Полынок. Книга 2

Глава 1

Отче наш, Иже еси на небесех!

Да святится имя Твое,

да прийдет Царствие Твое,

яко на небеси и на земли.( Молитва Отче Наш)

Нехоженная тайга шумно вздыхала, качаясь могучими деревьями. Блеклые низкие травы и сосновый молодняк дрожали от таёжного величия. Из - за кустов показалась сытая спина лисицы - припадая к земле носом, она шмыгнула в свою нору. Издалека ветер принёс слабый вой. Солнце даже и не пыталось пробиться сквозь старые тяжёлые ветки елей. Оно бродило по верхушкам тёмного леса, выискивая островки с лиственными деревьями, чтобы раззолотить их осенним убором.

Васька шёл крупными шагами за собакой. Не глядя себе под ноги, часто спотыкаясь, смотрел вперёд, ловя взглядом в пожухлой траве чёрный хребет кобеля. От быстрой ходьбы пот бежал по вискам, и вся спина взмокла. И вдруг собака исчезла: он заволновался, но продолжал идти по еле заметной тропинке. Прошло с полчаса, кобель внезапно вновь появился перед ним, вкусно облизывая морду, которая была в крови и перьях. «Во кобелина, уж кого - то сожрал!» Пёс от сытного обеда с удовольствием снова побежал впереди, махая хвостом. Прошло ещё часа два - тропка под ногами пропала. Замшелый лес с сухостоем отступил назад. Под ногами начал стелиться серебристый воздушный мох. Васька вошёл в сосновый бор с редкими огромными деревьями. Покрутил головой, ища собаку: «Вот проклятущий кобель, снова убежал!» Он сел под дерево на мягкий мох, с наслаждением вытянул ноги. «Надо отдохнуть и подождать собаку». Тишина бора разморила Ваську - он уснул. И стал сниться ему сон: отец с кровавыми обрубками рук и ног что - то кричал ему, брызгая на него кровью. Мачеха ползала на коленях со свёртком в руках, из которого торчало чёрное личико младенца, покрытое мухами. Очнулся от своего крика весь в поту, испуганно огляделся: «Ого! Это ж сколько я проспал? Ух ты, уж вечер!» Встал, оглядываясь, начал посвистывать, ища взглядом собаку: «Ну и завела псина к черту на кулички! Какой провожатый из кобеля: мозги - то у него собачьи?» Где - то высоко макушки сосен шумели от ветра, и ещё какой - то был слышен звук непонятный. Пошёл вперёд на него, перед глазами вдалеке блеснула как вроде река. Васька побежал, остановился перед небольшим обрывом, глянул вниз - точно река, да широкая, вся в валунах. «Не соврал мужик: вывел - то кобель к ней! А что за река, куда бежит? Надо бы вниз по течению пойти, мужик говорил, что там, недалеко, деревенька».

Спустился с обрыва, неспешно пошёл вдоль реки. Тоска начала терзать душу, хотелось в одночасье оказаться дома. «А дома враз потащат на каторгу!» Его передернуло от страха. Начал донимать голод, приостановился, разглядывая пустынный берег. Стоял, думал: «Кто я такой, и куда иду? Никакой бумаги нет при мне! Надо бы какую - то сказочку про себя придумать». Солнце завечерело, начало краснеть как девка и прятаться за лес, Ваське стало жутко: «Господи, Отец Небесный! Пошли живую душу, страшно мне! Господи, не по моему злому умыслу отца я толкнул на пилу! Прости мне мои грехи тяжкие!» Опустился на колени, стал кланяться и продолжил шептать молитву с завыванием. После молитвы страх немного отпустил, он поднялся с колен, пошёл дальше по берегу.

