Рандеву на границе дождя

«Тетя Аня просто не хотела нас знакомить! Чтобы мы не влюбились невзначай…» – От этой мысли в сердце разлилась приятная и немного тревожная теплота.

Беспокойство не проходило, и Макс решил принять душ. Раздевшись в ванной, он посмотрелся в зеркало. кажется, ничего не изменилось. Все то же некрасивое лицо, в котором, как ни поворачивай, нельзя найти ни одного приличного ракурса, костлявые плечи с узкими сухими мышцами. Грудь и впалый живот поросли густым тонким волосом, больше похожим на шерсть, и Макс это в себе очень не любил.

«Как она обо мне сегодня сказала? Худышка?» – подумал Макс и неожиданно громко расхохотался.

Руслан никогда особенно не любил засиживаться в своем кабинете, а теперь, когда занимать его осталось считаные дни, вообще старался там не появляться. С тяжелым чувством он толкнул дверь ординаторской. Каждый раз теперь, входя к коллегам, Волчеткин боялся, что о его смещении с должности стало им известно и на него сейчас обрушится шквал вопросов, показного сочувствия и тайного злорадства.

Нет, кажется, не сегодня. Людям, находившимся в ординаторской, было явно не до него. Мила писала истории бомжей, и, судя по мечтательному выражению лица, делала это совершенно автоматически, никак не участвуя мыслями в процессе. А потом страховая компания будет ловить всякие перлы, типа «состояние жесткое» или «рентгенография брюшной полости на уровне жизни», с нежностью подумал он, – наложат штрафы, и в голове ни у кого не щелкнет, что дневники эти сто лет никому не нужны. И что неплохо было бы создать такую систему медицинской документации, которая была бы удобна и полезна доктору, а не контролерам.

В другом углу на повышенных тонах спорили Спасский и пожилой профессор Колдунов. Руслан улыбнулся, он знал это свойство хороших докторов. Интеллигентнейшие и умнейшие люди, образованные, эрудированные, умеющие с блеском поддержать светскую беседу, они совершенно преображались, когда разговор переходил на профессиональные темы.

Обсуждая клинические случаи, доктора начинали изъясняться так, что заставили бы покраснеть сантехников из жэка, и словарный запас их стремительно скудел, сужаясь до узкоспециальных терминов и ненормативной лексики.

– Господа, ну что вы, – сказал Руслан негромко. – вы же гуманисты, врачи, а выражаетесь так, что слушать страшно.

– Действительно, – засмеялся миролюбивый Колдунов, – что за уровень дискуссии, сам ты лошадь! Фу!

– Так не изволите ли пересмотреть график, ваше сиятельство? – Спасский встал и потянулся к доске, на которой висел упомянутый документ.

– Изволю, изволю… Давай сюда. А ты, Русланчик, что? – Колдунов подмигнул и занес карандаш, чтобы поменять местами дежурства. Дело это было непростое – составить график таким образом, чтобы в бригаде каждый день был хоть один сильный хирург. – может, возьмешь хоть пару смен в месяц? А?

– Да надо бы, – протянул Руслан неопределенно.

– Давай, тебе самому легче будет! Когда тяжело на душе – это первое дело: загрузить себя работой до опупения. Так, чтобы не помнить, кто ты такой. Водка, конечно, тоже способствует, но не так.

– Не так.

– На октябрь у меня уже все сверстано, а в ноябре приходи, – продолжал Колдунов, делая какие-то исправления в графике и любуясь на свою работу. – кто у меня есть, Андрей да Мила, ну сам я, так сколько можно на нас выезжать? Эх…

– Даем дорогу молодым, а они не идут, – сказала Мила, шлепнув пачкой историй по столу. – весь этот детский сад сначала приходит, глаза горят, хирургия forever, а не успеешь их имена выучить, как смотришь, а они уже рассосались все по перспективным специальностям. Это мы думали только о том, чтобы работа была интересная и приносила моральное удовлетворение. Сейчас не так.

– Ой, Мила, перестань! Раньше все то же самое было, что сейчас. Просто ты горела энтузиазмом, и тебе казалось, что и все горят. Ты вообще уникум была, сломала мне шаблон, как говорится.

– Что я тебе сломала, Ян Александрович?

– Шаблон.

– Порвала, надо говорить.

