- -
- 100%
- +
Первую загадку загадал Афанасьич:
– «Над бабушкиной избушкой висит хлеба краюшка. Собака лает, а достать не может».
– Месяц! – закричала, догадавшись, Анчутка.
– Угадала, – одобрил старик. – Может, и еще угадаешь: «Дом шумит, хозяева молчат, пришли люди, хозяев забрали, а дом в окошко ушел».
– Это не знаю, – сказала Анчутка. – Это глупость какая-то. Как может дом в окошко уйти?
– Да вот может, – усмехнулся Афанасьич и повернулся к Маньке: – А ты как думаешь?
– Я думаю, – рассудила Манька, – дом шумит – это море, хозяева молчат – рыба в сети. Сеть вытащили, рыбу забрали, а дом остался.
– Соображает, – встрепенулся маленький подслеповатый старичок, который до этого сидел самым крайним и дремал. – А вот я ей сейчас задам вопрос на засыпку: «Поле не меряно, овцы…» – Он растерянно замигал. – Забыл.
Все засмеялись.
– «Овцы не считаны, пастух рогат», – сказала Манька.
– Я знаю – ночь, – сказала Анчутка.
– Это все знают, – сказал Афанасьич.
– А я еще одну знаю, – выкрикнул маленький старичок. – «Без рук, без ног…»
– Эту не надо, – оборвал его Афанасьич. Он повернулся к Анчутке: – Летело стадо гусей. Мужик увидел и говорит: «Поди вас сто». А гуси ему отвечают: «Кабы нас столько, да еще столько, да полстолько, да четверть столько, да ты один, то было бы сто». Сколько было гусей?
– Сто, – сказала Анчутка.
– Ты вникни лучше, – строго сказал старик.
– Кабы столько, да еще столько, да полстолько, да четверть столько, да еще мужик…
– Я ж и говорю – сто, – упорно повторила Анчутка.
– Не соображаешь, – сказал Афанасьич и повернулся к Маньке: – А ты как думаешь?
– Ну, значит, так… – Манька стала загибать пальцы. – Без мужика остается девяносто девять. А потом четверть и полстолько, две четверти всего три, два раза по четыре четверти – восемь, восемь и три – одиннадцать, в одной четверти девять, в четырех – тридцать шесть. Тридцать шесть гусей было.
Афанасьич пошептался о чем-то со своими товарищами, потом все вышли из-за стола. Афанасьич взял Маньку за руку, вывел на бугор, повернул лицом к морю и упал вместе с ней на колени. А все остальные повалились на землю ниц, как бы ожидая той кары, которая может последовать, если они что-нибудь не так сделали.
– Дух Святой! – громко сказал старик. – Ты хозяин моря и леса, хозяин над всякой тварью, хозяин над человеком. Вот тебе жена от народа нашего. Хороша ли, плоха ли, может, и не по нраву тебе придется, а лучше нет среди нас. Пусть, Владыка, она будет твоею рабою, а над нами, детьми твоими, Владычицей. Встань, покажись Владыке, – обратился он к Маньке.
Она послушно поднялась и застыла с окаменевшим лицом. И люди подняли головы. И сквозь тучи прорезался тонкий солнечный луч и осветил лица людей.
И в народе прошел шум. Все встали. Кто-то крикнул:
– Слава Владычице! – но крикнул не вовремя.
И Афанасьич поднял руку и сказал, обратившись к Маньке с поклоном:
– Матушка наша, пресвятая Владычица! Дух Святой подает нам знак, что с охотою берет тебя в жены. Служи ему по правде, будь верной до самой смерти. А нарушишь в чем закон верности – ляжешь в землю живая, а народ твой постигнет великая кара. Помни об этом. Ты теперь у нас самая старшая. Ты наша матушка, а мы твои дети.
Манька стояла растерянная и ошалелая, еще не в силах понять и осмыслить всего, что произошло. А старик снова поклонился ей в пояс. Вместе с ним поклонились Владычице все остальные.
И опять кто-то крикнул:
– Слава Владычице! Слава Владычице!
И тут произошло невообразимое. Вся толпа повалилась на землю, все стали исступленно биться о землю, истошно выкрикивая:
– Слава Владычице! Слава Владычице! Слава Владычице!
Бился о землю в поклонах Афанасьич, бился отец Гриньки Мокеич, билась рядом с матерью, рыдая от только что перенесенного позора, Анчутка, и все же вместе со всеми выкрикивая:
– Слава Владычице!
Манька стояла посреди этого вдруг взбесившегося круга и затравленно озиралась, не зная, куда деваться. Увидела старуху, которая ползла к ее ногам впереди других, попятилась и чуть не наступила на старуху, подползавшую сзади. Они ползли отовсюду – справа и слева, тянули к ней руки, и крики их «Слава Владычице!» перешли уже в сплошной вой.
Неожиданно в круг вскочил Гринька. Заметался, переступая через ползущих и орущих людей.
– Эй, люди, вы что, озверели? – закричал он недоуменно. – Что ж это делается?
На кого-то он наступил, кого-то шлепнул по заду. Увидев своего отца, схватил его за шиворот и потряс:
– Эй, тятька, ты что?
Отец отпихнул его и, заорав не своим голосом: «Слава Владычице!» – пополз дальше. Гринька кинулся к Маньке.
– Манька, – закричал он, – да какая ты, к бесу, Владычица? Они же тебя разорвут сейчас. Пошли отсюда!
Он схватил ее за руку и потянул к себе. В это время Афанасьич толкнул в бок ползшего рядом с ним горбуна. Горбун понял приказ и с неожиданной для него ловкостью прыгнул сзади на Гриньку, придавил его и, заглушая Гринькины вопли, заорал:
– Слава Владычице!
