Красный яр. Моя земля 2
- -
- 100%
- +
– Ну, а что тут сильно рассказывать. Как-то тут похороны проводили, был такой кружок по интересам, вроде секты, королеву избирали.
– Что? Похороны? Секта? Королеву? Мы точно говорим сейчас про этот сквер? – от моих слов мужчины понимающе засмеялись.
– Давайте так. «Стакан» разные времена переживал. Тут и стихи читали, и на скрипках играли, фестивалили… И гопники-спортсмены на людей с хаерами или бухлом кидались, чтобы прогнать. Не нравилось им, как люди отдыхают. Вот и похороны были. Умер хороший человек, многим другом был. Вот и собрались мы с родными, гроб сюда привозили, чтобы отсюда отправить его в последний путь.
– А секта, не совсем это секта была, так, дружина, – вклинился молодой.
Опять раздался наш неловкий девчачий смешок.
– Компания ролевиков была, магией занимались, верили в то, что апокалипсис скоро грядет. Один на кладбище ходил, говорил напоследок: «Иду сражаться с демонами и костяными драконами».
– С ними еще какая-то девушка была, помнишь? Они ей говорили, что она – «конь апокалипсиса», – мужчины опять ухмыльнулись, а я почувствовала, что пиво уже немного дает в голову, и обстановка начинает казаться немного тревожной. По взгляду Иры было понятно, что она со мной солидарна. Все эти байки, конечно, будоражили воображение и располагали к ничему не обязывающему общению, но пора было и честь знать, как говорится. Осталось выбрать удачный момент и ретироваться.
IV
Парень помладше неожиданно поднялся с корточек, потягиваясь, сделал вдох и изрек: «Так, я на Кавказ, скоро буду». Под наши удивленные взгляды, он удалился в сторону левого дальнего угла сквера, где скрылся среди камней.
– Да поссать он пошел, – лицо старого было непоколебимо, он едва вздернул уголок рта в полуулыбке, опустил его и смотрел куда-то по направлению «Кавказа», по-видимому, пребывая в каких-то отстраненных размышлениях или воспоминаниях. А может и просто ждал, когда его товарищ вернется, чтобы тоже совершить восхождение на каменную композицию.
Мы с Ирой переглянулись еще раз, кивнули и решили самоустраниться. Кто знает, насколько может затянуться этот вечер, если мы вовремя не примем меры. Мы торопливо попрощались и, поблагодарив мужчину за истории и предложенное пиво, направились в сторону Карла Маркса к остановке, чтобы успеть на автобус. Когда мы уходили, в глазах мужчины виделась какая-то светлая грусть, которой я тогда почему-то не придала особого значения. Когда я обернулась назад, чтобы запомнить этот взгляд, так, для себя, рядом с нашей скамейкой уже никого не было.
Людей на «Стакане» было уже не так много, кто-то принес гитару и пел русский рок, а ему аккомпанировали на духовом инструменте, видимо, самодельном. Я громко выдохнула, и мы с Ирой пошли на остановку, молча переваривая череду необычных встреч. У обеих в планах было вернуться домой и погрузиться в объятия Морфея. Мы шли к остановке молча, вечер был теплым.
Римма К., веган
Городские архетипы
Стоя на абсолютном географическом краю заснеженного верхнего Академгородка, я испытал доселе незнакомое чувство восхищения этим оторванным от всего города скоплением домов посреди сосново-березового рая. Казалось, еще шаг, и все гнетущее останется позади, мрак отступит и теплые волны спокойствия, умиротворения подхватят обмотанное шарфами тело и утопят в неге теплого света дворовых фонарей. Не могу объяснить всю загадочность этого района. Когда-то лес между Академом и городом казался защитником: не ясно, правда, кто был подзащитным – микрорайон или же сам город? Проходя под кронами сосен, можно было явственно ощутить их тяжелый испытывающий взгляд, а в сумерках оглушительной тишины можно было ожидать чего угодно.
Теперь же все изменилось. Город нагловато подступил к лесу и теснит его сверху и снизу. Былая стать и слава «интеллектуальной Мекки» тоже угасла и забылась. В самой глубине его, где-то в невидимом сердце, спит Дух, чье спокойное дыхание и настигло меня, восторженно замершего на бордюрном камне. Теперь Духу лучше не просыпаться, а лишь теплыми вечерами напоминать о себе случайным прохожим, неожиданно забредающим дальше, чем они того ожидали. Если сейчас, во сне, Академ таков, страшно представить его во всей своей славе и сиянии.