– Ну или так. Короче, благодаря тебе я понял, что девушка может быть таким же хорошим хирургом, как и парень. Не знаю, Андрей Петрович, помнишь ли ты, как Мила пахала?

– А с тех пор что-то изменилось? – Спасский встал и заглянул Колдунову через плечо, чтобы удостовериться, что рекомендации его учтены.

– Ничего! Ровным счетом ничего! Но я даже не о том, как много она работала, а с какой скоростью профессионально росла. В молодости я считал, что женщина-хирург – это, как говорится, все равно что морская свинка. Не имеет отношения ни к морю, ни к свиньям.

Мила громко засмеялась и сказала, что Ян Александрович – сексист.

– Еще какой! Ну а если серьезно, то хирург-то я на самом деле средний…

– Не свисти! – буркнул Спасский.

– Нет, правда, – Ян Александрович спокойно улыбнулся, так что сразу стало ясно, он говорит это не из кокетства и не из желания, чтобы его скорее убедили в обратном. – я тактик, а не стратег, другими словами, могу вылечить больного, используя все передовые достижения медицинской науки, но чтобы самому предложить новый метод лечения – нет. Поэтому я никогда особо не рвался в научные работники, докторскую защитил просто для галочки. Но чем я реально горжусь – так это своими учениками. Это кроме шуток, Мила. Вон ты какая получилась, а потом и Руслана выучила. Получается, у меня уже хирургические внуки появились…

– Целая, не побоюсь этого слова, плеяда. Главное, со мной совершенно не обязан был возиться, но у тебя закон был – пришла на дежурство, хочешь работать – получай науку.

– Единственное, чем мне не жалко делиться с людьми, – это знания, – назидательно сказал Колдунов. – единственное, чем не жалко.

Руслан натянуто улыбнулся, не желая показать, что разговор ему неприятен. Он сам бы не мог объяснить себе, откуда это чувство, почему признания Колдунова так уязвили его.

Поскольку Мила очень чтила Колдунова, Руслан поневоле был в курсе его богатой трудовой биографии и знал, что карьера у него никогда не завязывалась, несмотря на безусловный профессионализм и боевой опыт. То ли Ян Александрович сам был равнодушен к регалиям, с детской непосредственностью устремляясь туда, где интересно, и занимаясь тем, что нравится, то ли находились люди, которым прямолинейный и порядочный Колдунов был неугоден…

Пройдет совсем немного времени, с горечью подумал Руслан, и я буду так же сидеть в этой самой ординаторской и говорить свое «зато», находя все более прекрасные оправдания несложившейся карьере. Стану рассказывать всем, как меня утомляла административная деятельность и с какой радостью я от нее отказался, чтобы целиком посвятить себя любимому делу – лечению людей. Только очень сомнительно, чтобы кто-то стал слушать мое нытье. Второй профессор на кафедре – не та фигура, с которой есть смысл считаться.

Руслан покосился на часы. Что ж, рабочий день почти закончился, никаких экстремальных ситуаций не назревает, можно собираться домой. Но там несносный Макс, и непонятно, в каком настроении. Хорошо, если сидит за книгами, а если на него найдет стих милосердия и сострадания и он полезет в душу любимому брату, не принимая во внимание, хочет ли этого любимый брат?

Позвонить Полине? Руслан невольно поморщился. Чем дольше они общались, тем меньше находилось тем для разговора. Странно, с Ингой ему всегда было интересно, в те минуты, что они оставались наедине, он никогда не скучал, не искал, чем занять время, разговор их тек свободно, и они прекрасно понимали друг друга. Никогда такого не бывало, чтобы они сидели, поддерживая какую-то вымученную беседу, лишь бы только между ними не воцарилось тягостное молчание, показывающее, что они чужие и чуждые люди.

Вероятно, если бы Полина уступила его натиску, он был бы сейчас вполне счастлив с ней, и не исключено, что сделал бы предложение. И прожил бы всю жизнь бок о бок, очарованный ее мягким и немного сонным обаянием, и никогда бы не узнал, что связался с эгоистичной и приземленной женщиной.