Серые сумерки поползли над рекой и лесом, последние пичужки тёмными комками мелькали над берегом, скрывались в лесу. Река, величаво распластанная, уже не шумела и не билась о валуны, а плавно их обтекала. Он подошёл ближе к воде, здесь было немного светлей, набрал в пригоршни прозрачной влаги, попил и умылся, вытер лицо рукавом поддёвки. Ветер утих, красноватые воды от заката игрались рыбой, подбрасывая их спинами вверх. Вслух проговорил: «Эх, рыбку бы спымать! А чё ж сырую жрать - костерка даже запалить нечем!»

Снова побрёл по берегу, вдыхая влагу, ноздрями потянул воздух: « Как дымком на вроде тянет, не пожарищем, а вкусным, домашним!» Прибавил шагу, небо укрылось редкими звёздами и тонким месяцем. Темнота скудно висела над рекой, словно жалея его. «Ну, что, - подумал про себя, - надо на привал: что зря ноги бить?» Снова подошёл к реке, зачерпнул воды, попил, чтоб заглушить голод. Уши поймали какой - то звук, он стащил картуз с головы, прислушался - тишина, наверное поблазнилось. Развернулся спиной к реке, чтоб выбрать место для ночёвки, и обдался страшным жаром. В метрах десяти от него стояла чёрная фигура. В голове у Васьки мелькнуло:« Ой! Колдун догнал!»

Чудище произнесло:

- Эй, ты, чово тута бродишь, а?

Васька как онемел. Черная фигура приблизилась к нему. Присмотревшись он увидел, что это не колдун, а дебёлый мужик с лохматой бородой, тот громко сказал:

- Не шевелись! А то как пальну, так враз продырявлю башку! Калачик, а ну подь сюды!

Из - за кустов выскочила белёсая лайка с хвостом, закрученным в бублик. Резво подбежала к Ваське, начала обнюхивать его сапоги, затем уперлась носом в них и стала рычать.

- Во, знамо дело! Худой человек! - продолжила говорить борода, - Калачик за версту чует! А ну, подай голос : кто такой? Откудова?

Васька начал стучать зубами и трястись.

- Ты что, глухой али немой? Так руками махни али башкой!

На того словно столбняк напал, изо всех сил пытался выдавить из себя звук. Мужик подошёл к нему, отпихнул собаку.

– Поди вон, Калачик! Можа, он мирный человек, тока откель он тут в глухомани?

Васька прошептал:

– Помогите, спасите!

- Ну вота, разродился! О! Да тута молодечик! А ну, давай вдоль реки бреди, ну, ходи ходи!

Спотыкаясь о камни, Васька пошёл впереди мужика, оглядываясь, боясь: а вдруг как пальнёт сейчас в него. Увидел за кустами проблески огня. Подошли ближе - от костра отделилась темная фигура и пошла им навстречу. Голос из темноты спросил:

- Сидор, да ты не один, кого спымал?

-- А вота сейчас у костерка и разглядим добычу, что за птица и какого полёту!

Подошли к огню, вокруг него сидели люди, среди них были дети. Над костром висел огромный котёл и вкусно булькал. От сидящих, поднялся худой дед с белыми волосами и такой же бородой, оправил на себе обрезанный армяк.

- Вот славно Сидор поохотился,- оцепил он взглядом Ваську.

– Ну, садись, мил человек, погрей - ка душу!

Тот слабыми ногами плюхнулся возле костра. Старик, держа Ваську глазами, стал его расспрашивать:

-Ты чаво, милок, бродишь один? Уж поди, дело к ночи!

Тот чуть подумал, постукивая зубами ответил:

- Да беда приключилась - не по своей воле брожу!

Дед оглянулся, кому – то сказал:

- Дуня, подай чайку!

Грузная баба в широкой замасленной кацавейке встала, охая, подошла к большому самовару, который стоял поодаль, нацедила с него кипятка в глиняную кружку, добавила с заварника настоя, поднесла Ваське:

– Держи, ды не ошпарься, тока вскипел!

