Харбин

1

На Дальний Восток Болохов ехал с двойственным чувством. С одной стороны, он рад был снова оказаться в тех краях, где для него когда-то закончилась Гражданская война. Одновременно он ощущал в душе какую-то смутную тревогу. Как у всякого тяготеющего к искусству человека, у него было хорошо развито иррациональное начало, проще говоря, интуиция, которая не раз выручала его в трудную минуту. Ведь он умел предчувствовать беду, что очень важно для разведчика. Только сейчас он никак не мог понять, что вдруг его так сильно встревожило. Ведь за эти годы он должен был уже привыкнуть ко всему, а тут вдруг такое…

Прошло уже почти десять лет с тех пор, как бывший лихой рубака Сашка Болохов впервые попал на Дальний Восток. К тому времени уже ушли в прошлое кровопролитные бои за Москву, Петроград, юг России, Поволжье, Урал, Сибирь. Стали историей походы против Деникина, Краснова, Юденича и Колчака, экспедиционных корпусов Антанты и белочехов. Но впереди ещё были Амурский, Хабаровский и Уссурийский фронты, ликвидация бочкарёвской авантюры на Камчатке, пепеляевской – на Охотском побережье, освобождение от японцев и белогвардейцев Читы, Благовещенска, Хабаровска, Уссурийска и Владивостока.

К двадцатому году красным удалось выйти на линию Транссиба и с боями дойти до станции Иман, однако юг Приморья по-прежнему оставался в руках противника. Это был последний очаг сопротивления врагов революции, который красные пытались уничтожить. Однако покуда им это не удавалось. Обстановка по-прежнему оставалась напряжённой и опасной. Противник не только цеплялся за последнюю возможность остаться на территории России, но и делал попытки развить наступление в надежде вновь раздуть пламя Гражданской войны. Этому способствовала позиция Японии, которая отказывалась вести переговоры с советским правительством о заключении мира. Более того, в начале 1920 года она договорилась с США об усилении антисоветской интервенции. Всё это говорило о том, что враг попытается взять реванш за прежние свои поражения. Дальневосточникам требовалась помощь, однако Советская республика, связанная борьбой с Врангелем и белополяками, была зажата в тисках разрухи, голода и блокады и не могла вести войну на два фронта.

Под давлением мирового общественного мнения японское командование пообещало сохранить нейтралитет и не вмешиваться в русские дела, если на Дальнем Востоке не будет объявлена советская власть. Чтобы сохранить мир в этом крае и предотвратить новое нападение Японии, советское правительство приняло решение о создании буферного государства. Об этом было объявлено на состоявшемся 6 апреля 1920 года съезде трудящихся Прибайкалья. В принятой на съезде декларации указывалось, что дальневосточные области – Забайкальская, Амурская, Приморская, Сахалинская, Камчатская – и полоса отчуждения КВЖД отныне объявляются независимой демократической республикой ДВР. Было выбрано временное правительство, перед которым встала задача объединить в единое государство все области Дальневосточного края, добиться вывода японских войск с этих территорий и ликвидировать внутреннюю контрреволюцию. 5-й армии, покончившей с Колчаком в Сибири, пришлось на время отказаться от наступательных операций и расположиться гарнизонами вдоль Транссибирской железнодорожной магистрали.

В те дни сложилась, выражаясь шахматным языком, патовая ситуация. Начались переговоры между командующими силовых группировок, которые привели к образованию нейтральной зоны, этакой разграничительной линии между войсками Народно-революционной армии и армии интервентов. По обоюдному согласию ни войска НРА, ни войска японцев не должны были находиться в этой зоне. Для охраны же внутреннего порядка был организован отдельный батальон народной милиции ДВР с подчинением уездной земской управе. В силу обособленности нейтральной зоны ни о каком революционном порядке на её территории нечего было и говорить. Там процветали уголовный и политический бандитизм, проституция, контрабанда. Иман, этот небольшой городок с населением в два десятка тысяч человек, стоял у границы и являлся притоном всякого рода спекулянтов, аферистов, бандитов и контрабандистов. В центре его располагалась некая организация, именовавшая себя китайским консульством, охраняемая вооружёнными до зубов маузеристами из числа промышлявших на территории России и Китая разбоем и убийствами хунхузов, а также местных бандитских кланов. Все знали, что эта контора возникла самостийно, без всякого согласования с местной управой и органами власти недавно образованной буферной республики – ДВР – и фактически являлась «крышей» для контрабандистов и других уголовных элементов.