Аккуратно ступая по следам от шин, дабы не осквернить невинность свежего снега, пробирался я дальше вглубь, очарованный и покоренный. Неужто остались еще в угасающем под тяжестью выхлопов городе столь прекрасные и чистые места? Наполненные жизнью, спокойствием и уверенностью в себе, самодостаточные и цельные, пусть и на закате величия, бесстрашные пред лицом грозящих опасностей и гордые за свое прошлое. Нет, пожалуй, больше таких мест я не знаю, последние уже пали под натиском вражьих ратей, иные же рождаются мертвыми.
I
Правый берег с левого выглядит молоденьким феодальным королевством, вся разумная жизнь в котором сосредоточена вдоль главных торных трактов – Красраба, 60 лет Октября и Свердловской. Все остальные тропы дики и нехожены. Со всей присущей средневековым обывателям непосредственностью, местное население чурается вещей непонятных и по-инквизиторски искренне преследует чужестранцев, чей внешний вид хотя бы самую малость отличается. Где еще семилетний малец разгуливает по улицам и предлагает каждому встречному проломить голову молотком? Единственное, что не вызывает негативных эмоций – это вполне милые трамваи, нанизанные на нити блестящих, почти змеиных рельсов. С упорством гусениц ползают они туда-сюда и собирают весь позитив в свои свинцовые аккумуляторы, копят энергию, чтобы однажды высвободить ее, превратиться в прекрасных бабочек и преобразить правобережье. В один миг, кажется, с улиц исчезнет чад и сажа, бетонные заборы нальются румянцем, и мрачные горбатые заводские корпуса молодцевато подтянут пояса да расправят плечи. Такие они, эти трамваи. Правый – это огромная, изрешеченная тьмой terra incognita. Ночами видно, как с низовьев Енисея на веслах приходят викинги и кострами очерчивают линию берега. Пока я боюсь к нему приближаться.
II
Северный и Взлетка – два брата-близнеца, мертворожденные, что упоминались выше. Странный генетический эксперимент, отчаянный, как возведение Петербурга на болоте, но куда более неудачный. Столица переезжала в град Петра, а наши два брата, надеюсь, никогда не удостоятся этой чести – вместить в себя деловой центр города, стать средоточием ума и духа. О, эта наивная мечта сродни вере в Атлантиду! Но в чем же врожденное уродство этих отпрысков сумрачного архитектурного гения, этих големов, чья жизнь поддерживается мистическими ритуалами вливания капитала, постоянными модификациями и без того изувеченных тел?
Первое, что бросается в глаза – наши братья-големы сказочно уродливы. Здесь не те милые диснеевские дефекты, которые заставляют умиляться горбуном Нотр-Дама. Здесь самое настоящее издевательство над понятием облика, который в коллаборации с духом и создает суть. Безвкусию и бессодержательности ужаснулся бы даже доктор Манхэттен. Бесструктурность, бессвязность, нагромождение форм, цветов, стилей, самая настоящая архитектурная ода Хаосу Всеединому, воплощенное разноголосье, в котором каждый тянет одеяло на себя, стремится солировать, но от этого рушит все.
С вышесказанным можно было бы смириться, поправить уродства, но извращенный же дух не поддается лечению. Чрезмерное стремление операционным путем извлечь Душу города, неспешно блуждающую где-то на проспекте Мира, и пересадить ее в новое тело, лишь погубит все. Такие дела нельзя поручать ремесленникам или наемникам, нельзя сделать это за деньги. Одна лишь свободная воля и восторг обживания прекрасного, цельного, здорового тела способны сподвигнуть Душу на переезд.
Нет, сейчас любить их решительно не за что.
III
Центр города – как тетрадный лист, буковки домов в его клеточках теснятся кое-как, карабкаются друг на друга, недружелюбно встречают новых соседей. Очень мало свободного пространства на этом листочке, все занятое же используется местами нерационально, как-никак где-то в кирпичных складках проспекта Мира ловко прячется Душа города, бродит аккуратно по крышам, цепляется в ветреные дни за редкой красоты резные ставни и наличники, собирает в герметичные прозрачные пакетики облетевшую штукатурку, хочет сохранить, не дать сгинуть без следа своему дому. Кряхтит и стонет асфальт под тяжестью автомашин, дружно мигают светофоры, ойкают люки городской канализации.
