А.

Художник, как и всегда, вез в чемодане сувенир для супруги, который, непременно, отведает и он сам – бутылку хорошего итальянского вина. Емельян возвращался домой в такси и мечтательно думал о том, куда его отправят в следующий раз. «Нет, однозначно легче любить Ксюшу на расстоянии. Если мы видимся редко, мы не успеваем надоесть друг другу. Вот и теперь, я вернулся, может быть, всего на неделю, а потом снова умчусь куда-нибудь» – мечтал художник. Очень бы хотелось в Рейкьявик. «Я намекну дяде, что в следующем месяце будет очень крупный конгресс в Исландии» – с улыбкой подумал Щукин.

Он вошел в квартиру и почувствовал, что с кухни доносится вкусный аромат. «Ксюша дома, она ждет меня, мы с ней сейчас выпьем вино», – пронеслось у него в голове.

Когда они с женой уселись за стол, девушка разложила в тарелки креветки, Щукин поставил на подоконник свой сувенир. От Емельяна, впрочем, не укрылось, что Ксения была как будто чем-то расстроена или взволнована. Художник подумал, что с таким лицом, какое было у его супруги, можно было объявить о нежеланной беременности, однако это вряд ли было возможным, близости между ними не было уже очень давно.

Художник рассказывал о своей поездке, а затем, видя, что его речи не слишком-то занимают супругу, спросил, наконец, серьезно, что же случилось.

– Емельян… Дорогой мой Емеля… Я не знаю, с чего начать. Впрочем, не буду ходить вокруг да около. Мы с тобой уже давно живем, как брат с сестрой… Ты же понимаешь, о чем я… Но, согласись, это не может продолжаться бесконечно. Я очень тепло отношусь к тебе, ты мой настоящий друг, ты мне, действительно, дорог, как брат. Но любви между нами не осталось… Давай разведемся.

Емельян в недоумении посмотрел на жену.

– Ксения, дорогая, что ты такое говоришь! Боже мой, тебя, наверное, очень расстраивает, что я вечно уезжаю в командировки? Какой же я идиот! Я все это время думал только о себе, я уезжал из Москвы, меня вечно не было дома. Ксюшенька, солнышко, прости меня, я больше никуда не уеду! Если хочешь, давай в следующую командировку мы поедем вместе! Давай вместе поедем в Исландию, а? – сказал страстно Емельян. Да, он и сам понимал, что любви между ними уже давно не было. Но была привычка, была привязанность. Щукин не готов был вот так просто отказаться от этой привязанности. Допустим, через полгода, но не сейчас! Сейчас об этом даже речи быть не могло, он был не готов к этому.

Ксения обняла Емельяна и сказала, что она вовсе не сердится и не обижается на него, ведь его вины тут нет. Прошла любовь – это самое главное, но они будут видеться, общаться, и свободно начинать новые отношения, заводить романы.

– Романы?! Неужели ты думаешь, что я завел роман?!

– Емельян, нет, это я завела роман.

Художник посмотрел на Ксюшу так, словно видел ее впервые в жизни.

– То есть ты хочешь сказать, что ты нашла себе другого, а меня собираешься бросить?

– Да, Емельян, поскольку между нами давно уже нет любви. А я полюбила.

– Ксения! – Щукин вскочил со стула и схватился за голову, – нет, Ксюша, это просто подло с твоей стороны! Я не верю! Я буду жаловаться! Я прямо сейчас пойду и пожалуюсь, знаешь кому? Арнольду, он найдет управу на твоего любовника, найдет, я знаю, – порывисто сказал Емельян. Ксения глядела на него с жалостью, сложа руки на груди.

– Ты думаешь, я шучу? Нисколько! Я пойду к Арнольду! Да-да, к Арнольду! И расскажу ему, какой ты оказалась!

– Да он и так все знает.

– Откуда? – удивленно захлопал глазами художник.

– Емеля, ты даже не спросил, с кем у меня роман. Я ухожу к Арнольду.