В мае 1921 года в это пекло и был брошен в качестве заместителя начальника военно-контрольного пункта Госполитохраны ДВР бывший командир красного эскадрона Болохов. Отправляясь к месту своего назначения, Александр уже знал, что после ухода интервентов из нейтрального района там, в Имане, осталась хорошо законспирированная японская агентура, работавшая с дальним прицелом. Кроме того, там действовала банда некоего Бочкарёва, которая, по слухам, принимала непосредственное участие в убийстве в станционном посёлке Муравьёв-Амурский руководителей приморского подполья Лазо, Симбирцева и Луцкого. Сотрудникам военно-контрольного пункта нужно было найти и ликвидировать эти осиные гнёзда. Задача невероятно сложная, учитывая скромные силы отряда, однако военным контролёрам была обещана всяческая поддержка. Так Болохову во время инструктажа в Хабаровском управлении Госполитохраны и было сказано: в случае-де каких-либо затруднений они всегда могут обратиться за помощью и советом к некоему Якову Арнольдовичу Пизняку, неофициальному представителю Далькрайкома партии в нейтральной зоне.

По приезде в Иман Болохов, как говорится, попал с корабля на бал. Не успел он появиться в расположении военно-контрольного пункта, как поступило сообщение, что многочисленная банда хунхузов перешла границу и грабит местное население. Александр, недолго думая, отыскал себе коня и вместе со всем отрядом поскакал к границе. Неожиданное появление военных контролёров внесло панику в ряды бандитов, поэтому бой был недолгим. Потеряв двоих своих товарищей, они бежали в Маньчжурию. Среди бойцов потерь не было, если не считать одного легкораненого. Тут же жителям подвергшейся нападению деревни, что стояла на самом берегу Уссури, было возвращено десять лошадей, отбитых у бандитов, о чём командир отряда Проценко и доложит в своём донесении на имя начальника Хабаровского управления Госполитохраны товарища Сократа.

Первое, что сделал тогда Болохов, – он уговорил своего командира очистить пункт от случайных людей, которые, примазавшись к советской власти, занимались чёрт знает чем. Несколько сотрудников пришлось выгнать за пьянство и нарушение воинской дисциплины, заменив их надёжными бойцами из батальона милиции. Затем они закрыли незаконное китайское консульство и, разоружив его сотрудников и охранников, выдворили их за кордон. Изъятые у «консульства» немецкие маузеры передали милиционерам, а двухэтажное здание его перешло к уездной земской управе.

Теперь нужно было заняться поиском японской агентуры. Однако с чего начать, за что уцепиться, они не знали. Поразмыслив, решили прежде всего обратить внимание на контору таможенного поста станции Муравьёв-Амурский. Там служили пятнадцать чиновников, связанных по своей работе с заграницей, причём личный состав поста не менялся со времён колчаковской администрации. И они не ошиблись: информация разведывательного характера выходила именно отсюда. Одно из таких донесений, перепечатанное на конторском «Ундервуде», даже попало в руки военных контролёров. Но кто из чиновников являлся агентом, определить было пока трудно.

Чтобы найти подлеца, решили действовать методом исключения и наконец остановились всего на нескольких сотрудниках. Машинистка поста, пожилая дама, бывшая ранее учительницей, проговорилась, что, кроме неё, в их конторе печатной машинкой пользуется ещё управляющий, остальным же она вроде как без надобности.

Круг подозреваемых сузился настолько, что и ежу, как говорится, стало понятно, кто работает на японцев. Начали следить за управляющим.

По словам одного из таможенников, который согласился сотрудничать с контролёрами, то был жёлчный и себялюбивый человек, люто ненавидевший большевиков. Такой, безусловно, мог пойти на предательство.

Вскоре подозрение, что управляющий является японским агентом, подтвердилось: его взяли с поличным, когда он ночью в своём служебном кабинете печатал на «Ундервуде» очередную свою депешу японцам. На допросе тот, дабы смягчить свою участь, сознался, что является резидентом японской разведки, причём связь со своим начальством он поддерживает через китайскую территорию, в чём ему помогают контрабандисты, которым он делает таможенные послабления. Вслед за управляющим были арестованы несколько выданных им с перепуга агентов. При обыске их квартир выяснилось кое-что интересное. Оказывается, эти люди настолько были уверены в своей безнаказанности, настолько вольготно они чувствовали себя в шкуре шпионов, что потеряли всякую бдительность, потому даже не потрудились избавиться от многих вещдоков. Тот же резидент в нарушение всех инструкций хранил дома отпечатанный на злополучной машинке доклад о положении дел в нейтральной зоне.

Теперь Болохов с улыбкой вспоминал то время. Ведь у него и его товарищей из органов Политохраны совершенно не было никакого опыта в следственной работе. Действовали, как говорится, по наитию, если учесть, что тогда ещё не были введены ни уголовный, ни уголовно-процессуальный кодексы. Однажды им дали познакомиться с одним законченным следственным делом, выполненным, насколько это было в то время и в тех условиях возможно, профессионально. Его-то и приняли за образец оформления соответствующих следственных действий по рассматриваемым делам. Первое заключение, которое Александр написал, заканчивалось примерно так: «Руководствуясь революционной совестью и правосознанием, полагал бы применить к имяреку высшую меру наказания: расстрел».