Ядро города. Взгляните на карту – самое настоящее ядро. Ограниченное с юга и севера Енисеем и Качей, с Востока их слиянием, а с Запада стальными потоками Транссиба, оно вмещает в себя Душу города, поэтому, видимо, полнится мистической энергией и всю ее употребляет на перевоплощения. Янус, но с тысячей лиц. Даже на самые незначительные изменения в погоде, тональности света, прозрачности воздуха, активности людей, настроении зрителя или гулятеля здесь город реагирует необычайно чутко: каждое второе посещение несет массу новых открытий и ощущений. Как будто он готовится принять тебя и, будучи радушным хозяином, стремится не разочаровать гостя, занять его интересной беседой, угостить на славу и отпустить восвояси в самом благостном расположении духа. Но все это нельзя почувствовать из салона автомобиля или автобуса, всевозможную машинерию центр искренне недолюбливает и, порой излишне коварно, чинит препятствия к передвижению на железных экипажах: то сузит улицы до игольного ушка, то вспенит яростью асфальт – тут пощады не жди.
Все же, он – славный. Наш многоликий центр со всей искренностью дарит то, что угодно его гостям. Весь спектр ощущений. Вот он кипит жизнью среднестатистического мегаполиса, а вот спокоен, как деревушка. Вены его полнятся машинным маслом, артерии – кровью людской.
Но самая большая ценность его – и, кажется, всегда буду стоять на этом – кроется в тех многочисленных спокойных уголках, которые так приятно находить и потом посещать вновь, чтобы в полной мере ощутить всю прелесть тишины и спокойной мощи горнила, огненного ядра, что согревает и дает жизнь всем прочим районам.
IV
Западный и Северо-западный, гипертрофированная монументальная спальня города: дом на Красной Армии, 121 – ее апофеоз. Есть ли в них что-то хорошее? Что-то плохое? Нет никакой возможности сказать это, все здесь слилось в единую непроглядную серую кашу, что само по себе тоже никак. Меланхоличный мещанский склеп, игриво, но скупо расшитый скверами, парками и магазинами. Безликая самопровозглашенная королева человеческого улья, пропускающая каждое утро сквозь свои потрепанные чресла Копыловского моста десятки тысяч до синевы бритых, обильно надушенных и химически завитых человечков с заспанными глазами, а каждый вечер принимающая их обратно. Архетипичный памятник массовой застройке, выполненный в железобетоне и кирпиче, опоясанный ЛЭП, по-клоунски окрашенный в изумруд и сирень, одолеваемый подагрой, циррозом, с лысиной болот и аллергической сыпью новостроек по всему телу. От всех болячек его не отвращение и ненависть просыпается внутри, а жалость и сочувствие.
Спальный гигант неуклюже раскинулся у подножия Николаевской сопки, ноги до самой стрелки Бугача и Качи достают, а левая рука – до поселка ГЭС. Правая, конечно, под головой. Что за участь ему уготована? Куда двинется он, воспрянув ото сна? Пробьет ли головой небесную твердь, встав во весь рост? Ответов не знаю. Может, пора его разбудить?
V
Последнее, что видно с моей кособокой деревянной колокольни – два острова, окруженных золотой аурой, два родимых пятна на теле Енисея, тайные осенние резиденции Артемиды: остров Татышев и остров Отдыха. Странная фамилия – Отдых.
Татышев татуирован асфальтом дорожек по самую шею и приготовился жать лежа от груди рекордный вес Октябрьского моста, размявшись мостом Вантовым. Спортсмен. Красоты он тоже не чурается, холит, лелеет, ублажает пышную растительность на себе, поддерживает в порядке и здравии, с неприкрытой злобой глядя на всех иродов, что хотя бы в мыслях позволяют осквернять прекрасные березовые рощи и надругаться над мирным хитросплетением тропинок.
И если Татышев культурист, то остров Отдыха – легкоатлет, многоборец, почитатель спортивных игр. Чуть ниже ростом, сухощавый и жилистый, в плотном костюме асфальтовых площадей и суеверной повязкой моста на голове. Всегда на низком старте, готовый с выстрелом пистолета рвануть в будущее с уверенностью, которой вряд ли обладают прочие наши районы. Внутренняя сила и нацеленность этого спортсмена на победу передаются и зрителям, что болеют за него. Он не может проиграть.
Олег Дитз, фотограф
Сны о Красноярске
Когда включаются звуки
Всех в мире радиостанций,
Когда просыпаются все,
Кто был хоть когда-то молод,
Тогда из тумана выступают сны о Красноярске,
Людям сторонним
Очень напоминающие настоящий,
Существующий город.
Здесь, я уверен,
Были написаны индийские Веды,
Чтобы в тот час,
Когда сгорает колючий сибирский закат,
Мы видели, как на Столбах
До кармической смерти,
До полной победы,
Бьются добрый многорукий Суриков
И злой многоголовый Шоб-Ниггурат.
Здесь, в Красноярске, цыгане Спрятали тайное место.
