Полынок. Книга 1

Приложила руки ко рту, зычно крикнула:

- Лизаветка, полдник-то подай косарям на крылечко!

Из избы вылетела девка, в синем сарафане и серой льняной кофте, расшитой по рукавам красным узором, поставила на крылечко берестяную торбочку, широко потянулась, щурясь на яркое солнце, крикнула:

- Мама, там тя баушка кличет!

Схватила коромысло и вёдра, стоявшие на лавочке и, припевая, выскочила со двора.

- Давай, мужики! Давайте, – торопил Фома, – покель Маньша тиха стала.

Откинул щеколду, начал выталкивать мужиков из баньки. Платон с Ивашкой и Федьшей вывалились в яркое, росное утро – босые ноги приятно охладила трава, ещё не высохшая с ночи. Подталкивая друг друга в спины, поспешили со двора в разные стороны. Платон сердито побрёл вниз по улке к своей избе, смотря в землю: трезвым стыдно плестись вдоль домов. Но было тихо, гортанно заорал петух, Платон вздрогнул:

- Тьфу, зараза!

Зашёл в свой двор, забежал за развалившуюся баньку, начал с удовольствием мочиться в высокие кусты крапивы. В голове мелькнула мысль: нужник бы новый поставить! Поддёрнул штаны, вышел из – за баньки, присел на крылечко избы. Стал припоминать: чего так загулеванили? Последний год после попоек не помнил проишедшего. Пытаясь хоть что-нибудь вспомнить, потёр голову рукой, увидел, что на пальце нет серебряного венчального кольца: "Куды делось, утерял, должно быть"?

Тупая боль жгла голову, горело всё нутро, тело лихорадило похмельем. «Ох, махонький бы стаканчик, да бы и от глоточка не отказался живительной влаги, которая даёт смелость, мысли уберёт, стыд и мелкое дрожание в руках. Кажись, где – то в избе, бутылочка была начатая».

Липкая слюна давила горло, сердце бухало, каждую клеточку кидало в жар. Он покрылся липкой испариной зловонного пота, скривился от запаха своего вонючего тела."Сейчас глоточек выпью и на реку пойду, сплаваю, чтоб дух похмельный отогнать!"

Хотел встать с крыльца, но передумал, пошарил руками карманы штанов, кисета не нащупал, хотя курить – то и не хотелось. Отодвинулся от солнечного тепла вглубь крыльца, облокотился на стену избы, закрыл глаза. "И чего всё так неладно? В город, что ли, уйти: хорошо там было, народ работящий уважал! Как ухнешь молотом по наковальне – аж душа замирает, и петь охота. Сам хозяин завсегда приходил на мою работушку поглядеть. Лил заводишко колокола, ковал оградки, кресты и всякую церковную утварь. На весь Урал славились чистым звоном их колокола. Ходил в выходные дни на гулянья, наряжался в пиджак и жилетку с тонюсенькой полоской, кремовую рубаху, шитую по вороту коричневой гладью, синие коверкотовые штаны, мягкие сапожки, ладно облегавшие ногу и картуз с чёрным лаковым козырьком". Платон резко подёргал плечами. "Эх, уйду, точно, назад в город! – сладко думалось ему каждый раз после попойки. – А, мать твою через дышло! И впрямь уйду!" – выругался, смачно сморкнулся в ступеньки серо - зелёной слизью. Соскочил с крыльца, пошёл, согнувшись, в глубь огорода, поросшего жгучей крапивой, полынью и лопухами. Продираясь сквозь заросли, прислушался: вроде тихо на реке. Подошёл к воде, жмурясь от солнечных бликов, озираясь, скинул одежду, зажимаясь, начал заходить воду. Она обожгла его ледяной влагой. Платон весь покрылся мурашками. Сделал два больших шага, плюхнулся в реку, постанывая и охая, стал загребать воду, топя в ней похмелье. Выскочил из речки, пробираемый дрожью, забежал в кусты, торопливо оделся. Стряхнул влагу с кудрей, быстрым шагом, так же таясь кустами, пошёл к своей избе. Почти вбежал в сенцы, хряпнул наотмашь дверь, ввалился в избу. Закричал в темноватое нутро:

- Васка, а Васка! Собирай котомку да переодёвку положи! Сколь можно чужие куски доедать? Помрём с голодухи! Не лежит душа моя к земле – она тоже это чует! Того гляди – по кусочки пойдём с сумой!

Остановился посерёдке избы, помаргивая со светлого дня, дожидаясь, когда глаза пообвыкнут. Увидел на лавке спящую Василису.

- Пошто спишь баба середь белого дня? Собирай котомку: ухожу!

Платон сел возле стола, на котором стоял холодный самовар. В небольшой мисочке пьяным луком пахли солёные рыжики с покрошенной в них вареной картошкой, две надтреснутые чашки из-под чая, туесок с мёдом и торчащей из него деревянной ложкой.

