- -
- 100%
- +
Мы долго неподвижно сидели под буком с разломленной могильной плитой. Счастливая и очарованная, я отпустила руку Яна и бесцельно прогуливалась между надгробий. Они томительно выставляли свои пики к небу, и я чувствовала, как они стараются привлечь мое внимание. Вдруг Ян позвал меня.
– Виктория, посмотри. – Он стоял перед маленьким удаленным обелиском, буквально обмотанным плющом, а на его верхней грани лежали несколько камешков.
Я присела на корточки. Под плющом была скрыта надпись. Я постаралась оторвать побеги растения, но у меня не получилось. Ян слегка обнял меня, и моя детская душа ощутила блаженство.
– Давай сначала попросим, а потом попробуем снова.
– Имеешь в виду покойника?
– Нет, плющ, – улыбнулся он. – Давай встанем на колени. – Он опустил меня вниз, мы оба сложили руки, и Ян начал декламировать просьбу: – Мы, двое детей, просим возможности взглянуть и прочитать надпись.
– Обещаю, что за это я сделаю все, что попросишь, – добавила я, совершенно не представляя, почему это сказала. Странное сжатие в желудке снова дало о себе знать. Я погладила Яна по щеке и встала. Бессознательно протянула руку к маленькой серой гальке на надгробии и засунула ее в карман. У меня закружилась голова, меня начало знобить.
– Мне не по себе, пойдем отсюда.
– Я не боюсь, – ответил Ян, однако и его задело странное чувство.
Я взяла его за руку и потянула к разрушенной стене, чтобы уйти с кладбища. Что-то заставило меня обернуться – мне показалось, что несколько силуэтов смотрят в нашем направлении, я еще больше запаниковала и сильнее сжала руку Яна. В долю секунды заметила открытую надпись, мои глаза, натренированные сотнями прочитанных книг, позволили мне ее не только прочитать, но и запомнить.
Запыхавшиеся, мы выбежали на вершину холма и уселись на камни. Внизу под нами был лес с таинственным кладбищем.
– Ян, плющ тебя послушал и освободил надпись. Я смогла ее прочитать, когда оглянулась. Там было написано: Дружище, Бог открывает тебе свет бытия и вручает часть своего света. Откройся, познай и действуй во имя веры своего бытия, ибо все останется записано в небесной памяти.
– Наверное, какая-то мудрость того, кто понял, как правильно жить, – задумчиво ответил Ян.
Что-то начало жечь мою руку, я открыла ее.
– Камушек! – вскрикнула я и отбросила его на землю.
Ян взял его и тщательно рассмотрел.
– Странно, в нем много маленьких дырочек, похоже на пемзу, но откуда она здесь взялась?
– Возможно, он что-то скрывает в себе. – У меня в голове пронеслась наша история: падение, кладбище, чтение прошлого, сломанный камень в буке, две разделенные души, камешек на надгробии, моя рука, которая бессознательно его взяла, силуэты и надпись.
– Виктория, ты не можешь его выкинуть. Камушек положил тот, кто хотел исполнить какое-то желание. Либо верни его, либо возьми с собой.
– Возьми ты! – сказала я испуганно.
– Ты не можешь дарить его, он был подан тебе, и ты должна раскрыть его желание. Когда я найду похожий, я буду знать, что наши души действительно соединятся. – Ян взял мою руку, вложил обратно в нее камушек и лукаво улыбнулся. С трепетом и полными противоречий чувствами я положила его в карман.
– Почему я его так боюсь? Мне кажется, что я что-то должна, что этим я что-то пообещала.
– Обещаю, что всю жизнь буду помогать тебе с долгами, стоит только вспомнить про меня, – патетично сказал Ян, и это меня успокоило.
***
Лето закончилось, и мы вернулись домой. Все детство ко мне возвращались наши игры, полные фантазий и приключений, мы были по-настоящему, счастливыми. Но вдруг мне исполняется двадцать пять лет, я воспитываю маленькую дочь, у меня нет ни денег, ни друзей. Мир казался мне чужим, ненужным. В то время меня спасал лишь побег в собственный мир. Однажды ночью я вообразила, как снова буду ребенком, мы будем держаться за руки с Яном и вместе умирать. Общая смерть совсем другая. Вы не боитесь ее, даже можете чувствовать себя счастливыми. Однако как только мечта подошла к концу, что-то начало мне сопротивляться, я оттолкнула это, хотела идти вперед, но услышала то, от чего и сегодня у меня мурашки: «А как насчет твоего обещания?»