Полина – человек со здоровой психикой и здоровой моралью, тут не возразишь. И надо уважать ее за это, а все свои соображения по поводу «мещанского мировоззрения» засунуть куда подальше, ибо это всего лишь рудиментарный всплеск чувств феодала, которому не дали воспользоваться правом первой ночи. Или, хуже того, раздражение избалованного мальчика, который вдруг понимает, что для того, чтобы что-то получить, недостаточно просто захотеть.

– Иногда я думаю, что не сделал ничего особенного в профессии, – задумчиво продолжал Ян Александрович. – ничего такого, что можно ожидать от профессора и доктора наук. Так, кропал при случае статейки, но все это были частные вопросы. Оперировал много, это да, но порой брал такие случаи, где прекрасно справились бы и без меня. Создавал себе иллюзию, что я страшно незаменим в операционной, лишь бы не сидеть в кабинете и не выжимать из себя умные мысли. Да что я вам говорю, будто вы сами не так делаете!

Мила со Спасским засмеялись.

– Так вот, когда я думаю, что растратил жизнь на всякую рутину, то вспоминаю своих учеников и понимаю, что все было не зря. Да что далеко ходить, взять хоть нашего нового ректора! Я, конечно, не могу претендовать на звание главного наставника, но все же кое-что передал ей в свое время.

– Инга всегда о тебе очень хорошо отзывалась. С восторгом, можно сказать.

– Аналогично. Не сочтите, что я подлизываюсь к новому начальству, но вот редкий случай, когда человек на своем месте. Я так рад был, когда узнал!

– Все-таки она молодая для такой должности, – заметил Спасский.

– Ну здрасьте! А когда начинать-то? Когда песок посыплется? Руководящая должность – это не приз, не награда за тысячу лет беспорочной службы, а такая же работа, и назначать нужно не тех, кто заслужил, а тех, кто способен. Инга – способна, ну а молодость, увы, пройдет гораздо быстрее, чем бы нам хотелось.

– Может быть, ты и прав…

– Ясное дело! Человек показал блестящие организаторские способности, руководя центром хирургии кисти, так кого назначить: его или академика Пупкина, который всю жизнь просидел в своем кабинете под бюстом Пирогова и даже пыль с него ни разу не протер? Ответ очевиден, по-моему. Если думать об интересах дела, нужно делать ставку на молодых, а не на таких старых псов, как мы.

Руслан слушал, чувствуя, как сердце начинает разъедать недостойное чувство, называемое завистью. Это было очень болезненно и противно, но он ничего не мог с собой поделать, оставалось только надеяться, что душевные муки не отражаются у него на лице.

– И все же она крутовато начинает, – заметил Спасский как бы в пространство. – с места в карьер убрала с должности заведующую лучевой диагностикой.

– А не надо было, по-твоему? – вскинулся Колдунов. – Ведь это ж такая гнида сидела на пути прогресса!

– Так-то оно так…

– Или тебе нравилось, что пациенту надо было неделю какое-то поганое УЗИ ждать? Что мы только накануне выписки выясняли, чем он, собственно, у нас болел, а лечили наобум святых? Может быть, ты так свои клинические навыки тренировал? Типа что в черном ящике?

Спасский засмеялся и покачал головой.

– Томограф стоит в приемном отделении, а мы как дикие, лапароцентезы фигачим всем подряд, куда это годится в двадцать первом веке?

– Согласен, согласен.

– Все правильно Инга сделала. Раз приказала наладить экстренную лучевую диагностику, два приказала, но эта дура решила, что она царица мира и какой-то ректор совершенно ей не указ. И тут уж нельзя было поступить иначе. Понимаешь, Андрюша, приходится выбирать, или дело делать, или нравиться людям. Что-то одно. И лучше, я тебе скажу, дело делать, потому что когда становишься хоть на одну кочку выше остальных, сразу перестаешь быть всеобщим любимцем.

– Я тоже считаю, что Инга права, – сказала Мила, – я еще помню прежнего заведующего рентгеном, так тогда совсем другое дело было. Не успевала методика появиться, как она уже внедрялась. Рентгенологи на операции приходили, можете себе представить? У человека в голове только наклевывалась какая-нибудь идея, а Михаил Исаакович уже придумывал, как ее можно будет подкрепить с помощью лучевой диагностики. А потом пришла Елена Юрьевна, и все пропало. Работа завалилась полностью, и как раз во время бурного развития технологий. Ай! – она брезгливо махнула рукой. – самое противное – когда прежний ректор выживал реально талантливых людей, никто ничего против не имел, а сейчас самые одаренные погонят волну: да как она посмела! без году неделя! Да Елена Юрьевна рентгеном заведовала, еще когда эта пигалица пешком под стол ходила! Короче, сами знаете, нелегко Инге придется.