Щукин, открыв рот, уселся на стул. Он не мог поверить, что его супруга оказалась такой вероломной, что она могла так поступить с ним. Он чувствовал себя несчастным, одиноким, использованным. Он-то, дурак, думал, что его отправляют в командировки, потому что он оказался лучшим из лучших, потому что он оправдал надежды Абаджваклии, а оказывается, это был лишь способ от него избавиться! Теперь ему стало понятно, почему дядя ни с того ни с сего вдруг вручил ему эту студию, будь она проклята! Немного остыв, Емельян осознал, что не испытывает настоящей ревности, а только лишь потрясение от того, что его привычный уклад жизни должен измениться. Уже около полугода у них с Ксюшей не было близости, поскольку ни одному, ни второму этого не хотелось. Он понимал, что любви между ними уже не было, но все-таки это предательство. Вот так вот у него за спиной жена ему уже какое-то время изменяла, а при этом твердила, что боится Арнольда. Да, женщины, хитрые обманщицы, но Арнольд, от него художник не ожидал такого предательства. Но он знал, что этот человек мастерски играет чужими судьбами и управляет ими, как марионетками, и это было очередным тому доказательством.

– Ксения, если бы ты только знала, какого он мнения о женщинах. Этот человек не сделает тебя счастливой. Я не могу поверить, что ты уходишь к нему только из-за денег, мне кажется, что после стольких лет я все-таки знаю тебя. Ты не способна на брак по расчету, значит, ты полюбила его. Но неужели ты рассчитываешь на взаимность? Думаешь, он тебя любит? Да лапшу он тебе на уши вешает, а ты веришь! Послушай, Арнольд не может полюбить никого другого после того, как потерял свою первую жену, он сам это говорил, и не один раз. Ты очень скоро поймешь, какую ошибку ты совершила. Ксения, уходи к кому угодно, но только не к Арнольду, он сделает тебя несчастной, – неустанно твердил Емельян, пока Ксения заканчивала укладывать свои вещи, она только качала головой, но ничего не отвечала, она была тверда в своем решении.

Емельян решил, что ему надо пойти и поговорить с Арнольдом по-мужски. Он даже представлял себе, как бьет Арнольда. Щукин прекрасно понимал, что он во многом проигрывает Абаджваклии, и это выводило его из себя. Емельян подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. Что же, он молод, довольно красив, у него есть работа и прекрасная студия, и он с сегодняшнего дня совершенно свободен.

– Спасибо, конечно, что ты уходишь к Абаджваклии, а не к толстому Снегиреву, – усмехнулся Емельян. Он подошел к картине, которая стояла неподалеку от зеркала, взял ее в руки и долго смотрел на Ксюшин портрет, потом поставил ее лицом к стене. В голове у художника крутилось множество мыслей, среди которых две выделялись наиболее отчетливо. Первая – пойти поговорить с Арнольдом. Вторая была целиком и полностью заполнена прекрасным образом Адели Маслоу. «Что ж, если я теперь свободный человек, то мне никто не указ, могу делать, что хочу», – думал Емельян, наблюдая, как Ксения, вздыхая, собирает последние свои вещи и уезжает от него навсегда.

Емельян, естественно, не собирался вызывать дядю на дуэль, но он понимал, что в сложившейся ситуации имеет полное право прийти к обидчику и высказать свое мнение о случившемся. Более того, он считал, что просто обязан это сделать. Емельян был переполнен эмоциями, и уже видел, как он в сердцах говорит дяде: «Не нужны мне твои подачки! Забирай назад свою студию и квартиру, подавись ими! Как можно было так поступить, у собственного племянника увести жену! Да ты свинья, Арнольд!»

«Разлучник! Он никогда не будет счастлив», – думал художник, хотя в глубине души он чувствовал, что он сам уже давно не любит Ксюшу. Их связывала дружба и привычка, но никак не любовь. Ему бы не было так больно и обидно, если бы они расстались сами, без помощи Арнольда, но теперь Емеля чувствовал себя обманутым и униженным.

В тот же вечер после разговора с Ксенией художник вбежал в двери «Нефтьпрома». Когда его пропуск сработал на входе в здание, Емельян со злорадным удовольствием подумал, что его хотя бы не уволили, не выкинули на улицу в ту же минуту. Он, не замечая ничего вокруг, со всех ног помчался к лифту, поднялся на тринадцатый этаж и влетел в приемную Абаджваклии. Емельян опасался, что, может быть, в этот поздний час он уже не застанет дядю на рабочем месте, и ему придется копить в себе невысказанный гнев до завтрашнего утра. Однако Арнольд все еще был у себя. Арнольд знал, когда племянник возвращается из командировки, и ждал, что Емельян придет. Нельзя сказать, что нефтяник испытывал угрызения совести – он был уверен, что они с Ксенией поступили правильно, ведь если любишь, надо отбрасывать прочь любые условности и спешить, чтобы как можно больше драгоценных минут провести вместе с любимым человеком. С другой стороны, ему было неловко перед племянником. Одно дело обманывать умных, равных тебе людей, совсем другое – вот такого безобидного дурачка, который уже успел ко всему прочему к тебе так привязаться. И к которому привязался сам Арнольд. Более того, Абаджваклия прекрасно понимал, что если бы не художник, то вряд ли бы он когда-либо познакомился с Ксюшей. В глубине души олигарх чувствовал себя почти обязанным племяннику.