- Василиска! – заорал Платон. Перепуганный сверчок тихонько меж брёвен во мхе потыркал. – Вот здорова спать!

Ему было весело и совсем не злобно – он гордо расправил плечи от своего решения, сел на лавке царём, словно на троне. Наклонился, пошарил рукой под лавкой, нащупал латаный обрезанный старый валенок, в котором Василиса бродила зимой по двору, схватил его и запустил им в жену через стол, ловко попал в неё. Заржал, что метко попал, в голове затрещало, разозлился, крикнул:

- Вставай!

Как-то странно зачмокала и закряхтела Василиса.

- Хм, чей-то непонятно, – бурчал Платон, – счас встану, космы повыдергаю!

Но не встал, потому что помнил, как однажды, нещадно избив её, когда она носила под сердцем второго ребёнка, проснувшись утром, увидел Василису, которая стояла на столе и привязывала верёвку к кольцу, вбитому в потолок для детской зыбки. Платон очумело спросил тогда:

- Ты чё делашь?

Она ответила:

- Побожись, что более бить не станешь меня! Ежели не дашь слово – сквозону в петлю с твоим семям и погублю враз две души!

Скукоженные пальцы Платона быстро смастерили щепоть. Ложил на себя кресты, глотая обещания, божился, что ни в жисть более не тронет её. Слово держал, больше не бил, всё только орал, нагоняя страху, тряся перед женой старыми вожжами, оставшимися от лошаденки.

- А чо, я-то ничо" – оправдывая себя, гундосил он.

Встав с лавки, подошёл к жене, неласково дернул тощее одеяло. От увиденного остолбенел: около Василисы, весело чмокая её грудь, лежал младенец. Очумело глядя на ребенка, он начал креститься.

- Ааа, вот чаво так славно выпивали – так, чай, робёнка обмывали! Фу, заспал- то, непомню.

Сморщился лицом, напрягая память: "Ага, вчера – то ходили к Петровне с мужиками и просили самогону. Та расхваливала его, что, мол де, хорош он у неё, на кедровых орешках: мужик её кедровал каждый год. Петровна долго не давала в долг, покуда Платон не сдернул со своего пальца широкое серебряное венчальное кольцо. Заядлый рыбак Федьша отвалил ей две больших щук. Расплывшись в широкой улыбке, курносая Петровна шмыргала округлыми дырами носа, приговаривала:

-Ужо налью-то бутылочку!

Каку бутылочку? Ты чё, баба! Две подай: вона кольцо како тяжёленькое. Василиска –то моя сынком разродилась!

- А, батюшки, светы мои! Неужто правда? И живёхонек?

- А чё ему сдеется!

- Что ж, такое дело, налью две, гуляйте на здоровье!

"Что она в самогон кладет? – поморщился, Платон, отрыгивая похмельем. – Ну, только не орех! Точно помёт куриный – мужики говаривали".

Глазея на младенца, перевёл взгляд на жену: "Чем рубаха у неё замазана?" Наклонился над Василисой, взял пальцами край рубахи, потянул на себя, отдёрнул руку. Ткань была влажная – в нос пахнуло таким непонятным, страшным, но знакомым запахом. Он заглянул в лицо жены. Оно было очень белым, бескровные очертания губ потерялись, и только красивые тонкие брови да чёрно – угольные ресницы обрисовывали глазницы. Младенец с недовольным кряхтеньем и завыванием чмокал грудь. Платон попятился, споткнувшись, упал навзничь, так и спиной, не вставая, пополз к двери, не отрывая взгляда от окровавленной рубахи.

- Неужто я её убил, – зашептал, – неужто убил!

Затылком, не почувствовав боли, стукнулся об дверь, через порог выпал в сенцы. В голове стучало, как молотом: «Убивец… убивец… таперича каторга. Как убивца сошлют!»

Так же, сидя на полу, ногой толкнул дверь, она закрылась. Цепляясь за стены, поднялся. «Бежать, бежать надо! Куды бежать?» Сердце налилось страхом. Корячась на непослушных ногах, вывалился на крыльцо и долго тяжело дышал, оглядываясь. Вокруг ни души. Взгляд уперся в избу Акулины. Подумалось ему: «Ведь Акулина с ней была, а я – то с Федшей и Ивашкой в бане у Фомы выпивал, там и уснул. Не мог я её убить!» Немного успокоился, ватными ногами подошёл к бабкиной избе.

Дверь распахнулась, на крылечко, моргая заспанными глазами, вышла Акулина, держа что-то замотанное в старенькую вязанку.

- Бог в помощь, баушка! – хмуро, чуть постукивая зубами, сказал Платон.

- Доброго денёчка, – ответила она, затопталась на крылечке, как овца, словно ни в своём уме.– Ох, и уморилась я с твоей бабой, до первых петухов маялась!

