаг.
Вдруг чья-то рука ухватила меня сзади и поволокла в дом. Я закричал… Потом было страшное подземелье. Мы шли все дальше и дальше. Кто-то впереди с факелом, а следом я с бабкой Анной. Вот и все. Спаслись мы втроем. Больше я никогда своих родителей не видел. Даже не помню их лиц. Для меня бабка Анна стала и отцом, и матерью.
Вскоре мы вернулись в родное подворье. Государь наказал всех, кто громил наши дворы. Но принужден был и Глинских, тех, кто остался в живых, удалить подальше. Нам на смену пришли новые фавориты. Да, на Руси тогда наступали другие времена.
9
– Вот какого ты роду-то! – наконец воскликнул Гермоген, – не знал, не ведал я… Что же, в монастыре вынужден был ты схорониться от своих недругов? Да, да, понимаю. Опала – она сродни пожару. Сжигает и душу, и сердце.
– Эх, старче, – снова вздохнул настоятель, – кабы так сталося, как ты сейчас сказал мне. Кабы так… После того пожара кто из Глинских выжил, хоть и были удалены подальше от царя, но жили не хуже других. Я вспоминаю свое детство… Ох, и бедовым малым слыл! Вокруг себя такие ватаги собирал, что москвичи стали побаиваться, как бы не поджег я столицу-то снова.
– А ты-то что?
– А я… Зачем мне жечь Москву? Не басурман же я какой. Да и не водилась во мне жестокость к людям. Строг, справедлив бывал – не спорю. Случалось, наказывал своих однолеток, коли заслуживали того. Но и защищал их от лихих людей. Всяко случалось.
– Скажи, отче, а как величали-то тебя в годы твоей юности? – спросил Гермоген.
– Так смотря кто… – неопределенно ответил настоятель, – самые близкие мои друзья называли Косьмой. А так, для чужих людей, был я князем Косьмой Алексеевичем. Некоторые звали за глаза «лихим князем». А бабка моя Анна ласково кликала «кудеярчиком».
– Куде… кудеярчик – значит «озорник», – уточнил Гермоген.
– Да, подтвердил отец Петр, – озорник или шутник. Она очень любила меня и прощала все мои шалости. Знаешь, брате, я ее тоже очень любил и уважал. Сколько в жизни пришлось моей бабке страдать, а к людям она всегда добра была, незлоблива. Не огрубело ее сердце. Хотя почему-то считалось, что все Глинские отличаются буйным и неукротимым нравом, способны на любой поступок. Поверь мне, это не так.
– Да я что, я верю, – старец утвердительно кивнул головой, – люди-то нередко напраслину возводят. Особенно на тех, кого можно безбоязненно обидеть.
– Обидеть? Нет, в обиду я себя не давал, – снова заговорил настоятель, – я всегда считал справедливость главнейшей обязанностью князя по отношению к себе равным, не говоря о челяди.
– О! – воскликнул Гермоген, – с таким уставом в сердце на Руси долго не протянешь.
– Так молодой был… – спокойно сказал отец Петр, – силушку да удаль девать было некуда. Весело жил! Но моя бабка-то рассудила, как ты сейчас: «Своим характером долго в Москве не усидишь. А шутки, они закончатся скоро и плохо для тебя».
А я смеялся.
Отец Петр закрыл глаза и долго лежал молча. Свечки тихонько потрескивали, а за окном стояла тяжелая зимняя ночь. Небо прояснилось, обнажив холодное мерцание далеких и близких звезд. И лишь изредка в сосняке шумно сваливалась на тропу белая пушистая шапка снега, и снова наступала тишина. Гермоген совсем было подумал, что настоятель уснул, но тот снова открыл глаза и как ни в чем не бывало продолжил:
– Однажды бабка подзывает меня к себе и тихо на ухо говорит: «Я сейчас к царю пойду». Удивился я и уставился на нее во все глаза. А она мне: «За тебя, озорника нерадивого, словечко замолвить».