Емельян спросил у секретарши, у себя ли Арнольд, и, получив положительный ответ, не спрашивая разрешения, решительно устремился к двери кабинета. Возмущенная наглостью молодого человека секретарша поднялась было со своего места и сердито спросила:

– Вас вызывали?

– Вызывали, – огрызнулся Емельян и вошел в кабинет. Только тогда он подумал, что Арнольд мог быть не один, у него могло быть совещание или гость, и каким бы дураком себя выставил вошедший, если бы вот так внезапно влетел в кабинет без стука, весь растрепанный и взволнованный. Но ему повезло, глава холдинга сидел один за письменным столом и с едва заметной ухмылкой выглянул из-за большого экрана компьютера, посмотрев на вошедшего.

– Здравствуй, Емельян, – не дожидаясь его слов начал Арнольд, – я знал, что ты придешь, я тебя ждал.

– А я вот не ждал, что ты окажешься такой сволочью! Разыскал меня, приласкал и – на тебе, удар под дых, нож в спину, как ты мог так поступить со мной, Арнольд? Нечего сказать, поступок, достойный глубоко верующего христианина. Арнольд, да сколько бы ты ни реставрировал церквей, тебе все равно гореть в аду, так и знай, – выкрикнул Емельян.

Нефтяник спокойно посмотрел на рассерженного гостя. Емельян растерянно уселся на диван, но тут же снова вскочил, он все еще не чувствовал удовлетворения, ему хотелось сказать что-нибудь такое, чтобы побольнее задеть Арнольда.

– Арнольд, ты же сам мне рассказывал, тогда в баре, когда пьяный был, как важно для тебя слово божье, что ты человек верующий, который нарушил все десять заповедей и теперь замаливает свои грехи. Мне кажется, что ты ни на шаг не приблизился к раю, Абаджваклия, так и знай, ты подлец и богохульник после того, что ты сделал.

Емельян ожидал и даже надеялся, что Арнольд станет оправдываться, защищаться или даже скажет ему какую-то гадость в ответ, уволит, кинет в него тяжелой пепельницей. Но Арнольд сидел, не шелохнувшись, и даже прикрыл глаза.

– Арнольд, ты слышишь меня или нет? – почти крикнул Щукин, пытаясь хоть как-то привлечь внимание этого надменного человека.

– Емельян, сядь рядом со мной, – сказал Арнольд спокойным, но очень твердым тоном.

– И не подумаю! – огрызнулся тот.

– Дорогой мой, пожалуйста, сделай то, о чем я прошу.

Щукин стоял в замешательстве, но затем все-таки взял стул, подумал было ударить ножкой стула по ноге Арнольда, но не решился, и громко поставил его на пол около Абаджваклии, а затем с размаху на него уселся, скрестив руки на груди и злобно глядя на своего оппонента.

– Слушаю вас, ваше императорское величество! Человек, который возомнил, что ему все можно! Который решил, что может играть чужими судьбами! Я слушаю тебя, о Великий, – язвительно проговорил художник.

– Человек, у которого увели жену, остынь немного, – примирительно отозвался Арнольд, снова прикрывая глаза.

– Арнольд, ты, по-моему, нарываешься!

– Ударить хочешь? Тогда по лицу, что ли, бей, но только не в бок и не в живот, сегодня ужасно болит поджелудочная, я себя отвратительно чувствую.

– Вот только не надо претворяться больным! Что за комедия, Арнольд?

– Я не претворяюсь, Емельян. Мне правда очень плохо, – спокойно с легкой усмешкой ответил он, – ты, может быть, думаешь, что если я олигарх, то я и здоровье могу купить. А вот не могу, к сожалению. Не продают такого еще.

– Здоровье купить не можешь, зато с изяществом уводишь чужих жен, – уже более спокойно, но снова о своем, начал Емельян.

– Перестань. Не обманывай самого себя, между вами давно все кончено, – тихо сказал Арнольд.

– Да как ты смеешь?