- А ты, баушка, кодысь ушла от Василисы ? – склонив голову набок, он пытался заглянуть повитухе в лицо.

Спрятав взгляд в землю, бабка затараторила, привирая:

- Уж под утро, козлух да коровок погнали на выпас! Как разродилась – отмыла, отпоила чаем с медочком милушку нашу! До свету сидела подле её. Всё по-доброму сделала, – продолжала привирать бабка. – Я ж тебе говорю, с первыми петухами вошла в свою избу. Всю ноченку с ней протолклась, – затеребила рукав рубахи Платона. – Василисушка обещалась полушалкой празнишной, бурдовой с кистями, обещалась одарить меня!

Досадуя на себя, она продолжала трещать, как сорока:

- Вота, травки напарила, сейчас напою её, апосля баньку свою истоплю, ды как напарю мамку нашу с робёнком! Благодать будет!

- Ну, иди,– кивнул головой Платон и пошёл к своей избе.

Бабка суетливо засеменила ногами возле него, забегая наперёд и заглядывая ему в глаза. «Ох, что-то взгляд тяжелый», – теряясь в догадках, щепотью кинула на себя крест, в её душе поселился страх. Ругая себя, что уснула мертвецким сном, не дождалась Платона, к роженице не сходила. «Авось, Господь милостлив!» – прошептала бабка.

Подошли к избе. Платон взошёл на крыльцо, толкнул дверь, но сам не вошёл. Акулина сухой тенью сквозонула в сенцы. Там, на лавке, поставила укутанный настой, сердце почуяло неладное. В полумраке нащупала рукой дверь, открыла, ступила через порог, ноздри учуяли приторный запах духоты. Всплеснув руками, старуха иссохшими ладонями закрыла лицо, стояла, не шолохнувшись, обдумывая случившееся. Отняла руки от лица, мелкими шажками приблизилась к Василисе, заглянула и отшатнулась: лицо покойницы было наполнено горечью смерти. Подошла к иконам, встала на колени, широким крестом осенила себя троекратно, низко склоняя голову, громко зачастила:

- Пресвятая троица! Помилуй нас!

Господи, очисти грехи наши!

Владыче, прости беззакония наши! Святый, посети и исцели немощи наши Имени твоего ради!

Ещё раз положила несколько крестов на себя, кряхтя, поднялась.

Уже с суровым лицом подошла к покойнице, осмотрела всю её. Осторожно наклонилась над умершей, бережно взяла ребёнка, который сонно посасывал её грудь. Он с громким чмоком оторвался от неё. Акулина, отнесла младенца за занавеску, положила дитя на кровать, приговаривая: «Чу, чу, чу! Ужотко полежи, апосля перематки сменю на сухи",– прикрыла его полушалком стареньким.

Вернулась к Василисе, взяла за плечи, положила с бока на спину, шепча:

- Холодна, померла не сейчас, кабыть ночью.

Сложила кисти рук с посиневшими ногтями на груди, С пола подняла лоскутное одеяло, накрыла покойницу с головой. Упала на колени и заголосила:

- Прости мя, грешную, не уберегла я тебя, милушка моя! Прости бабку старую, уснула я,лебёдушка ты моя! Не учуяла я беды твоей! – бесцветные глаза старухи окропились слезами.– Горюнюшка ты моя, не порадовалась жизни, недолгий век твой был! Отмучилась душенька твоя, а моя в мученьях таперича будет! Ох ты, моя жалечка, что же ты наделала, зачем простилась с белым светом! Прости, Отец небесный, меня за грехи тяжкие, – не переставала голосить повитуха, – да на кого ты оставила сыночка свово? Да нежто сердечко твое не бьется? Открой глазоньки свои да глянь на свою сиротинушку! Как ангелочек твой без мамушки расти то будет? – Резко оборвала причитанья, сложив губы трубочкой, выдохнула воздух. Поднялась с трудом, держась за спину, проговорила, – На всё воля божья и без его ведома волос с головы не упадёт, – поддакнула, – да, да!

Взяла с сундука старенький платок, навесила его на маленькое зеркало в резной оправе, косо висевшее на стене. Подошла к двери, распахнула её, крикнула:

- Платон! Подь сюды!

Тот вошёл в избу. Акулина твёрдым взглядом обмерила его, сказала властно:

- Прибрал Господь Василису за грехи её тяжкие! Нам надобно о теле покойницы позаботиться, а уж о душе Господь Бог подумает! Пойду, покличу Бабаню, Марфу рябую и ишо Матрёну: без них никак – обмывать будем да обряжать!

Платон прохрипел:

- Эххх! – растёр ладонью с силой лоб.– Что ж не усмотрела? – спросил он сорвавшимся голосом Акулину, сел на лавку, низко наклонил голову, начал мять ее дрожащими пальцами. Из горла вырвался такой натужный вой, что бабка вздрогнула всем телом.