– Ишь ты! – удивился Гермоген, – неужели так и сказала: «К царю пойду».
– Так и сказала, – подтвердил настоятель, – она ведь еще в детские годы Иоанна Васильевича дружна с ним была. Хоть и старше по годам. Очень красивой Анну-то в молодые годы считали. И будущий Государь питал к ней нежные чувства. Хотя, как говорила мне бабка, между ними ничего не было и быть не могло. Я верю ее словам.
А когда после пожара в Москве Глинских побили, то Государь рад был, что Анна спаслась. Это бабка мне гораздо позже, по большому секрету, рассказывала.
Глава II
Бетон
1
Руданский побрился и, как мог, привел себя в порядок. «Так – подумал он, – внешний вид обеспечен, можно двигаться». Вытащил из кармана деньги и сосчитал их – для поездки в Балаклаву и обратно хватало. На всякий случай сунул в карман редакционное удостоверение, хотя на кой оно ему…
Через час Кирилл уже подходил к знакомому домику на улице Солнечной, где жил Николай. Подойдя к окрашенной синей краской деревянной калитке, он остановился и какое-то время прислушивался, словно пытался по отдельным звукам понять, дома ли хозяин. Где-то залаяла собака, и Руданский, поддаваясь природному порыву, громко закричал:
– Николай!
На его удивление, дверь на веранде в тот же миг открылась, и на пороге появился сам хозяин. Глянув на журналиста, он строго спросил:
– Кто там?
– Да это же я, – обрадовано отозвался Кирилл и улыбнулся, – не узнаешь?
– Разные люди ходят, – проворчал Николай, – разве всех упомнишь.
– Кирилл я, Руданский… Помнишь? Из газеты…
Николай подошел к калитке и только сейчас узнал Руданского.
– А… это ты…, – сказал он без энтузиазма в голосе, – а я думаю, кто здесь шляется без дела.
– Я, я, – подтвердил Кирилл, – открывай же. Сколько раз приходил к тебе, но не заставал дома.
– Да? – удивился хозяин, – очень странно.
Николай на мгновение замялся, а потом решительно отодвинул железную щеколду калитки.
– Ладно, заходи, раз пришел.
Руданского последние слова «кольнули» в сердце. Как-то грубовато говорит с ним Николай. Хотя последний раз они расставались по-дружески. Может, у хозяина какие-то неприятности и он невольно «перенес» свое настроение на внеурочный визит журналиста? Надо бы его слегка развеселить…
– Николай, я так рад тебя видеть! – выпалил Кирилл, – сколько раз вспоминал о тебе.
– И чем я обязан такому пристальному вниманию к моей скромной особе? – в уголках его губ мелькнула улыбка. Но она больше походила на иронию. Руданский сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил:
– Сколько раз я вспоминал, как мы в твоем сарае из старого велосипеда устроили подобие лебедки. И ты спустил меня в подземелье…
– Ах, вот ты о чем…, – в глазах Николая появилась тоска, словно эта тема ему изрядно наскучила, – ты бы, Кирилл, лучше помалкивал о том велосипеде. Так спокойней будет и для тебя, и для меня.
Руданский удивленно поднял брови. Явно в поведении хозяина случилась какая-то недобрая перемена. Может, он болен?
– Николай, ты не болен?
– Да нет, с чего болеть.
– Так, наверное, я не во время пришел?
– Точно. Не во время, – согласился Николай.
– Может, в другой раз приду? – Кирилл сделал шаг назад по направлению к калитке.
– Нет, – остановил его Николай, – погоди чуток. Я тебе несколько слов скажу, а уж потом ты уйдешь. Но ко мне больше не стучись. Забудь дорогу к Николаю.
Кирилла такой поворот дела явно озадачил, и он не знал, как себя вести, чем «ублажить» негостеприимного хозяина.