– Ты же сам прекрасно видишь, что ваша любовь уже прошла. Емельян, не будь собакой на сене. Ксения создана для меня, она любит меня, будь милостив, отпусти ее, дай нам быть счастливыми.

– Как будто просишь у меня разрешения, да ведь ты уже это сделал! Соблазнил ее, увел. Ксения сама не понимает, что делает, просто попала под твои… не знаю… чары, обаяние. Что ты ей наплел? Впрочем, нет, – Емельян решительно махнул рукой, – даже слышать не хочу.

– Мне, может быть, не так уж много осталось, друг мой, и эти последние годы я хочу побыть счастливым, еще раз. Ксения – особенная девушка, она ведь похожа на Акелу, понимаешь.

Щукин с недоверием поглядел на Арнольда – вот так артист. А с другой стороны, кто его знает, Емельян и раньше замечал, что иной раз Абаджваклии как будто больно нагнуться или даже просто сделать какое-то резкое движение. Может быть, в самом деле, он серьезно болен, и его дни сочтены?

Художник шел сюда с мыслью, что скажет, глядя дяде в глаза: «забирай квартиру, студию, мне они не нужны!» Теперь Емельян подумал, что это глупо, куда он пойдет без квартиры, без студии, эти привилегии он не хотел терять. Однако он сказал столько гадостей Арнольду, что не был уверен, что тот не уволит его и не прогонит прочь. Но Емельян надеялся, что каким бы бессовестным ни был Арнольд, он все-таки понимает, что поступил по-свински. А значит, есть вероятность, что Арнольд захочет загладить свою вину перед племянником. Ведь подарил же он ему студию именно из таких побуждений: стало совестно, что спит с чужой женой.

– И давно у вас роман? – потеряв всякое желание ссориться и слегка поникнув, спросил Щукин.

– С твоей первой командировки.

– В Париж? Ничего себе. Арнольд, но как же так? – Молодой человек глубоко вздохнул и, пододвинувшись ближе, внезапно положил голову на плечо дяде. Арнольд приобнял племянника за плечи.

– Все эти командировки были только ради того, чтобы Ксюша осталась одна?

– Не только. Я действительно считаю тебя одаренным, и если ты хочешь достичь высоких результатов, ты должен быть в курсе передовых достижений в своей сфере. Емельян, за тобой остается и твоя должность, и твое имущество. Произошедшее нисколько не повлияет на твою карьеру, я надеюсь, что и мы с тобой останемся друзьями, ведь я тебя очень полюбил. Да и вы с Ксенией обязательно должны сохранить дружеские отношения, она любит тебя и переживает, что сделала тебе больно.

– Знал бы ты, как цинично звучат твои слова.

– Привыкай. Твой дядя – циничнейший из смертных.

Емельян усмехнулся, посмотрел на Арнольда. Абаджваклия улыбнулся. Племянник опустил голову и крепко обнял дядю. Щукин не испытывал к нему больше злости, ну любят они друг друга, пусть их. Рано или поздно Емельян и Ксения бы все равно расстались. Художник испытывал теперь не злость и отвращение, а любовь и привязанность к дяде. Как умел тот располагать к себе людей, когда ему это было нужно!

– Дядя, скажу тебе, как есть. Ты ужасный человек, но я все равно очень тебя люблю, потому что второго Арнольда Абаджваклии нет и никогда не будет.