Ричард удивленно выдохнул.
– Выходит, Ян, то есть Джон, – это ваш тайный друг из детства.
– Друг? Нет, он составляющая меня, а я его. Мы переплетены, и нас постоянно тянет друг к другу.
– У меня нет никого столь близкого, – грустно сказал Ричард.
– Это нелегко: Бог – или назовем это так – хотел, чтобы душа разделилась.
– Значит, вы близки к цели: я передам вам камушек для Джона – ничего сложного.
– Хотела бы я иметь вашу юношескую уверенность в себе. А как же обещание?
– А вы знаете, что это?
– Это скорее просьба, а не обещание, и здесь я вами воспользуюсь.
– Как загадочно, – ухмыльнулся Ричард и внимательно осмотрел гальку. – Насколько оба камушка похожи?
– Идентичные? – ответила Виктория вопросом.
– Моя задача – раскрыть их тайну и помочь вам выполнить обещание? Это плата, которую вы от меня ожидаете?
– С Аристотелевой логикой справляетесь хорошо. Однако этого недостаточно.
– Что вы имеете в виду? – неуверенно спросил Ричард.
– Анализ – абстракция – синтез – обобщение. Это наш научный мир, основанный Аристотелем. Благодаря ему мы развиты рационально, умеем анализировать события, обобщать причины, проводить синтез и предлагать решения. Этого не всегда достаточно для раскрытия сути – иногда это даже усложняет вещи или сбивает нас с пути.
– Не понимаю, ваша начитанность иногда мне мешает, – заметил Ричард.
– А это случайно не из-за лености вашей мысли? Хороший психиатр справляется с анализом, использует свой жизненный опыт и приходит к заключению, чем мы страдаем. Он пропишет лекарства и даст возможность людям выжить, но не вылечиться. Техническо-экспертный метод не всегда достаточен для раскрытия сущности болезни, а пока мы ее не поймем, мы не сможем окончательно выздороветь. Только исключительный психолог, который допускает и нечто ненаучное, погружается в сказочные мифы и легенды, подключается к мудрости вселенной, способен во взаимодействии с пациентом раскрыть субстанцию его мучений. Путь к выздоровлению может вести и сквозь несколько жизней. Стигмат передается из поколения в поколение, если мы не разберемся с этим в себе, это ждет наших потомков. Наш мир не хочет этот признать. Это вне «Аристотелевского» восприятия мира. Понимаете меня?
– Если я должен раскрыть тайну отталкивающих камушков, мне нужно стать сумасшедшим, – ответил Ричард провоцируя.
Виктория засмеялась своим высоким голосом.
– Хороший доктор хочет разобраться с проблемой, а исключительный отличается одержимостью, жаждой раскрыть сущность. Если вы хотите раскрыть тайну камушков, ваша одержимость найти и понять должна быть сильнее, чем смесь эротической страсти, убивающей ярости и творческой одержимости. Она должна быть настолько сильной, что увлечет вас в безостановочный водоворот мыслей и действий. Ваше мужество и жажда становятся сильнее с каждой минутой, вы перестаете бояться и оценивать мир критерием «черно-белое». Надежда, что вы сможете, растет, вы уверены в себе, ваша уверенность растет, вы достигаете состояния транса, вам открываются знания вселенной, вы преодолеваете свою физическую сущность и чувствуете, что существует что-то большее, чем всего лишь ВЫ.
– Вы это пережили! – удивленно выкрикнул Ричард. – Я докажу!
– Смотри-ка, немного эмоциональной пропаганды, и вами можно манипулировать. Я молодец! – похвалила себя Виктория.
– Немного стерва, вам не кажется? – саркастично заметил Ричард.
– Это были не мои идеи, а Аммония4. Кто поверит, что спустя две тысячи лет исполнится судьба или найдется люк, через который мы отсюда выберемся?
– Откуда вы это знаете?
– Представляю себе его?
– Я сдаюсь!
Виктория принялась ощупывать потолок.