Глянула на дедка, кряхтя, пошарила в юбке, достала узелок и, развязав его, подала Ваське махонький замусоленный кусочек сахара:

- Не емши, небось? Вота, испей да сладенько погрызи - отпустит голод. Кружка обжигала ему руки, он осторожно поставил её на землю около себя. Потом огляделся: возле берега - причаленные огромные четыре лодки. Стал рассматривать людей возле костра: три девушки, молодухи, качающие свертки с детьми, поодаль - человек шесть рослых мужиков. Ещё мальчишки лет по семь, девчушки - подростки, играющие с собакой, несколько баб, остальных не успел разглядеть: его окликнул дед:

Милок, что за беда загнала тебя в тар - тарары?

Наклонившись, Васька взял кружку с чаем, обжигаясь, отхлебнул и, отведя глаза на пламя костра, пробубнил:

- Проведать послали баушку в деревню... Кое - какого провианту свезти, в лесу напали лихие люди, отобрали лошадь с телегой, самого привязали к дереву!

Народ с интересом придвинулся ближе к костру.

– Ииих ты, раскудри тя берёза!- воскликнул дед, - эт слава те Господи, что не прибили тебя! И хто те подмогнул развязаться?

Угрюмо пряча глаза в землю, Васька ответил:

- Жить захочешь так и дерево сгрызешь!

Молодайки, качавшие детей, закрестились, мужики дружно стали переговариваться. Молодой парень в смешном мятом картузе постучал себя по лбу согнутым пальцем, похлопал по прикладу ружья, которое было у него на коленях:

- Эх, братец! Ты пошто один поехал, кто без ружьишка - то в путь отправляется? Туточки шастает народец разный: беглые, каторжники, и так, людишки подлые. Урал – батюшка - большой, всех принимает и укрывает!

Старик оглядел народ:

- Мужики! Седни в ночь надо бы кому - то не спать, ды ружья не выпущайте из рук!

Сидор, дебёлый мужик с лохматой бородой, погладил приклад у ружья:

– Ну, я - то и посижу, покараулю, а там Митяйка сменит, коды сон начнет меня морить.

- А что, - продолжал допытывать Ваську старик, – места у вас тут лихие, а сам - то откель?

- Сосновский я!

- Нее, не слыхивал. Мы - то сами не тутошни, погорельцы. Молодые были - погнались за сладкой жизней! Ну, и подались в чужие края – там богатства не нажили. От трёх раз деревня горела! Решили судьбу не спытывать, а возвернуться в родимые места. - дед Тарарайка вздохнул,– а душа всё одно на той деревне осталася. Старуха в той землице лежит, ды деток троих малых в молодые годы схороняли. Сынка одного выростили, ды деревом в тайге прибило, ужотко двадцать годов было бы ему! Мужики ослобонили из - под дерева, притащили его домой, а все одно помер, ползимы маялся, кричал. Ты пей чаек, согреешься!

Васька трясущими руками взял кружку, начал прихлебывать пряный чай, загрызая кусочком сахара. Дед подвинулся ближе к нему и спросил:

- Ну, куды ты таперича? Домой по - светлому найдешь дорогу?

– Нее, - замотал тот головой, - уж два дня как брожу!

- Эко, мил человек, слава те Господи, зверьё не сожрало тебя!

Круглолицая бабенка, мешавшая варево в котле, махнула на старика рукой:

- Хватит тебе, дедко, выспрашивать, глянь, и так парнишка как не в себе!

Ваську потряхивало, озноб бегал по спине, а лицо горело жаром от костра.

– Ефим,- попросила баба, – подай - ка рыбу!

Тот протянул руку в темноту, достал небольшое берестяное ведерко, наполненное чищеной рыбой. Женщина, аккуратно отслоняясь от огня, забросила рыбу в котел. Через некоторое время варево закипело, выплёскиваясь на костер.

– Ксенька! - крикнул дед Тарарайка, - ты, энто, рыбу - то не развари, хватит ужо кипеть ей!