2
Николай повертел во все стороны головой, убеждаясь, что никто не наблюдает за его беседой с журналистом, и предложил:
– Ладно, пошли на веранду, там потолкуем.
Руданский, которому в последнее время и так была жизнь не в радость, послушно поплелся на веранду вслед за Николаем. Как разительно отличалась эта встреча от той, когда хозяин радушно угощал его спелой черешней. А когда они под водочку душевно сидели? И никаких тебе недомолвок…
– Садись, – скомандовал Николай и указал Руданскому на единственный стул. Сам же подошел к окну и, глядя в него, спросил:
– Помнишь, Кирилл, как я рассказывал тебе о моем отце, впервые вскрывшем это подземелье?
– Помню… – удивленно подтвердил Руданский, – но при чем здесь твой отец? Сколько лет прошло… да и его ведь давно нет в живых.
– Его нет, это правда. А я есть.
Николай повернулся и в упор посмотрел на Кирилла.
– Теперь мне понятно, почему он с такой опаской относился к тому подвалу. Нас, детей, ни за что туда не допускал, да и сам, судя по всему, в него не спускался. А затем тщательно заложил люк и забросал его сверху землей. Над ним тогда многие посмеивались за это чудачество. Но теперь-то я вижу, как прав был он. Отец хотел уберечь себя и всю нашу семью от…
Николай запнулся, подыскивая подходящие слова, но не нашел ничего лучшего, чем выпалить:
– От смерти!
– От смерти?! – невольно вырвалось у Кирилла, – да что ты такое говоришь?
– Так и было.
– Откровенно говоря, я ничего не понимаю… – растерялся журналист.
– А и понимать здесь нечего! – громко сказал Николай и уже тихо, почти шепотом, закончил, – нечистое место-то, заговоренное. От него одни беды.
– Ты имеешь в виду подземелье? – уточнил Руданский, – или тайник, который я нашел?
– И то, и другое, – сказал Николай и воровато оглянулся, словно их разговор кто-то мог подслушать.
– Шутишь… – на всякий случай предположил Руданский.
– Да какие здесь шутки! – Николай сделал круглые глаза и грозно посмотрел на журналиста, – похож я на шутника? Ну скажи, похож?
Кирилл был вынужден отрицательно замотать головой, а то, неровен час, Николай еще набросится на него с кулаками.
– То-то, – уже миролюбиво продолжил хозяин дома, – и отец мой ни шутником, ни чудаком никогда не был. Скорее всего, он получил предостережение. А может быть, и не одно. Кто ж знает. Может быть, на него какое воздействие было оказано. Я тогда мальцом был, не понимал…
– Какое воздействие? О чем ты говоришь? – удивился Кирилл.
– Да такое…
Николай снова воровато оглянулся и перешел на шепот:
– Какое со мной случилось. Вот я сейчас расскажу…
Он открыл дверь в коридор и, войдя в него, вскоре появился с легким, сплетенным из лозы, стулом с ажурной спинкой. Поставив стул рядом с Руданским, сел напротив Кирилла и стал шепотом рассказывать.
3
– После того дня, как ты слазил в подземелье, начались у меня всякие злоключения. То одно, то другое. То все беды сразу свалятся. Словом, черная полоса в моей жизни началась.
– Черная? – Кирилл удивленно поднял брови.
В этот миг он подумал о себе и о «черной полосе» в собственной жизни. Она тоже связана с Николаевым подвалом. Точнее сказать – с тремя свитками, которые Руданский вынес из хранилища, устроенного в древнем тайнике подземелья. Но эта полоса связана не с самим фактом извлечения свитков из тайника, а с неумением их прочесть, расшифровать? Иными словами, как понимал Руданский, он получил «наказание свыше» за то, что не смог выполнить «возложенную на него задачу». У Николая же совсем другое – его попросту не допускали в подвал. И все.