– Где-то должна быть крышка.
Ричард присоединился к ней, и не прошло и получаса, как он наткнулся на нечто круглое.
– Все сгнило, здесь должна была протекать вода.
Вдвоем они отодрали распадающееся дерево, внутрь потекла струя песка. Спустя какое-то время разгребания интенсивность струи уменьшилась, открылась щель, внутрь проникли луч утреннего света и запах мокрой соломы. Они просунулись сквозь зазор наружу. Запыленные и грязные от рытья, они уселись и огляделись в пустыне.
– Иродион находится за этим холмом, – махнула Виктория по направлению на запад.
– Кто те люди, которые нас преследовали?
– Они следят за мной годами, чего-то ждут, думаю, это уже скоро настанет. Иногда меня охватывает тоска, в другой раз я им смеюсь. Они не должны понять, что мы задумали.
– Даже я этого не знаю, но это, наверное, и хорошо, – сказал скорее для себя Ричард.
Виктория посмотрела на него с презрением, взглянула на восходящее солнце и поднялась.
– Пойдемте, завтра нас ждет новая дорога. – Она энергично пнула остатки люка, которые развалились на мелкие кусочки и разлетелись.
– Неплохо, – похвалил ее Ричард.
– Хвалите тяжелую ночь или мой блестящий удар? Сегодня люди ограничивают отношение одного к другому лишь рациональным обменом и не могут «прожевать» друг друга эмоционально. Мы пережили многое вместе, а вы сказали лишь «неплохо». Ваша душа, возможно, пробуждается, но она по-прежнему не может оттолкнуться от земли. Женский мир иной, не такой как ваш.
– Почему я должен его понимать? У меня с ним плохой опыт. Когда-то, пятилетним мальчиком, я нарисовал маму, чтобы ее порадовать, она взглянула на рисунок и, как и полагается взрослому человеку, сначала похвалила меня.
– Ты молодец. Кто это?
– Естественно, ты! – сказал я с укоризной.
– А почему у меня красные волосы, такие маленькие глаза и короткие ноги?
– Это ведь желтый, как огненное солнце, маленькие глазки, когда у тебя много работы, а короткие ножки, потому что бегаешь туда-сюда, как собачка.
– Хм, красиво рисуешь. – Она погладила меня и ушла в кухню.
***
Мне сразу стало грустно, моя детская душа ожидала спонтанной радости, а вместо нее пришло разочарование. С тех пор я возненавидел рисование, и чем больше меня заставляли, тем больше росло мое отвращение. Я приписывал рисованию вину за то, что мама меня не любит.
Для моей мамы это был маленький, будничный эпизод, но для меня это стало жизненным опытом. «Не понимаю, почему ты не рисуешь, ведь у тебя так хорошо получалось», часто спрашивала меня она, когда я требовал ее внимания. Однако я уже тогда знал, что она лицемерит, и я ее не интересую. Я перестал ей верить. Скрывал настоящие эмоции и демонстрировал лишь те чувства, за которые она меня хвалила. Настолько мне нужны были ее расположение и любовь.
– Детские обиды тяжелые, они находятся внутри человека, и часто возникает непонимание. Я тоже уже долго ношу в себе одну и не могу от нее избавиться. Вы ее простили?
– Иногда навещаю ее, она кажется мне одинокой, виню себя, что уделяю ей мало внимания, но у меня не получается. Кстати, она больше любит моего младшего, более талантливого брата. Сначала все бегали вокруг меня, но когда родился он, стали заниматься им. Я остался в его тени, от меня ничего не ждали. – Голос Ричарда стал сдавленным.
– Получается, вы не простили, более того, в вас осталось чувство обиды, а возможно, и зависти!
– А почему я должен был простить? Только потому, что она моя мать? Оставим это, это было давно и спрятано где-то совсем глубоко.
– Горечь от чувства несправедливости и неблагодарности – как застиранное постельное белье, которое отдает затхлой вонью обиженности и недоброжелательности. У матери везде детские рисунки ее сына, но она не способна простить ему, что он предпочел матери свою жену. Одинокий отец один живет в большом доме, и его детям нельзя переступить порог, потому что они построили собственные дома. Женщина даже спустя двадцать лет не простит мужчине, что оставил ее и их маленькую дочку, когда они в нем больше всего нуждались. Вызвать в другом чувство вины – это жестоко, эгоистично и удобно. Наказания, которые люди так любят раздавать, не понимая, что при этом вредят сами себе. Мне тяжело об этом говорить.