Июль 2015 года

Как только Емельян с Ксюшей оформили развод, была назначена дата свадьбы главы «Нефтьпрома». Журналисты тут же разузнали о готовящемся торжестве, и все СМИ пестрели яркими заголовками. «Моя попытка номер шесть». «Очередная Шахрезада для тысяча второй ночи». «Надо бы остановиться. Но не могу и не хочу». «У бензоколонки новая королева». Журналисты на все лады обыгрывали тот факт, что Ксения должна была стать уже шестой по счету женой богатейшего бизнесмена. Некоторые издания, стремясь угодить любопытным читателям, писали миллионы подробностей о предыдущих не столь удачных браках миллиардера. Арнольд сказал Ксюше, что он и сам видит свое сходство с Иваном Грозным, с которым его сравнивали как минимум в каждой второй газетенке. «Ты ведь знаешь, что первую жену царя убили. А это была его любимая жена, он души не чаял в красавице. И вот пожалуйста. Найдена в своих покоях бездыханная. С тех пор у Ивана Васильича и помутнело сознание. Начались зверства, опричнина, неоправданные жестокие выходки. Правда, Грозный и меня перещеголял. Он был женат восемь или девять раз. Но я, Ксюша, уже точно намерен остановиться на цифре шесть, так что можешь быть спокойна. И ведь русский царь на исходе своих дней тоже обратился к религии, тоже стал верующим и каялся в грехах. Вот в этом я тоже намерен взять с него пример. Великий был человек, много сделал для страны. Говорят, убил своего сына. Я ведь тоже в какой-то мере убил своего сына, вычеркнув из жизни Дамея». Абаджваклии были приятны сравнения с великими личностями, он и сам их поощрял. Ксюша сердилась и требовала, чтобы Арнольд прекратил не только сравнивать себя с Иваном Грозным, но и говорить о том, что ему недолго осталось. Она понимала, что работа на эту гигантскую нефтяную компанию высосала из Арнольда все соки, что она отнимает у него последние силы. Ксения предлагала ему разгрузить себя, переложить часть работы на других сотрудников и своих заместителей, отдохнуть. Она даже заикнулась было о том, что можно бросить «Нефтьпром», уехать куда-нибудь в глубинку, зажить спокойной, праведной, если он так хочет, жизнью. Но Арнольд не был готов так просто расстаться со своим детищем. Он относился к тому разряду людей, для которых всего губительнее было бездействие. Абаджваклия за пару лет состарился бы и превратился в немощного старика, если бы был лишен необходимости вести дела, предпринимать смелые шаги, рисковать и побеждать. Арнольду становилось жутко от мысли, что он утратит свое нынешнее могущество. Так что о пенсии не могло быть и речи. Но Ксения надеялась, что Арнольд согласится хотя бы после свадьбы отдохнуть некоторое время, может быть, даже куда-нибудь съездить. В «Нефтьпроме» у Арнольда был надежный помощник, его правая рука Сергей Каякин, на которого не страшно было временно возложить обязанности по управлению холдингом.

Арнольд и Ксения оба считали себя виноватыми перед Емельяном, но все же решили, что его тоже надо пригласить на их свадьбу. Правда, они не были уверены, что он согласится к ним приехать, и действительно, Емельян упрямо отказывался принимать приглашение, но ровно до тех пор, пока не узнал, что на празднике будет также Снегирев с семьей.

– Да, я тут подумал, я, наверное, все-таки приеду. Хочется с вами примириться более или менее, – сказал он. В его воображении возник образ роскошной Адели, этой восхитительной женщины, которую он то и дело вспоминал. Он подумал, что свадьба Арнольда – это его шанс, потому что где еще они смогут познакомиться поближе, как ни в такой непринужденной праздничной обстановке. Он мог предложить ей нарисовать ее портрет, мог вылепить ее скульптуру, а там слово за слово… Емельян был полон самых радужных надежд и, действительно, уже не так переживал из-за того, что Ксения его бросила. Нет, разумеется, иногда он продолжал тосковать по ней, но в эти дни его спасало творчество, и он много рисовал. От Арнольда не укрылось, как искренне обрадовался племянник, узнав, что на свадьбе будет семья Снегирева. Сначала Арнольд предположил, что молодая дочка депутата, с которой Емельян танцевал тогда на корабле, стала причиной, по которой художник изменил свое решение, но позднее Арнольду пришло в голову, что это могла быть и сама Адель, поскольку жена депутата, действительно, была очень хороша собой.