Два мужика подскочили, взявшись за концы палки, на которой висел котёл, сняли его аккуратно. Ксения обтерла лицо концом платка:

– Мужики! На двоих по чашке готовь!

Народ засуетился: достали котомки, начали резать хлеб, чистить луковицы. Бабёнка, улыбаясь румяным лицом, скомандовала:

– А ну, давайте подходи!

Сидор, подошёл к Ваське, подал ложку и огромный кусок хлеба. Ксения передала ему небольшую чашку с празднично белыми кусками рыбы.

- Ешь, мил человек!

Посмотрев на дымящуюся чашку ухи, голода уже Васька не чувствовал. Грудь и лицо согрелись от огня, а ноги и кисти рук были ледяными. Его лихорадило, и зубы выбивали мелкую дрожь. Дед Тарарайка оглядел всех, положил на себя крест:

- Господи, благодарствую тя за хлеб и соль!

Положил на себя крест и Васька, зачерпнул ложку варева, проглотил, обжигаясь, совсем не почувствовал вкуса, затем другую, также не чувствуя ничего. «Странно, - подумал про себя. - Вроде наваристо, а как горячая вода!» Хлеб не стал есть, с трудом осилил варево, встал, пошёл вслед за всеми к реке помыть чашку с ложкой. Холодная влага от реки охватила дрожью всё его тело, кое - как сполоснул чашку, отнёс бабе, поблагодарил её за уху и снова лёг у костра, пытаясь унять дрожь. Мужик, сидевший рядом, что - то спросил его. Он покачал головой в знак согласия, все дружно засмеялись над Васькой. Наклонившись к его уху, мужик громко сказал:

– Я то спросил, как тязовут, величают, а то за брюхом голодным не спросили!

- Василий я!

Мужик участливо заглянул ему в лицо, из – за спины вытащил зашарканный полушубок и накрыл Ваську. Тому стало теплей, и озноб перестал бегать по спине, он положил голову на руки и уснул. Снился яркий солнечный день, было очень жарко, Настёна брызгала на него водой из ведра, он ртом ловил влагу, руками утёр лицо, посмотрел на ладони - они были все в крови, от страха закричал. Сквозь сон почувствовал, как кто - то толкает его, и услышал голос:

- А ну, милай, проснись! Ужо утречко! Господи, да он в жару весь!

Тяжело разлепил веки, Васька, сквозь пелену увидел женское округлое лицо с голубыми глазами, прошептал:

- Мама, мама!

Баба заохала:

- Ды поглянь - ко: он бередит, виш, мамка ему показалась! Ох ты сердешный, приболел!

Дед Тарарайка, кряхтя, поднялся, подошёл к Ваське, наклонился над ним, положил ему на лоб свою костлявую широкую ладонь, покачал головой:

- Горит парнишка! Ох, оказия какая!

Сидор почухал бороду:

- Ды я ночью слыхал, как он всё бормотал чё то!

Мужик, который накрывал вечером Ваську полушубком, подскочил к догорающему костру, накидал в огонь веток, обхлопал себя руками, приговаривая:

- Эх, осень - тётка злая, эт не матушка - летушко: кажыный кустик ночевать пустит!

Схватил ещё охапку сучьев, бросил на разгорающееся пламя, огонь кинулся и начал облизывать сухостой. Народ уже весь проснулся. Две молодухи, задрав синие юбки из китайки, сверкая нижними из бязи, хохоча, схватили огромный ведёрный самовар, понесли к реке, налили воды, принесли на полянку, накидали шишек, воткнули трубу в самовар. Одна из них крикнула:

– Ну, готов сейчас будет, чайку пошвыркаем, пополощем брюхо!