Ричард согласно кивнул.
– Меня по-прежнему мучает это, я стараюсь ее простить, но всякий раз неожиданно ко мне снова возвращаются прошлое, упреки, злость, обида. Как научиться не наказывать, а прощать?
– А что, если прощение – это наивысшая форма защиты и любви к самому себе? Что, если это не христианская выдумка, а выражение понимания реального мира, который не является и не может быть справедливым? Вместо того, чтобы прожить свою жизнь, мы топим себя в обидах, мелкой мести, ощущениях удовлетворения и тайно раздаем вокруг удары под маской хороших советов и доброжелательности. Каждый наш добрый поступок на самом деле просто бизнес, за который мы ждем награду, преданность или послушание. Признайтесь, сколько добра вы сделали сами для себя?
– Сам для себя? Что вы имеете в виду?
– Настоящее добро дарит вам радость само по себе, а простить – значит, прежде всего, перестать наказывать самого себя, освободиться и вернуться к самому себе, не заниматься жизнями других, не анализировать, не оценивать без конца их поведение и действия, а взять на себя ответственность за собственную жизнь. Если вы это сможете, однажды вам удастся преодолеть самого себя и подарить добро и прощение другим.
– Фуф, это сложно, – сказал Ричард и неожиданно спросил: – Саломея смогла простить Ирода?
– О, мальчик перешел из обороны в наступление. – Виктория сначала засмеялась и минутку сомневалась, как будто что-то обдумывала. – Та история еще не закончилась, Ирод по-прежнему глубоко в болоте, а Саломея преодолевает свою жажду мести.
– То есть еще не готова простить, – добавил Ричард менторским тоном.
– Легко советовать другим, – насмешливо ответила Виктория.
– Так что им нужно, чтобы история закончилась?
– Саломея и Ирод должны разрешить свои отношения, – таинственно ответила Виктория.
Алое утреннее солнце поднялось над горизонтом и запылало. Обессиленные, они наконец-то добрались до машины и устало сели в нее, Виктория завела мотор, вдавила педаль, и машина медленно тронулась.
Ричард и женская душа
У тебя будет все, что ты пожелаешь, несчастная! (Платон)
Спустя чуть менее часа Виктория въехала на шоссе в Тель-Авив. Ричард из последних сил боролся со сном, вдруг веки тяжело закрылись, и их не получалось разлепить, голова бессильно опрокинулась назад, и тело провалилось в глубокий сон.
Была ночь. Он лежал на траве в городском парке у маленького озерца. Около него сидела хрупкая девушка в светло-сером платье, играла на гитаре и низким голосом пела:
«Если бы я выложила на стол все свои вещи,
кто бы любовался этой пустотой?
Если бы я исчезла c паркета вечности,
кто бы заметил, что пропала лишь тень?
Если бы я нашлась, как потерянная подкова,
кто бы меня поднял просто так, на счастье?
Если бы я споткнулась о землю или камень,
кто бы помог мне, кто бы меня поднял?
Поднялось бы сердце, которое не танцует под свист,
но чувствует свою подкову в моей приветливой пустоте.
Тогда бы я почувствовала твердую землю под пятками
и любовь, пульсирующую в моем дуэте».5
Ведь это его стихотворение! Ему было шестнадцать, фантазия, полная романтики, любовных поцелуев и нежных прикосновений, не давала ему спать, сердце бешено колотилось, он зажег маленькую лампочку, вытащил из стола дневник Moleskine – он не припомнил, однако, чтобы дневник туда кто-то клал, – нашел острый карандаш и начал писать. Каждую ночь он писал одно стихотворение, в которое он вкладывал все, что в тот момент чувствовал – задумчивость, радость, разочарование. За два года он заполнил стихами пять блокнотов – со временем куда-то засунул и забыл про них.