- О, господь с тобой! – прошептала она, перекрестив Платона.– Что зверьём воешь?

- Раньше бы выл, кода жива была!

Тот соскочил с лавки, сжал кулаки, близко подошёл к Акулине, выдохнул в неё:

- Чтоб тя паралик разбил, лешачиха! Такую жонку сгубила!

Потряс над головой бабки кулачищами и вышел в распахнутую дверь. Повитуха постояла ещё немного с зажмуренными глазами, открыла их с обидой, прошептала:

- Ты поглянь-ко – лешачихой обругал! Уж последний пропойца на деревне и тот наровит обругать, – зашмыгала носом и пошла из избы. Поставила ногу на порожек, сказала,– ты подумай, кто станет колотить домовину, – и уже больше для себя пробурчала, – вота, как мой то помер, так и добру домовину сколотить на деревне, ииих, некому теперь.

Сгорбившись, сложив руки за спиной, пошла по улице, подошла к избёнке с резными наличниками.

На колченогой трухлявой лавочке сидели старухи в тёмных платочках, вязали берёзовые веники. Одна из них спросила:

- Ну, чаво, Акулька, плетёшься еле-еле? Веников тебе навязать, али сама поскачешь в березнячок? Девки Ляксандры уж по чернику бегали, три зобеньки приташыли!

Повитуха махнула на неё рукой:

- Ой, бабы, не до веников мне! Прибрал Господь нашу грешницу Васку!

Марфа всплеснула руками:

- А, батюшки, светы мои! Господи, это ж в каку немилость она пала перед отцом небесным?

Бабаня закрыла лицо руками, приговаривая:

- И чё же это деется на белом свете?

Старухи начали креститься. Матрёна, насупив брови, недовольно сказала:

Слыхивала я, возле колодца бабы говорили про Василиску, что, де, мол, в родах мается.

- А ты чё ж не сподмогла, робёнок – то в утробе, небось, остался?

Акулина положила широкий крест на себя:

- Типун те на язык! Родила она уж – солнышко за серёдкой неба было! Ух, крупнай младеньчик, нарушил он ей нутро, вота кровями изошла!

Марфа встала с лавки, отряхивая фартук, зло махнула на Акулину рукой:

- Ты, Акулька, совсем ополоумела: самой – то пора на погост, уж мохом вся башка обросла, ничё не сображашь! А ты всё по молодкам бегаешь, небось, сундук набила за всю жисть подарками! Одних шалей, вота, я у тя десяток штук насчитала!

Повитуха плюнула в её сторону:

- Да чтоб на тя лихоманка напала за такие слова! Это кто же меня одаривал так богато? Вона, две шалки лежат, уж третья ношена, – старуха засопела носом.

Бабаня покачала головой:

- Ежели правду говорить – ты уж по деревне не одну молодайку уморила!

Старухи начали шуметь, незлобно переругиваться. Матрёна встала с лавки, поправила платок:

- Закудахтали старые квочки: а надо быть да кабыть! Не квохчите! Все мы: "Чужу беду руками разведу!" – а токмо своей ума не дать! А ты, что, совсем ополоумела? Пошто за фершалом не послала, он туточки в трех верстах был цельный месяц, в Ельцовке? Сама мне сказывала, что староста свою бабу возил к нему с почечуем.

Повитуха закачала головой:

- Ох и умна ты больно! Ежели б знал, где упал, то соломы подослал! Кто знает наперёд? Токо Господь ведает, кому сколь причитается, и скоко отмеряно годков на этом свете. Чё ж, она не первая! Сколь, вона, баб рожает?Уж и укорили: уморила! Особливо тебе, Матрена, грех говорить: а твоей младшенькой кто сподмог? Уж годов десять как лежала бы в сырой землице! Я – то ей и сподмогла! Подумай токо – мертвые двойни! А как изымать? Насилу выходила, трое суток не отходила от дочушки твоей!

Матрена закивала головой:

- Истинная правда! Мы уж по сей день молимся о твоём здоровье, это я тебе безо всякой хитрости говорю!

Матрёна сложила в кучу веники.

- Поди, Бабаня, снеси веники в амбар да привесь – пусь сохнут. Ох, мухоморши, пошто виноватых искать, да понапраслину разводить? Айдате обмывать да обряжать новопреставленную Василису!

Старухи побрели по дороге, останавливаясь и шумно споря. Акулина спросила:

- Погодь, бабы! А какой седни день? А, батюшки! Кабы Кузьмы да Демьяна – дык, седни грыжи заговаривают! Надо бы сбродить тебе, Бабаня, до Катеринки: девка её мается, грыжу наревила!

Бабаня отмахнулась:

- К вечеру, можа, схожу!