После Имана был Владивосток. В то время, когда вся страна уже потихоньку начинала приходить в себя после разрушительной войны, Александр и его товарищи в далёком Приморье продолжали бороться за советскую власть. Здесь был последний очаг контрреволюции, пригретой японскими интервентами, и его нужно было во что бы то ни стало уничтожить. ЧК покуда в Приморье не было, и его функции выполняла Госполитохрана, находившаяся на полулегальном положении, так как официально такого учреждения не существовало: оно не было определено русско-японской согласительной комиссией, поэтому любой японский жандарм мог разоружить сотрудника ГПО. Оружие с установленным количеством патронов имели право носить лишь сотрудники небольшого по численности отряда милиции да ещё бойцы дивизиона народной охраны.

Утром 26 мая 1921 года японцы, нарушив нейтралитет, взяли власть во Владивостоке в свои руки. Сотрудникам ГПО пришлось уйти в сопки и влиться в ряды дальневосточных партизан, чтобы через два года вместе с Народно-революционной армией вернуться в город победителями.

Он хорошо помнит, что собой представлял тогда отбитый у врага Владивосток. Конец октября. С утра с моря подул холодный ветер и небо затучило. Весь день этот сквознячок гулял по улицам, гоняя из угла в угол россыпи опавшей листвы. До зимы было ещё далеко, но в воздухе уже нет-нет да возникала эта морозная свежесть, спускавшаяся с близких таёжных сопок. Часто в эти дни лили дожди, и было промозгло и неуютно. В такую пору хорошо сидеть дома у натопленной печи, а тут на улицах столько народу!.. Будто бы праздник какой. Впрочем, для кого-то это и был праздник, особо для тех, кто криками «Ура!» встречал Народно-революционную армию, которая нестройными рядами батальонов, грохоча сапогами, сурово входила на покрытые вязкой осенней грязью приморские улицы.

Для других же это был день крушения всех их надежд. Белые сушей и морем под прикрытием японцев уходили в Корею, в Шанхай и Маньчжурию. С собой они увозили всё, что могли, бывало, что угоняли и суда.

А вот интервенты, несмотря на то, что Гражданская война закончилась, не спешили убираться домой. В бухте Золотой Рог стояли два японских крейсера «Ниссин» и «Косуга» да ещё транспорт с морской пехотой. И если «Косуга» и транспорт скоро ушли, то крейсер «Ниссин» так и остался стоять до апреля 1923 года под предлогом охраны подданных Японии.

То был поистине новый Вавилон. В городе оставалось ещё много белогвардейцев, которые не успели уйти за кордон. Сюда же хлынули толпы беженцев со всей России в надежде под прикрытием японцев покинуть страну. Среди них крупные буржуа, чиновный люд, но больше всего всё-таки было перепуганных обывателей. Эти люди денно и нощно рыскали по городу в надежде, что кто-то поможет им бежать из этой страшной страны. Кому везло, те грузили свои пожитки на иностранные морские транспорты, которые и увозили их потом в никуда.

Владивосток по-прежнему оставался портом международного класса, и в бухту Золотой Рог даже в это смутное время продолжали заходить иностранные суда. На Светланской, центральной улице города, можно было встретить и американцев, и французов, и британцев с малайцами… То была матросня, всевозможные дельцы чёрного рынка, бизнесмены, авантюристы-международники… Граница с соседним Китаем охранялась ещё плохо, и во Владивосток шёл непрерывный поток контрабандного товара, где наряду с обычными шмотками и продовольствием были и кокаин, и опий, и сигареты, начинённые наркотиками. В ресторанах круглосуточно гремела музыка, где в основном гуляли иностранцы да нэпманы, нахлынувшие вслед за Красной армией из центральных областей России. По ночам за окнами то и дело вспыхивали перестрелки. Это орудовали бандиты, пытавшиеся установить здесь свои порядки.

В целом город, переживший много за период интервенции, ещё сохранял покуда весь свой капиталистический уклад с частной торговлей и частными промышленными предприятиями, кабаками и домами терпимости. За советские деньги нельзя было ничего купить, в ходу были по-прежнему американские доллары, японские иены и старый царский золотой с серебряными рублями. Надеясь, что скоро всё изменится, не торопились покидать город и сотрудники иностранных торговых и иных представительств, многие из которых усиленно занимались разведывательной работой. За годы интервенции разведки многих стран успели пустить здесь свои корни, наладив широкую агентурную сеть, и теперь им был известен каждый шаг, предпринятый большевиками. Враги революции, притаившись, следили за развитием событий в Дальневосточной республике и ждали только удобного случая, чтобы снова перейти её рубежи. На борьбу с иностранной разведкой были брошены бойцы Госполитохраны, на помощь которым вскоре прибыл целый вагон с оперативными работниками особого отдела 5-й армии и представители центрально аппарата ГПУ. Болохов был прикомандирован к этому сводному отряду, которому предстояло навести революционный порядок в городе.