– Откуда ты его знаешь? Я никогда никому его не показывал. – Он робко взглянул на девушку – у нее были темные рыжие густые волосы, слегка веснушчатое маленькое личико, тонкие пальцы. Ее запах напоминал запах комнаты со старой мебелью, пуховыми одеялами, в которую через открытое окно проникал аромат цветущей липы.
– Красивое стихотворение, почему ты больше не пишешь?
Он протянул руку и прикоснулся к ее лицу. «Куда ты пропала». Девушка, однако, внезапно стала выглядеть напуганной, и ее лицо превратилось в лицо мамы. Она озабоченно стояла над ним и гладила его по волосам. «Проснись, открой глаза, к тебе вернулась мама».
Он дернулся. Автомобиль скользил по обочине и едва удерживался на проезжей части.
– Виктория! – закричал Ричард и дернул за руль.
– Прошу прощения, очевидно, микросон, – уставшая Виктория направила машину обратно на полосу.
– Остановите! – решительно приказал Ричард, и Виктория, как ни странно, его послушала. Они поменялись местами, и Ричард вновь въехал на шоссе.
– Почему вы меня не разбудили? – спросил он укоризненно. Ответа, однако, не было. Он взглянул на попутчицу, спящая Виктория выглядела так, как будто выпила шесть стопок и выкурила несколько косяков. Ричард быстро привык к управлению и вновь погрузился в свои мысли.
Его мама появилась в момент самой большой опасности и спасла ему жизнь. По лицу стекло несколько маленьких капелек. Возможно, именно сейчас он сможет изменить свое отношение к женщинам, которое было слишком наивным и романтическим, он любил в них что-то, чего у них, собственно, и не было. Он идеализировал их, как и все вокруг себя? Ведь он был так разочарован, унижен первыми серьезными отношениями, что новые уже не хотел начинать. Она была уверена в себе, спортивна, амбициозна, на несколько лет его старше. Помыл посуду – плохо, сходил в магазин – никогда не купил того, что должен был, взял билеты в театр – плохие места. Он чувствовал себя неспособным и непрактичным… Женщины, с которыми он знакомился, были намного прагматичнее, чем он того хотел. Он не желал нового разочарования.
– Значит, поэтому вы избегаете женщин, вы их боитесь, приспосабливаетесь к ним, вы не можете быть самим собой, теряете уверенность, – удивила Ричарда проснувшаяся Виктория.
– Вы подсматриваете за моими мыслями?
– Но ведь вы говорили вслух! – засмеялась Виктория.
– Вы врете, а еще издеваетесь надо мной. С Андреей все было действительно сложно.
– Я похожа на нее? Вы и меня боитесь?
– Нет, вы – твердая, страстная, но мудрая.
– Такое приятно слышать. Когда-нибудь мне о ней расскажете, но сейчас лучше расскажите о девушке, которая появляется и исчезает.
– Она навещает меня в моих снах и фантазиях, говорит, что она – моя душа и вроде как показывается мне только тогда, когда я о ней как следует забочусь.
– Вы этому не верите! Девушка в ваших мыслях действительно ваша душа. Она принимает облик того, кто ей ближе всего. Найдите ее!
– Вы имеете в виду настоящую или воображаемую?
– Обеих, – удивленно сказала Виктория. Они посмотрели друг другу в глаза и разразились смехом. Они почувствовали какое-то освобождение и гармонию усталости и радости.
– Вы, наверное, первая женщина, которую я немного понимаю и почти не боюсь. Вы внезапно проявляете чувства и настроения, но не придаете им никакого значения, просто позволяете им пройти, и на этом конец – никакого наказания, объяснения, задабривания. С вами я не виноватый, которым манипулируют при помощи женских эмоций.
– Какой комплимент от молодого мужчины. Человек сам не замечает своего прогресса. Избавиться от чувства несправедливости, зависти или ненависти стоит нечеловеческих усилий. Я учусь, но получается это у меня медленно. Когда-то я тоже была такой. Мужчины долгое время держали нас на привязи. Я страстно желала мести, хотела захватить их, ограничить возможности. За последний век мужчины стали намного слабее, страдают чувством вины перед нами, а мы им это возвращаем с процентами. Мы не понимаем, что уничтожаем сами себя. Я научу вас держать женщину на поводке, но при этом дать ей свободу и любовь. Хотите?
– Вы поступите так с женщинами?