– …однажды, – продолжал хозяин дома, – я решил слазить в подземелье и посмотреть, что же ты там раскопал. Но я один, без посторонней помощи, попасть туда не могу. Сверху кто-то должен был крутить колеса нашей с тобой «лебедки». Но уже тогда я боялся посвящать посторонних в суть нашей с тобой тайны. Поэтому вынужден был действовать самостоятельно. Изготовил веревочную лестницу, намертво закрепил ее над люком и…
– Полез, – добавил за него Руданский.
– Нет, не полез. Уже вечер наступил. Темнеть стало. Решил до утра отложить это нечистое дело.
– Так уж – нечистое! – воскликнул журналист.
– Ты слушай меня и не перебивай.
Николай снова сделал «грозные» глаза, и в его голосе появилась угроза.
– И снится мне ночью сон… Даже не сон, а как сказать… Словом, вижу я огненное слово «НЕТ». Как запрет на что-то. Понятно?
– Не лезть в подземелье – догадался Кирилл.
Николай никак не отреагировал на замечание журналиста и продолжил:
– Ага… Просыпаюсь я и напрочь забываю о грозном предупреждении. Позавтракал здесь, на веранде. И пошел в сарай. За минуту, а может и меньше, спустился по веревочной лестнице туда, в подвал. А перед самым спуском еще и «переноску» туда опустил. Лампочка светится, все хорошо и никаких проблем. И вдруг…
Николай поднялся, и плетеный стульчик старчески заскрипел. Кирилл молча проследил за тем, как хозяин подошел к приоткрытой двери в коридор и плотно ее закрыл. Затем не спеша вернулся на старое место и снова уселся на плетеный стул.
– …и вдруг у меня закружилась голова, и все поплыло, поплыло перед глазами. Я как стоял, так и сел на пол. Силы покинули меня. Руки сделались ватными, пот прошиб. И вижу я снова это огненное слово «НЕТ». Все сразу понял и, еле живой, полез по лестнице вверх. Вспомнились и сон, который накануне ночью был, и полоса неудач, уже тогда начавшая меня преследовать.
Выбрался из люка еле живым. Вытащил лестницу, лампу-переноску и лишь тогда спокойно вздохнул. Понятно, что второй раз лезть в подвал не было у меня никакого желания. Пошел вот сюда, на веранду, хотел попить горячего чайку. Да как зашел, так и упал. Во-от здесь…
Николай указал рукой на место падения. Выходило так, что Руданский сидел как раз на… Журналист невольно передвинул свой стул в сторону.
– Сиди, сиди, – успокоил его собеседник, – сейчас-то что… Пришел я тогда в себя, скорую вызвал, и увезли меня в больницу. Сердце. Полежал, оклемался и домой. А через несколько дней новый приступ, только теперь печень. Снова скорая увезла. Потом желудок схватил, а через месяц снова сердце… Я несколько месяцев из больницы почти не вылазил. Однажды сестричка в приемном покое даже пошутила: «О! Вы у нас как прописались».
Ох, и костерил я тебя, Кирилл, мысленно! Такими словами, что вслух стыдно и произносить. Ведь считай, что из-за твоего любопытства мы вскрыли старое подземелье. Так ведь?
– Да, – согласился Руданский, – но ведь без меня вы туда решили полезть, уже по собственной воле.
– Так что же! – воскликнул Николай, – я не хозяин в собственном доме?
– Конечно, хозяин, – быстро согласился журналист.
– Ну, так вот. И я принял решение.
Николай встал со скрипучего стула и направился к выходной двери.
– Пошли за мной, – скомандовал он, – сейчас все увидишь сам.
Руданский быстро встал и молча последовал вслед за Николаем. Они направились к заветному сарайчику, в дальнем углу которого Кирилл раскопал когда-то лаз в подземелье.
– Смотри сам, – довольно сказал Николай.
Руданский подошел к знакомому месту и… обомлел. На месте вырытого им колодца красовалась бетонная плита.
Николай подошел сзади и шепнул:
– Возьми в углу ломик и с силой ударь по бетону.