Ксения отошла в сторонку за кусты, сняла платок, расплела и расчесала косы, уложила венцом вкруг головы. Затем покрыла повойником голову, сверху повязалась полушалком, пошла к реке, плеснула в лицо себе воды, утерлась нижней юбкой. Подошла к Ваське, оглядела его, приложила ладонь на его лоб, крикнула мужу:

– Поглянь - ко, Харитоша, он весь в огню, - кинула ещё на Ваську сверху чьё - то одеяло из кусочков разноцветья.

Мужики и бабы собрались кучкой возле Васьки. Сидор, что привёл его, почесал затылок, виновато сказал:

- Чаво таперь с ним делать, куды девать парняка?

Молоденькая девушка, кутаясь в большую шаль, испуганно прошептала:

- А вдруг он заразный, все переболеем!

Дед Тарарайка снял с себя бесформенную шапку - вяленку, возразил:

- А хучь он и заразный - не бросишь его тута, чай мы не нехристи! Женщины с детьми на руках завопили:

- Куды его тащыть? Мы с дитями!

Дед махнул на них шапкой:

– Идите отсель! Вона, варите кашу… С дитями оне! А другие без дитёв!

Высокая девушка с толстой косой и девичьей повязкой на голове, нервно приплетая ленту в волосы, прошептала:

- Красивый... Я такого на картинке в сундуке у Клавки видала.

Притопала грузная старуха с мокрой холстиной в руках, сдернула с Васьки одеяло и полушубок, расстегнула ворот рубахи, положила на его грудь мокрую тряпку:

- Шла бы отсель, Маруся, не пялила бы глаза!

Девушка обиженно поджала губы, отошла. Старуха, щуря подслеповатые глаза, наклонилась ближе к Ваське, рассматривая его:

- Ииих ты, хорош! Обличья не деревенска! Больше на барскую схожа, - потащила из - под одеяла кисть парня, внимательно оглядела, ощупывая, - уж не уработался, и рожа - то прям ангельска! Матушка, небось, по нему убивается, весь лес убродила, искамши, ан вот, сердешный, в болезни! Ну, спи, спи! Пойду, травушку посбираю, - перекрестила его красное лицо в испарине.

Очнулся Васька, что - то его качало и кружило, перед глазами колыхалось пышное и серое: « Где это я»? Вздрогнул, в его глаза заглянул седой старик. Васька испугался: «Нежто помер?» Онемевшими потресканными от жара губами зашептал:

- Прости Боженька, не наказывай меня!

– Шурка, – крикнул дед, - поди сюда: очнулся парнишка!

Осторожно пробираясь по загруженной лодке, женщина подошла к Ваське, всплеснула руками:

- Слава те, Господи, очнулся! Ну, напугал ты нас - думали схороним… А родные так и не узнают, и не найдут могилку твою ... Вот погляди – ка, оклемалси! Ну что, горемышный?

Васька припомнил, как пришёл с мужиком к костру, как ел уху, а дальше ничего нет в башке. Тело всё больное, поламывает, голова словно один большой нарыв. Даже моргать глазам больно. Женщина поправила на нём одеяло, участливо поглядывая на него:

- Сейчас к бережку пристанем, чайком побалуемся, завтрева уж под Екатеринбургом будем!

Тот ничего не понимал: что она такое говорит, ему было хорошо от того, что он не помер. Ваську качало в лодке, он глядел слезившимися глазами в неласковое осеннее небо, на стайки пролетающих птиц над рекой. Через часок мужики по двое налегли на весла, причалили к берегу, вытащили лодки на мелководье. К нему подошли два рослых парня, подняли его на тулупчике, положили на берегу. Рыжеватый парень с оспинками на лице весело сказал:

– Топерь ты мне как брат: натаскался я тебя! Лежи, сейчас ельничку под тебя приложим!

- А ты пошто меня таскал? - спросил Васька.