– Она все же моя ученица и знает золотое правило Колдунова: делай, что считаешь нужным, умный поймет, а дураку все равно не угодишь.

– А я думала, твое золотое правило: никогда ничего не делай, пока не убедишься, что за тебя этого не сделает кто-то другой.

– Это бриллиантовое правило. Семь раз отмерь, а отрезать дай другому.

Все засмеялись, и Руслан тоже растянул губы в неискренней улыбке. Он был согласен с тем, что Елена Юрьевна работала неважно, но за много лет привык к этому укладу, как привыкают люди, например, к слабой петле на дверце шкафа. Подтянуть – хлопотно и опасно, можно испортить внешний вид, а поддерживать дверь не так уж и трудно. Да, на исследования была очередь, но если от результата УЗИ зависела тактика лечения или лечащий врач затруднялся с диагнозом, всегда можно было договориться с лучевым диагностом, так сказать, в частном порядке.

Руководителем Елена Юрьевна была отвратительным, если смотреть с точки зрения лечебного процесса в целом, но свои интересы умела соблюдать очень даже неплохо, да и сотрудников не обижала. Бог знает, сколько дивидендов им приносил тщательно культивируемый миф о недоступности и дороговизне высокотехнологичных методов исследования…

А теперь Инга взяла и прикрыла лавочку! Почему? Только ли потому, что заведующая игнорировала ее распоряжения? А может быть, потому что та была счастливо замужем?

Руслан усмехнулся. Елена Юрьевна, дородная женщина, типичный «медработник», гордо носила свои мощные формы, обтянутые старомодным халатом, на толстых ногах, обутых в практичные белые сабо. Растоптанные ступни напоминали ракетки для пинг-понга, – словом, время ее женской привлекательности давно прошло. Но она была замужем за удивительно невзрачным мужичонкой, который врезался в память именно потому, что у него не было ни единой запоминающейся черты.

Супруги, кажется, жили дружно, подолгу обсуждали, что им хочется на обед, а что на ужин, где лучше покупать фрукты, а где мясо, и прочие насущные вопросы. Руслан иногда представлял, как они плотно едят, а потом ложатся в постель и занимаются дородным, степенным и обстоятельным сексом, и его охватывала тоска, настолько бессмысленным и скучным представлялось ему это существование.

Еще в бытность заведующей центром хирургии кисти Инга пыталась наладить сотрудничество с лучевой диагностикой, но получила набор стандартных отговорок, что, мол, штата нет, расходника нет, а просто так только птички поют. Инга вспылила, тогда она еще могла позволить себе такую слабость, и намекнула на чересчур пышные формы Елены Юрьевны. С тех пор та не упускала случая подчеркнуть свое достойное замужнее положение и унизить Ингу, не имевшую вожделенного штампа в паспорте. Со стороны это выглядело как злобствования не очень умной, некрасивой и немолодой тетки, и Руслан был уверен, что стрелы не достигают цели, по крайней мере, когда Елена Юрьевна презрительно фыркала и подвигала свою монументальную корму (видимо, так, по ее мнению, благородные дамы реагируют на проституток), Инга делала вид, что ничего не замечает, и на речи о том, что счастливой женщина может быть только замужем, а если она не замужем, значит, в ней есть какой-то изъян, ну а уж рожать без мужа могут только распущенные женщины, будущий ректор отзывалась совершенно равнодушно. Теперь выяснилось, что выпады заведующей лучевой диагностикой задели ее гораздо сильнее, чем она считала нужным показать. Что ж, новая должность дала ей возможность достойно отплатить всем обидчикам, усмехнулся Руслан, я, Полина, эта кулема, кто следующий? Что ж, прощение и милосердие прекрасные вещи, но нельзя на них рассчитывать, и тем более требовать их от человека, которого ты обидел.