Кирилл машинально выполнил просьбу. От удара бетон глухо и недовольно загудел, как бы подтверждая свое «хозяйское» здесь присутствие.
– Двадцать сантиметров толщина бетонного перекрытия, – послышался сзади голос Николая, – теперь никто – ни ты, ни я, ни моя соседка не смогут попасть в подземелье. Ты меня понял, Кирилл?
Руданский молча поставил ломик и также молча вышел из сарайчика. Прощаясь с Николаем, поинтересовался о его здоровье.
– Теперь все в порядке, – услышал он в ответ.
– Н-да… Ты меня извини, – сказал на прощание Кирилл, – кто ж знал, что оно так обернется.
Опричнина
4
Через несколько дней молодой князь Косьма Алексеевич должен был предстать перед самим Государем. Трудно было сказать, какие слова подбирала бабка Анна, убеждая Ивана Грозного взять в опричники юного Глинского. Даже представить невозможно, как она вообще попала в царские палаты, но факт остается фактом. И Косьма оказался «под крылом» государевым. Потекли веселые и грустные дни, похожие один на другой и не похожие один на другой.
Тогда же Иван Васильевич затеял настоящую реформу, дабы изменить многое в русском государстве. Требовались ему для государевых дел разные люди. Главное, чтобы верными они были. Но таких сыскать оказалось не так уж просто. У каждого свой корыстный интерес, свои заботы, свои жизненные взгляды. Это так. И люди, пока с царем было «по пути», действительно верно служили, но потом… Нередко оказывалось так, что человек с гнильцой был. И она, эта зараза, проявлялась в самый неподходящий момент.
Тогда уже самому Ивану Грозному приходилось расправляться с нерадивцами. И ведь были, и немало, тайные и явные враги. Тут уж, как говорится, пощады от Государя ждать не приходилось. Если, конечно, они сами не успевали убежать подальше в соседние страны. Царь очень настороженно отнесся к просьбе своей сестры Анны. Конечно, люди, верные люди, были нужны. Но где гарантия, что отпрыски Глинского рода, возмужав и заматерев, не проявят себя с неожиданной стороны?
Может быть, поэтому, а возможно, и по иной причине, Государь отправил молодого князя служить рядовым опричником. Дабы и себя проявил, каков он есть, и жизнь настоящую познал, и… Имел ли Иван Грозный тогда виды на князя Косьму, неизвестно, но испытать желал. И испытал.
Затеянная им реформа требовала механизма ее реализации. И этим механизмом стала придуманная им опричнина со своим войском и полномочиями, равных которым никогда и ни у кого на Руси не было. Опричнина стала той государственной машиной, что сломала былой уклад и насадила новый. Былая удельная, вотчинная раздробленность теперь сменялась единой централизацией, во главе которой стоял сильный царь. Под себя, под сильного человека мастерил Государь новую Россию. Такую, какую он видел, как понимал суть и предназначение своей страны, открывая наперед ее историческую перспективу.
Но такая ломка устоев сложившегося веками «административного» деления, понятная лишь одному человеку, влекла за собой недовольство целых слоев общества, исторических областей России. И Ивану Грозному приходилось усмирять непокорных, доказывая свою правоту, прежде всего, силой.
5
Как сумасшедшие носились по стране отряды опричников, выполняя волю царскую. Где усмиряли недовольных, где переселяли на новые земли целые вотчины, а где и просто разбойничали. Ясно, что такая «смирительная» рубашка, которую Иван Грозный надел на Россию, не столько успокаивала верноподданных, столько стягивала на их шее веревку потуже. И гибли люди. Многие-многие. Кровь рекой текла то здесь, то там. Не надо забывать, что в это время Иван Грозный активно расширял границы государства, разгромив и присоединив к себе Казанское и Астраханское ханства, огромные территории Сибири. Так что спокойной жизнь, в которую с головой окунулся князь Косьма Алексеевич, конечно, не была.