- А как же не тошыть тебя? Ты, брат, в беспамятстве был цельных три дня! И на бережку из - за тебя сиднем сидеть не будешь, и не бросишь! Нам до места добраться нужно. Осень ждать не будет: как захмарит, задожжит, спасу нет, ночи охолонули. Да ты всё кричал! Отца да мать звал, да ишо колдуна всё просил прогнать.

Васька слабо улыбнулся, во рту сладковато и подташнивает. Рыжий ушёл, вернулся с огромной охапкой молодого ельничка, бросил его на землю, сверху ветки накрыл дерюгой. Подошли парни, подняли Ваську и положили на подстилку из ельника. Над ним наклонилась баба с улыбчивым лицом, кивнула ему:

- Жив, милок?

Прикрыв глаза, тот тихо ответил:

- Ды, навроде, живой!

– Я - тётка Шура! Ничё... Своих шесть душ выходила - вона какие крепкие парни да девки, и ишо и последыш подрастает. Сейчас настою попьёшь и затем чайку, уж ты сильно в горячке был - такого насказывал... Страсть Господня! Ох, что только жар не нагонит, всё кричал про убивца какого – то. - женщина положила ему ладонь на лоб, - слава Богу - не горишь!

Он испугался: а вдруг что наболтал лишнего! Стал оглядывать народ. Несколько мужиков возились возле лодок, ребятишки с визгом бегали по берегу реки, бабы копошились возле костра. К огню подошёл Сидор, держа в руках несколько молоденьких сероватых зайчат. Бабы заругались на него:

- Поди в лес, там тащи с них шкуру, да порежь на куски, а то с души воротит!

К Ваське подошла, улыбаясь, молоденькая девушка с кружкой в руке:

- Мамка настою напарила, приказала, как чуток остынет, так вам испить.

Тот вытаращился на неё: какая она необычная! Волосы белые, как лён чёсанный, а глаза чёрные, узкие, как щёлки, щёки румяные и ротик сердечком. Наклонившись к нему, та строгим голосом приказала:

– А ну, приподнимайтесь, - зачерпнула настоя, протянула ему ложку с ним.

Он охотно проглотил горьковатую влагу, смотря в лицо девушки. Та смеялась щёлками глаз. Васька с наслаждением потянул ноздрями девичий запах, который шёл от неё: то ли речной воды, какой - то кислинки, и ещё - разноцветья трав. Прошептал:

- Чудно пахнешь!

Та закраснелась, так что кожа под волосами стала розовой. Легонько брякнула его ложкой по лбу.

- Да вы на поправку пошли - глаз блестит, и сам не квёлый! - поставила кружку возле него,- пейте ишо, тоды и силы придут, на ноги быстро встанете!

Он взял кружку с настоем, стал прихлебывать, кося глаз на девушку, которая ушла к реке. Допил всё, откинулся на лежанку, через некоторое время начал потеть. Тётка Шура подошла к нему, держа в руках его синюю рубаху.

– Давай – ка, милок, сменим, - стащила с него чужую серую рубаху, надела на него другую, - вота, уж раз пятый переодеваем - болезнь вся потом выходит! - кинула мокрую рубаху на траву, крикнула, - Олёна, сполосни хворь с неё!

Девушка подошла, наклонилась, подняла рубаху, пошла к реке, заплескала её в воде, громко начала хохотать, что - то, отвечая двум рослым парням, перебирающим небольшую сеть. Васька позавидовал им, но встать сил не было: кружилась голова. Румяная повариха хлопотала возле костра, варила гороховый кулеш: покидала в котёл куски зайцев, картошек нерезаных, заболтала всё толокном, жарко улыбаясь, попробовала варево:

- Ох и наваристо вышло!

Вскоре всех позвали на паужинку, повариха принесла Ваське чашку похлёбки:

- Ну что, осилишь? Хлебушка тока немного осталось: всем на два укуса. Но ничё, дай Бог - завтрева на месте будем!