Поколебавшись немного, звонить Полине или нет, он неожиданно собрался и поехал навестить могилку жены. Благодаря Максу, который занялся организацией похорон, удалось купить участок на Смоленском кладбище, и Анна Спиридоновна так радовалась, будто это могло что-то изменить. Возле метро он купил цветы, белые мелкие розы, какие больше всего она любила, и когда попросил четыре веточки, продавщица нахмурилась. По 9-й линии он быстро добежал до набережной Смоленки и уже спокойнее пошел вдоль этой таинственной речки, где старинные дома и особнячки чередовались с заброшенными рыбацкими сараями и участками совершенно дикого берега со спускающимися к воде узловатыми ивами и высокой травой. Дальше, на другом берегу, виднелись массивные и грубые очертания каких-то промышленных зданий и нового бизнес-центра.

Руслан миновал современный дом красного кирпича, маленький домик музея кукол и остановился на перекрестке, глядя вперед, где в конце улицы видна была высокая желтая арка входа на кладбище. Вечерело, солнце давно зашло, но золотой купол собора светился в низком сером небе, а высокий и легкий золотой крест был совершенно ясно виден среди тяжелых, будто размытых по небу графитовых туч.

Неумело и неловко перекрестившись, он вошел на кладбище. Несмотря на довольно поздний час, народу было еще много. Возле маленькой голубой часовни стояла очередь людей, а сама часовня терялась среди нависающих крон деревьев и сгущающихся сумерек. Руслан шел мимо старинных могил, ухоженных и совсем заброшенных, мимо новых красивых памятников и покосившихся бетонных крестов, мимо высоких оградок и едва заметных поребриков. Чтобы не заблудиться, он запоминал фамилии на памятниках, и эти давно умершие незнакомые люди становились почти родными… Вот приметная стела с надписью «Доченьке Маргарите». Руслан посчитал: женщина прожила шестьдесят лет и осталась доченькой Маргаритой. Ох, незавидная у нее, наверное, была судьба…

Он издалека увидел высокий песчаный холмик, со скромным временным надгробьем. В первые недели после похорон тут все было в цветах, а теперь почти ничего не осталось. Мама высаживала какие-то красные растеньица в горшках, но они быстро завяли. Руслан знал, что надо коротко отломать стебли у роз, но не стал этого делать. Он руками разровнял песок, потом достал носовой платок и протер памятник.

К соседней ограде была приделана узкая скамейка, просто кусок серой от времени доски, и Руслан опустился на нее. Он хотел бы испытать умиротворение или хотя бы спокойную грусть, но ничего не получалось. Невозможно было понять, что Оля здесь, что этот песчаный холмик теперь и есть она, и здесь надо думать о ней.

Он просто сидел, одинокий человек, в заброшенном углу кладбища, вот и все. Даже воспоминания об их прежней счастливой жизни не шли сейчас ему в голову, а все лезли какие-то мелкие, глупые мысли. Руслан нагнулся, разложил цветы покрасивее, пытаясь убедить себя, что для Оли это имеет какое-то значение.

Вдруг прозвучал одинокий и глухой удар колокола, тупой звук быстро стих, но след его долго еще дрожал в темном воздухе. Может быть, послышалось, подумал Руслан, но тут каркнула ворона и, хлопая крыльями, слетела на верхушку черного мраморного креста.

Он встал и, быстро коснувшись ладонью холодного надгробия, пошел домой, уже с трудом находя дорогу в быстро наступающей темноте.

Христина выполнила все запланированные на сегодня дела и с чистой совестью открыла страничку социальной сети, где вела группу одной известной писательницы. За день работы накопилось довольно много. Разместить новые цитаты из книг, снабдив каждую подходящей картинкой, опубликовать последние новости… Христина проверила почту и нахмурилась: из издательства должны были прислать график встреч автора с читателями, но что-то медлили, и девушка переживала, что информация появится в группе поздно.