Начали с того, что через коменданта Владивостока предложили всем, кто имеет оружие, сдать его немедленно, а бывшим офицерам явиться на регистрацию в комендатуру. Работали без отдыха чуть ли не круглыми сутками, выявляя скрывающихся колчаковских контрразведчиков и прочих белых деятелей. Заодно не оставляли без внимания и деятельность иностранных разведок, потихоньку уничтожая их агентурную сеть. Болохов помнит, как им с товарищами удалось добыть весьма ценные материалы, которые уличали японских дипломатов в их разведывательной деятельности против Советов. В результате многие из них были высланы из Приморья на родину.

В это время из якутской тайги вышел в район Охотска с остатками разбитой армии генерал Пепеляев. Он занял Охотск и Аян и стал поджидать американские суда, чтобы уйти в Соединённые Штаты. Во Владивостоке в срочном порядке была создана экспедиция, которая должна была выдвинуться в район расположения белых и уничтожить их. Болохов вызвался участвовать в этом исключительно сложном деле. На старых пароходах «Эривань» и «Индигирка» экспедиция вышла в море, имея у себя на борту рыбачьи кунгасы для высадки на берег. Небогато, но других средств не имелось.

В густом тумане подошли они к берегу. Всё произошло так быстро, что не ожидавшие такого поворота событий пепеляевцы, почти не сопротивляясь, вместе со своим генералом сдались в плен. 30 июня 1923 года отряд возвратился во Владивосток, где им была организована торжественная встреча, в который участвовал, казалось, весь город.

Но это был не последний для Болохова рейд. Не успели они справиться с внутренней контрреволюцией, как затревожилась дальневосточная граница, загудела, запылала. То начали совершать свои половецкие набеги банды чуток отдышавшихся после войны бывших белогвардейцев, которые с остатками своей армии обосновались в соседней Маньчжурии. Они грабили приграничные селения, жгли избы, убивали людей, уводили за кордон скот.

С ними приходилось бороться их же методами. Их также беспощадно убивали, более того, особые отряды чекистов переходили границу и делали рейды вглубь чужой территории, уничтожая вражеские гнёзда. Эта борьба настолько ожесточила Болохова, настолько она изменила его характер, что он, не на шутку испугавшись этих перемен, однажды решил написать рапорт об увольнении из органов. И, наверное, написал бы, но тут ему объявили, что его как опытного чекиста переводят в распоряжение центрального аппарата ОГПУ. Однако перед тем как оставить Дальний Восток, он ещё несколько месяцев будет трястись в седле, совершая рейды вдоль границы бывшей Дальневосточной республики, которая в ноябре 1922 года вошла в состав РСФСР и где стали действовать суровые законы этой страны.

2

Многое бы сейчас отдал Болохов за то, чтобы вновь оказаться на солёных приморских ветрах, где прошла его боевая юность. Что там? Как там? Оправились ли люди после всех потрясений, выпавших на их долю? Скорее всего, да – ведь столько лет прошло.

Но, видно, не судьба… На этот раз Владивостока ему не видеть как своих собственных ушей. Его путь лежит на Амур. Там, на станции Александровской, он сойдёт с поезда и будет искать попутку. Коли не найдёт, сядет на пригородный, который и доставит его в Благовещенск, где его, наверное, уже ждут. Да что там, начальник местного управления ОГПУ, поди, часы уже считает до его приезда. Центр, не посвящая его в суть операции по причине её полной секретности, приказал тому лишь обеспечить гостю безопасный переход границы. Не знает он и о том, что главным действующим лицом этой операции является бывший студент Санкт-Петербургской Императорской академии художеств Александр Петрович Болохов, который ещё мальчишкой примкнул к революционному движению, прошёл Гражданскую, после чего решил до полной победы мировой революции не брать в руки кисти, а сражаться за трудовой класс. Так он и оказался в органах ВЧК, которые в 1923 году были переименованы в ОГПУ – Объединённое государственное политическое управление при Совете народных комиссаров СССР, цель которого, в общем-то, была прежней – борьба с контрреволюцией и охрана государственной безопасности.

Работа у Александра была в большей степени специфическая. И если большинство его товарищей занимались выявлением врагов Советской власти, то он был карающим мечом революции. Так его и его коллег из спецподразделения, занимавшегося ликвидацией «нежелательных элементов» на территории других государств, назвал первый советский чекист Феликс Эдмундович Дзержинский.

Александр хорошо помнит ту первую с ним встречу, когда патрон собрал их только что сформированную команду и провёл этакую жёсткую наставительную беседу.