Возле него присела Олёна с матерью - присматривали, чтобы не опрокинул на себя. Он с удовольствием хлебал кулеш; слабая рука дрожала, голова плыла, но осилил до дна. Девушка взяла из его рук чашку:

- Вона, зарозовелися - на поправку идёте!

Быстро начало темнеть, поднялся холодный ветер. Мужики разожгли ещё два костра, чтоб всем хватило тепла. Двойни у молодухи начали орать. Мать её заворчала:

– Чой - то запазлили дитяти, нешто животы прихватило?

Недовольная молодуха огрызнулась:

- С чего им болеть? Акромя титьки ничем не прикармливала!

- А можа с глазу!

- Да кто их глазил, все на мне висят!

–Тады с голоду,– возразила её мать,- раз орут, тады молока не хватает: мыслимо ли - двое! Они тя всю вытянули до капли. Говорила: коровушку, золотую кормилицу нашу, с собой надо было брать!

Рядом сидящий молодой мужик ответил резко:

- Ты, маманя, как удумаешь чё - нить! Эт твоей корове отдельно плот надо было рубить! Вот и плыла бы ты со своей животиной на плоту! А она как бы сиганула с него в реку со страху! И ты вместе с коровой на дно!

– И то правда твоя, - успокоилась мамаша.

Васька прислушивался к разговорам, сонно щурил глаза на костёр, гнал из головы чёрные мысли: «А не пропаду уж теперь, раз не сгинул в тайге - мир не без добрых людей!» Украдкой разглядывал народ: похоже, что три семьи, ребятишек насчитал штук одиннадцать. Ещё три девушки: одна, видно, просватана - коса уплетена с середки; белявая Олёна; третья - чернявая, с кудрявыми волосами и округлым лицом, с пышным телом. Две старухи, дед Тарарайка, и ещё один дед, но дебёлый, с окладистой бородой и мрачным взглядом. Остальные - мужики да бабы. Вскоре все угомонились. Олёна подсела к деду Тарарайке:

– Деда, скажи каку сказочку!

Ты что, девка! Уж невеста, а всё те сказывай небывальщину. Сыми свою обутку, дай - ко гляну, доносишь до дыр, покуда пальцы каши не запросят!

Девушка, поглядывая с усмешкой через костёр на Ваську, ловко стащила коты. Дед, покачивая головой, стал их рассматривать:

- Эко дело - сносила! Ишь, подмётка тонкая, надысь, и порвётся, а носы - поглянь. Надо бы латку наложить. Ох, лихоманка, а не девка!

Олёна прижалась к его плечу:

-Деда, не ругайся, лучше сказывай!

Подростки быстро все переметнулись на их сторону. Дед Тарарайка из - за спины достал мешок, из него - деревянную ногу для ремонта башмаков, кусок кожи, шило, дратву. Сдвинул на затылок вяленку и начал говорить тихим, таинственным голосом:

- Вота, ишо мальчонкой был, годков шесть было мне. Наши - то ушли за реку косить, прошло дня три, мать хлебов напекла и говорит: поди - ко, Гришаня, снеси нашим работничкам хлебушка - без него много не наработаешь! Сложила в котомку два каравая ржаного, ещё чёт приложила. Я ей и говорю: маманя, может я с утречка снесу хлебушка на покос нашим? А она мне: поди да поди, до темноты успеешь, а то, вишь, никто не объявился из них! Ну, потопал я через деревню к реке, ну что с мальчонки взять: там поглазел чуток, с друзьями заигрался, времечко и убежало. Уж сумерки засинели, и месяц тоненький на небушке появился, звездочки махонькие вкруг него захороводились. Я - то шагу прибавил, спужалси, что от мамани попадёт за то, чё припознился. Подхожу, значится, к реке, слышу смех, кто - то плещется в воде. Ну, думаю, девки наши, деревенские, купаются. И решил я их спужать: кустиками тихохонько пролез к мосткам, а они новехонькие, ишо желтенькие, дожжами не притемнило.