Она стала читать комментарии к записям, появившиеся за день. Анна Спиридоновна сегодня ничего не писала, занята, наверное, или посты не показались ей интересными. Христина расстроилась. Ей так нравились комментарии Анны Спиридоновны, острые, но в то же время безупречно вежливые, они обычно давали толчок интересному обсуждению, и девушке казалось, что писательнице должно быть очень приятно, что ее книги не оставляют людей равнодушными. Когда дискуссия становилась очень жаркой, приходилось осаживать участников, удалять самые злобные комментарии, а иногда и «банить» зарвавшихся. Эту часть своих обязанностей Христина не любила. Ее всегда удивляло это умение людей приспосабливать самые лучшие изобретения человеческой мысли для самых низких целей. Казалось бы, такое чудо, как Интернет, сказка, фантастика! У людей появилась чудесная возможность общаться на расстоянии, обмениваться мыслями и новостями, а между тем находятся граждане, использующие этот ресурс для сплетен, мутных склок и оскорблений. Кажется, технический прогресс не делает человека лучше, вздохнула Христина, удаляя необъяснимо злобный комментарий.

Подумав, зашла в раздел фотографий. Листала снимки, пока не появились первые обложки книг любимого автора.

Христина посмотрела на них с нежностью, вспоминая, как эти яркие томики дали ей надежду, помогли найти дорогу из того мрака, в котором она жила…

Она никогда не была такой страстной и запойной читательницей, как Анна Спиридоновна, книга служила лишь средством занять время, отвлечься от того, что происходит с ней в реальности. Потому что думать об этом было очень тяжело, а выхода Христина не видела.

И вот как-то в метро она остановилась возле лотка с книгами и журналами. Без всякой мысли посмотрела на яркий томик, думая, что сама виновата во всех своих злоключениях, и если бороться, то выйдет только хуже, потому что себя не переделаешь.

– Очень интересная книга, возьмите, – вдруг обратилась к ней продавщица, превратно истолковав ее взгляд.

– А?

– Я говорю, книга интересная. Оторваться не сможете, пока не прочтете.

Пожав плечами, Христина взяла томик в руки и наконец увидела обложку. Там была изображена женщина с пистолетом, из чего можно было заключить, что это детектив, Христина же увлекалась любовными романами. Она разочарованно покачала головой.

– На пробу, – настойчиво повторила продавщица. – не пожалеете, я вам точно говорю.

Христине почему-то стало перед ней неловко, и она купила книгу.

Предсказание продавщицы сбылось не полностью. Никто бы не позволил Христине целый вечер читать, так что отрываться приходилось. Но, выныривая из удивительного мира, в которой погружала ее книга, девушка недоуменно озиралась и с трудом могла понять, как же она оказалась тут…

На следующий день она побежала к продавщице и купила все книги писательницы, что были в наличии. Нельзя сказать, чтобы эти книги «изменили ее мировоззрение» или «перевернули душу», нет, она осталась такой же, как была. Христина знала, что от психологических проблем не избавишься простым чтением книг, и не ждала этого. Но книги показали ей, что мир полон человеческого тепла, любви и дружбы, всего того, чего никогда не было в ее собственной жизни. Она поняла, что есть свет, к которому надо стремиться.

Увлечение книгами и самой писательницей стало для нее настоящей отдушиной. Христина зарегистрировалась на официальном сайте автора, стала писать на форуме и мало-помалу познакомилась с такими же почитательницами, как говорила Анна Спиридоновна. Общение в Сети позволяло ей быть собой, и даже немножко лучше. Христина писала отзывы на прочитанные книги, и когда сама автор похвалила ее работы, почувствовала себя счастливой. Ей так хотелось быть полезной, хоть немного отблагодарить писательницу за ту радость, которую она испытывала, читая ее книги, что Христина предложила вести группу в социальной сети. Так она подружилась с Анной Спиридоновной, которой, оказывается, тоже очень нравились Христинины отзывы. У них завязался диалог, сначала на литературные темы, а потом постепенно женщины, обе натуры замкнутые, открылись друг другу. Анна Спиридоновна рассказала о своей беде, Христина – о собственных невзгодах, и поняла как-то вдруг, что пожилая дама искренне переживает за нее.

Кажется, она была единственным человеком на земле, которому было дело до Христины. Обретя эти хрупкие отношения, девушка страшно боялась их потерять и не обольщалась на свой счет, думая, что ежевечерняя переписка для Анны Спиридоновны всего лишь развлечение, легкое дополнение к сериалу, не более. Но три года назад, когда девушка полностью доверилась Анне Спиридоновне и рассказала всю правду о своей жизни, пожилая дама неожиданно приехала к ней в Киев и разрубила узел, который Христина почти семь лет пыталась пилить своими слабыми руками.