Место, где, как говорили древние,
Сходятся все пути.
Здесь Ленин, будучи в ссылке,
Заныкал свое кудрявое детство.
Для всех, кто сюда однажды приходит,
Для того,
Чтобы не совсем до конца отсюда уйти.
Здесь на Коммунальном мосту
Был и прошел конец света.
Против правил
Из Нового Завета, поперхнувшись,
Родился Ветхий Завет.
И белый, и белый, и белый снег падал.
Какая здесь, к черту, часть света?
Какой здесь, ради Б-га, по счету век?
Норны шутят здесь мне
Свои милые шутки.
И съедают наш вечный,
И перечеркнутый, и чуткий сон.
Чувствуешь, как на улице Перенсона Мертвый, в полушубке,
Все еще лежит Адольф Перенсон?
Его расстреляли, тебя расстреляли,
Нас всех расстреляли.
Расстреляли у всех на виду.
Здесь Ойкумену титаны
Неспешно с краев окаймляли.
Пили, не запивали.
И выпить, и выпить тебе предлагали.
Оставили после себя лишь Стакан.
Выпить?
Нет, я туда не пойду.
Здесь точка и центр,
И место магической силы.
Как мудрецы говорят,
Может быть,
Даже силы вселенной всей.
Позырьте скорей из окна,
Как ладью героя Тесея
Втискивает
В свои щедрые льды Другой герой Енисей.
Он всегда приплывает
Сюда
С горных кряжей седого Урала,
Чтобы на острове Отдыха
Поработать.
Найти золотое руно.
То, которого нам всем до счастья
Так недоставало.
Здесь до полного счастья
В земле лежало
Одно маленькое и очень вечное «но».
Здесь
Памяти крохи из хвойной смолы,
Мы тягаем за скользкие холки.
В тайгу уезжай на рассвете.
Приедешь
В какой-нибудь точно закат.
Видишь, мудрые лица сибирских шаманов
Глядят вдоль дороги.
Похожи на хмурые елки?
Словно старые елки,
Все наши призраки прошлого Вдоль той дороги стоят.
Что-то важное, кажется,
Черное небо от нас в Красноярске
Скрывает.
В этих тегах, намеках, античных героях
И прочих других именах,
Что похожи на бред, на бардак.
Но, мне кажется,
Памятью места владеет лишь тот,
Кто по имени часто его называет.
Слышишь, радио стихло,
Все уснули,
И многое важное стерлось,
Или только мне кажется так.
Артур Матвеев, журналист
Акционизм и фетишизм
«Приходи пообжиматься», – сказала ему на ушко Ленка, затушила сигарету и направилась прямиком к двери «Вписки». Летний вечер, шорты, неоновые «вансы», чокер и цепочки, лежащие на пышной груди. Максим пошел за ней, хотя щекотка внизу живота не давала ему покоя. Их общение было своеобразным: девушка могла маниакально писать каждый час или вдруг пропасть со всех радаров на несколько дней. Максим не хотел превратиться в бегающего за юбкой пацана, он старался держать дистанцию: пытался контролировать свои мысли, чтобы Лена не заняла их все, и отвлекался, как только мог.
Сообщение от Ленки могло быть как запредельно интригующим, так и банально тупым. Макс часто пребывал в растерянности и сомневался, почему он так ведет себя по отношению к этой девушке. Порой было сложно забыться, особенно когда посреди рабочего дня на телефоне высвечивалось что-то новое и безумное от Лены. Макс специально отключил оповещения, чтобы они не мешали и без того слабой концентрации. Сообщения из VK он не хотел пропускать: было в этой их переписке что-то действительно желанное и замшелое одновременно. Старый скейтер однажды рассказывал ему, как раньше, еще до эпохи соцсетей, все сидели в ICQ и бежали, что есть мочи, к монитору компьютера после звука «оу-оу». Максим утопал в миллионе рабочих чатов. Острая необходимость ответить сменилась в нем на желание избежать сообщений от управляющего магазином, где он трудился. Каждая переписка превратилась, скорее, в нудную обязанность, нежели в приятное общение.
Порой сообщение от этой девушки могло сулить и нечто большее, чем просто текстинг: была и фотография, где Лена нелепо, но мило изображала инстадиву, а еще – были нюдсы. В первый раз он увидел ее фото топлесс, когда делал ревизию на складе магазина. Было так неожиданно, что у него ни на секунду не возникло желания подрочить, он опешил и, как школьник, включивший порно впервые, почти отпрыгнул от телефона. Отложив трубку на край стола, экраном вниз, Макс принялся пересчитывать коробки с товаром. В голове мелькало изображение грудей со стоящими вверх и в разные стороны темно-коричневыми сосками. Забавно: помимо этих наглых и вульгарных сисек, в его память врезался узор из огурцов с ее штор. Хипповый интерьер на контрасте с брутальной эротикой. «Может, она вебкамщица?» – пронеслось в голове у Макса. С другой стороны, общение в определенных кругах говорило ему о том, что Ленка зарабатывает не телом, а мозгами.