Хотя репортеры уже кое-что разузнали, подробности о своей невесте Арнольд старался держать в строгом секрете. Это же все-таки не свадьба наследника британского престола. Арнольду не только не хотелось публичности, но и было бы неприятно, если бы имя его возлюбленной пачкали журналисты. Не хотели будущие супруги и какой-то особенной роскоши, они запланировали отметить свадьбу скромно (по меркам миллиардера) в небольшом кругу действительно дорогих для них людей. Арнольд и Ксения расписались десятого июля, на церемонии присутствовали всего несколько человек, никаких журналистов не было. Ксения была в белом платье, но до того скромном и нежном, что было сложно поверить, глядя на эту пару, что жених – один из самых богатых людей страны. Это был ее собственный выбор, который Арнольд полностью одобрил. Ксения никогда не любила кичливые и яркие вещи. Она была равнодушна к роскоши, она не переставала мечтать о том, как однажды ее любимый мужчина бросит свой холдинг, и они будут жить как обычные люди, много времени посвящая друг другу. После ЗАГСа супруги и гости отправились в Царицынский парк, чтобы прогуляться и сделать несколько фотографий. На одной из скамеек открыли шампанское, тем более что к участникам церемонии присоединились новые гости. Емельян любовался Ксенией, так красива она была в этот день, но он уже не испытывал ревности, его мысли были заняты супругой Снегирева, которая приехала на праздник в алом платье, тесно облегавшем ее соблазнительную фигуру. Емельян смотрел на ее мужа и никак не мог понять, почему тот так равнодушен к своей красавице. Художник думал, что если бы такая женщина принадлежала ему, он бы не упускал случая не только показать это другим, но и просто насладиться прикосновениями к знойному стройному телу. Емельяну хотелось коснуться ее аккуратно уложенных волос, хотелось целовать ее приоткрытое плечико, больше ни о чем во время прогулки он думать не мог. Когда разлили по бокалам шампанское, Емельян поспешил и первым передал бокал Адели, она приняла его с благодарной улыбкой. Художник надеялся, что вечером, когда все будут изрядно пьяны, ему будет легче флиртовать с красавицей, чем теперь, у всех на виду. Компанию сопровождал фотограф, его нашел лично Арнольд, этот фотограф был как будто его старым знакомым или даже родственником, в любом случае, это был человек, которому доверяли, поскольку молодожены не очень хотели бы, чтобы их фотографии просочились в Интернет или в СМИ. После прогулки по парку компания направилась в ресторан, расположенный на одной из центральных и старинных улиц Москвы. В ресторане гостей ждали изысканные закуски и блюда, новобрачные сами занимались выбором угощений. Нельзя было сказать, чтобы Арнольда интересовали все эти вещи – украшения, костюмы, блюда – но Ксения хотела, чтобы все было скромно и в то же время изыскано. Зал был оформлен празднично, но не было лент и воздушных шаров, оба молодожена сочли бы это ужасной пошлостью. Арнольд решил сделать приятный подарок своему племяннику, перед которым тем более считал себя виноватым, поэтому он попросил Емельяна оформить зал, выбрать на свой вкус освещение и даже музыку. Именно поэтому в этот вечер королем чувствовал себя не только Арнольд, но и художник Емельян. Если кто-либо из гостей говорил что-то об оформлении зала, он тут же оказывался рядом, как бы невзначай, вскользь, замечая, что это именно он занимался дизайном. Он надеялся, что эти сведения дойдут до Адели, которая вскружила ему голову. Емельян любовался Аделью, но никак не решался сделать первый шаг, тем более что красавица сидела за праздничным столом рядом со своим мужем. Художник не переставал удивляться, как равнодушен депутат к своей супруге. «Разве могла за годы совместной жизни приесться эта неземная красота?» – поражался он. Щукин заметил, что и Арнольд, сперва не отпускавший Ксению из объятий, теперь, кажется, и вовсе про нее забыл и увлеченно беседовал с Вадимом. Емельяну было любопытно, о чем говорит с такой страстью в день своей свадьбы Арнольд Абаджваклия с другом-парламентарием. Емельян подошел поближе и устроился рядом с дядей. Он оказался совсем рядом с Аделью, и чувствовал, что эта женщина все сильнее волнует его своей красотой.

Емельян дружелюбно улыбнулся Ксении и прислушался к беседе мужчин.

– Арнольд, я тебе еще раз повторяю, – с жаром доказывал свою правоту подвыпивший Вадим, – я никогда не говорил, что СССР – это безупречная модель государства.

– Только что ты это сказал! – возражал Абаджваклия.

– Ты меня неправильно понял. Большевистская революция была инициирована зарубежными странами. Их цель была не только в том, чтобы ослабить могущественную Российскую Империю. Арнольд, в Советском союзе была невероятно дешевая рабочая сила. При этом именно на территории Советского государства была сконцентрирована колоссальная часть общемировых запасов сырьевых ресурсов. Вот, казалось бы, народ, который живет на такой богатой ресурсами территории, должен жить лучше всех остальных. Но нет! Именно в советском обществе, где якобы никто никого не эксплуатировал, и была самая грубая эксплуатация!

– Согласен, – закивал Абаджваклия, – так называемые развитые страны разживались за счет СССР. Сырьевые ресурсы, принадлежавшие советским гражданам, удовлетворяли нужды других народов. Трудовой народ работал, не разгибал спины, получал копейки за свои усилия, а все те деньги, которые реально зарабатывал простой «человек труда», уводились за рубеж.