– Нам это нужно! Мы без конца страдаем, тонем в жалости к себе и собственных пытках, приносим себя в жертву, но упрекаем близких, мы хотим завладеть, но не править. Правило первое: не придавайте большого значения настроению женщины. Если хочет заняться любовью – используйте это; если она злая, ехидная, враждебная – оставьте ее одну. Так вы заработаете наше большое уважение.
Мы быстро начинаем относиться к своим сыновьям как к взрослым мужчинам, иногда ими восхищаемся, иногда их ненавидим, забывая, что они еще дети – ваша мама любит вас, переступите через себя и вернитесь к ней, найдите подход, простите ее. Так вы станете зрелым мужчиной.
– Я писал стихи, мечтал и обожал сказки. Ребенком я перечитывал некоторые сказки по сто раз, в них было особое волшебство радости, счастья, доброты. Моя жизнь становилась быстрее, и уже не было времени читать книги по нескольку раз. Художественная литература, фильмы, музыка стали для меня способом выпасть из современного мира, расслабиться, потреблять. Потерялись те чистые чувства, вместо них пришли сентиментальность, впечатлительность и все эти поверхностные фальшивые эмоции, на которых строится частно-общественная жизнь.
Я потерялся, а вы предлагаете мне второй шанс.
– Если книга тронет меня, мне нужно читать ее снова и снова, замечать детали, я переплетаю ее с моей собственной жизнью, сближаюсь с героями, учусь распознавать человеческие типажи. Такая книга отражается на моей жизни, моих страстях, поведении, болях и радостях. Я меняю сюжет, создаю собственный, мои фантазии и реальность сливаются. Я погружаюсь в транс, мне нужно быть осторожной, я оказываюсь на краю.
– Ведь вы там постоянно, – добродушно уколол Ричард. – Вы – мой лучший учитель литературы.
– Что вы имеете в виду?
– Когда я слушаю вас, мне хочется бросить все и бежать читать, соединять, проживать, понимать, писать. Ваша любовь к книгам меня восхищает. Это удивительно здорово, быть рядом с вами.
– Наконец-то правильный комплимент! Женщинам нужно слышать это, тогда они исполнят все ваши желания и отдадут за вас жизнь. На мгновение вы сделали меня счастливой, и я никогда этого не забуду. – Виктория повернулась к Ричарду и мягко погладила его по волосам.
– Вы должны найти свою рыжую красавицу, она – ключ к тайне, нужно всего лишь правильно спросить, – сказала она таинственно.
Ричард посмотрел на нее, и у него закрались непонятные подозрения. Что-то здесь слишком странное.
ЖАЖДА ВОЗМЕЗДИЯ
Кто ищет возмездия?
Те, кто хочет оставаться в посредственном совместном существовании,
инертном равнодушии, бесконечном соперничестве
и противоестественной заботе государства.
ВИКТОРИЯ И РИЧАРД В ЯФФЕ
Когда ты будешь свободен в своей душе, будешь уважать свободу других, тогда будешь жить в свободной стране.
Был полдень, дождь уже прекратился, сильный ветер сменился на легкий бриз, но волны на море были по-прежнему высокими. После долгого сна Виктория и Ричард вновь чувствовали себя свежими. Они сидели в уютном ресторане «Алладин» и наблюдали, как вдали перекатываются волны.
– Яффа, в переводе значит «красивая», – один из самых старых портов мира, еще царь Давид использовал ее, сегодня, однако, она уже скорее арабская. Каждый восьмой в Израиле считает себя арабом, обе религии живут здесь с незапамятных времен. Вы когда-нибудь плавали по морю?
– Никогда, с удовольствием бы когда-нибудь попробовал.
У Виктории заблестели глаза, она отломила кусок питы и набрала на него хумус.
– Некоторые блюда, к счастью, и спустя тысячи лет остаются такими же. Здесь отлично готовят. – Она подняла руку и показала на ближайший минарет. – Аль-Бабр – морская мечеть. Недавно верхушку минарета модернизировали, его старый облик с деревянной галереей и красным фризом из черепицы мне нравился больше, что-то напоминал. Вы знаете, что поют муэдзины, когда созывают всех на молитву?
– А разве это не просто звуки?
Виктория покачала головой.