Пробираясь во двор «Жгучей Азии», Макс уже чуял неладное. Общей компанией они кое-как разместились на круглом столике под открытым небом, в ход пошли пиво и коктейли. Все было громким и вкусным в тот вечер, они с Ленкой синхронно ржали над тупыми шутками старых знакомых и переглядывались между собой так, что никто в жизни не заметил бы главное: их общение уже давно переступило черту чего-то определенного.
Внезапно Лена встала со стула, незаметно для всех коснулась колена Максима и легким движением головы показала направление в сторону выхода. Он, как завороженный, посидел еще секунд 10-15 и направился за ней. Никто даже не заметит, что они покинули тусовку вдвоем. Когда Макс вышел из общего зала, Лена уже стояла около двери уборной. Почувствовав неприсущую ему решимость, Максим ринулся к ней, они зашли внутрь, он закрыл кабинку и приготовился запустить Ленке руки под кофту. Бармены включили какой-то дикий репчик. Телодвижения Лены говорили о том, что она хочет быть физически близкой ему, по крайней мере здесь и сейчас.
Макс решил действовать по спланированному акционистскому сценарию: судорожно расстегивая ширинку своих джинс и демонстрируя Лене свой член, перевязанный красным бантиком. Знала бы Лена, сколько видео на YouTube он просмотрел, чтобы бант вышел достойным, размашистым и стал продолжением его широкого жеста. Представляя себя в роли Олега Кулика на богемной тусовке времен немодернизированной Москвы, Максим долго думал, как деликатно, но стильно ответить на откровенные посылы непостоянной Ленки. Он дико изумился, когда гримаса на лице Лены стала похожей на немой крик ужаса. Девушка опустила руки, присущая ей игривость исчезла в тот же момент. Она с грохотом открыла дверь туалета, чудом не сломав ручку, и убежала в неизвестном направлении.
«Вот блядь», – Максим принялся натягивать штаны. Даже не думая возвращаться за столик, он открыл Uber, вызвал такси и через пару минут уже стоял на улице, оставив свою непонятную акцию в андеграундном толчке любимого бара. На душе стало неожиданно легко. Он понимал, что, скорее всего, история с красным бантом будет озвучена в общей тусовке, еще и переврут все, наверное. Однако был твердо уверен: здесь и сейчас его художественный акт смотрелся гораздо более убедительно и честно, по сравнению со множеством пошлых и неопределенных сигналов от Ленки. Быть может, прибить тестикулы гвоздями к брусчатке Максим ради нее не готов, но выразить свои чувства нетривиальным способом смог.
Майа Панайотова, фанатка острых ощущений
Учительница первая моя: секс в общаге
В 80-х постельные темы еще считались чем-то запретным. Чтобы вы сразу поняли, насколько мы были далеки от историй «про это», расскажу один эпизод. О существовании орального секса я лично узнал лет в 15. Правда, точное название не запомнил, но это не помешало мне прихвастнуть вымышленным амурным подвигом перед друзьями:
– Раскрутил тут одну на миньон… – соврал я, надувая грудь.
– На что раскрутил?! – ребята не поняли, но я был очень горд собой в тот момент.
Во времена СССР большинство красноярских парней отправлялись в армию нецелованными девственниками, а первые половые партнеры, как правило, становились супругами. В конце 80-х ситуация резко изменилась: сексуальная революция добралась даже до Сибири. Дикого распутства не припомню, однако фильм «Калигула» и прочие «физиологические» шедевры Тинто Брасса захватили наши неокрепшие умы. Парни и девушки стали заниматься любовью по обоюдному согласию, не спеша в ЗАГС. Появился вполне научный термин «сексуальное просвещение». Мы знали, что «взрослый» половой контакт, словно дополнительный экзамен, ждет нас на первом курсе института. Очень хотелось получить «зачет» по этому предмету быстрее, но было так неловко, что краснели уши.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Неблагоприятные метеорологи́ческие усло́вия – состояние воздушной среды, которое способствует накоплению вредных веществ в приземном слое атмосферного воздуха
2
Индекс качества воздуха – используется госорганами для информирования о том, насколько загрязнен воздух в настоящее время