По деревне идет толпа празднично одетых людей во главе с рослым парнем, обвязанным расшитыми кушаками и полотенцами. Парень несет на вышитом полотенце хлеб – челпан – подарок невесте. Другой парень рядом несет пирог с рыбой и кувшин вина.
Парень с челпаном по дороге выкрикивает:
Ой да добрые люди,Гости полюбовные,Званые и незваные,Усатые и бородатые,Холостые и женатые,У ворот приворотнички,У дверей притворнички,Благословляйте!Народ, толпящийся по бокам, отвечает хором:
– Благословляем!
Дружко, увидев молодых женщин, говорит им:
Молоды молодки,Хороши походки,Золоты кокошки,Серебряны сережки,Благословляйте!Женщины, кланяясь, отвечают:
– Благословляем!
Процессия подходит к дверям. У дверей стоят Афанасьич с Матреной. Дружко, кланяясь, обращается к ним:
Сватушка коренной,Свахонька коренная,Благословляйте своих детейВ свой терем идти,Здоровенько спать,Веселенько вставать,Нам всем счастье творить.Афанасьич отвечает с поклоном:
– Благословляем.
– Сватушка коренной, свахонька коренная, звали ли гостей?
– Звали-звали, – отвечает Афанасьич.
– Бьем челом. Было ли вызнаванье, было ли сватовство, было ли обрученье?
– Было.
– Сватушка коренной, свахонька коренная, у нас жених молодой, ясный сокол, золоты кудри, со своими дружками и с подружьем стоим под окном, под небесным облаком, дозволь спросить: ждет нас невеста?
– Ждет, – отвечает Афанасьич, распахивая дверь.
Празднично убранная изба. За столом сидят отец с матерью, в углу возле печки невеста с подружками. Невеста, в нарядном сарафане, с кокошником на голове, сидит напуганная и растерянная, не в силах постигнуть происходящее.
Дружко, входя, громко провозглашает:
– Становитесь, отец на отцово место, мать на материно.
Отец с матерью выходят из-за стола, становятся посреди избы.
Дружко говорит:
– Руки с подносом, ноги с подходом, головы с поклоном, язык с приговором. Идут от нашего жениха, молодого, ясного сокола, дорогие гостиночки честны – немалы. Примете аль не примете?
– Примем, – отвечает перепуганный в смерть отец.
Дружко снимает с блюда вино, протягивает отцу, а матери – пирог с рыбой. Родители принимают гостинцы.
Дружко поворачивается в угол к невесте:
– Идут к невесте-молодице от нашего жениха, молодого, ясного сокола, дорогие гостиночки честны – немалы. Примете аль не примете?
– Примем, – говорит отец.
– Со светом али без свету?
– Со светом, – отвечает отец.
Дружко вынимает из-за пазухи свечу, зажигает от свечи одной из подружек, подает невесте, и все подружки сразу же гасят свои свечи, остается только одна в руках невесты.
– Свечи воску ярого от нас, – говорит дружко, – а свет летучий от жениха, ясно сокола.
Второй дружко подносит невесте челпан. Она принимает его, надкусывает, а на блюдо дружке подает свой челпан.
Старший дружко говорит, обращаясь к невесте:
– Невеста-молодица, становись-ка ты на резвы ножки, на куньи лапки, пойдем в твой высок терем, там жених тебя ждет ясен сокол, все в окошко глядит, все тоскует, все спрашивает: «Не идет ли там девица красная, что невестой моей называлася, что женой быть моей обещалася».
Вдоль дороги, ведущей к терему, с обеих сторон толпился народ. При приближении свадебной процессии люди сыпали на дорогу зерно и падали на колени. Невеста шла, опустив голову, и исподлобья поглядывала на толпу в обе стороны, ища кого-то глазами и не находя.
Вдруг перед процессией появился заметно пьяный Гринька. Пятясь назад и приплясывая, он стал орать не своим голосом:
– Слава Владычице! Слава Владычице! Слава Владычице!
В толпе произошло замешательство. Кто-то, видимо решив, что так нужно, поддержал Гриньку и тоже крикнул:
– Слава Владычице!
Манька растерянно остановилась, но тут по знаку Афанасьича из толпы выскочили два здоровых парня, в один миг схватили Гриньку за руки, за ноги и потащили в сторону. А Гринька вырывался из рук и кричал:
– Слава Владычице!
Нянька Матрена, обогнав процессию, вбежала в терем и вышла из него с хлебом-солью на полотенце. Поклонилась новой своей хозяйке:
– Добро пожаловать, матушка пресвятая Владычица, будь в сем доме хозяйкой, а надо мной, старой нянькой твоей, госпожой.
Новая Владычица взяла из рук Матрены хлеб-соль и вошла за ней в терем. Народ с песнями обошел вокруг терема, посыпая его зерном, и, кланяясь напоследок, разошелся.
С сундучком в одной руке и с узелком в другой Манька переступила порог нового своего жилья. Испуганно огляделась.
Посреди большой комнаты стоял широкий дубовый стол и две лавки. В углу пол устлан чистыми половичками, сшитыми из цветных лоскутков.
Манька поставила сундучок у порога, а узелок положила на стол. Все было непривычным, чужим и странным. Манька постояла в растерянности посреди комнаты, потом, не найдя себе никакого дела, опустилась на край скамейки, руки положила на колени и замерла, боясь пошевелиться. Только глаза ее не могли успокоиться, а все шарили по комнате, ощупывая каждый угол, каждое бревнышко в стене.
Вечерело. Забирались на насесты куры. Загонялась в хлева скотина, люди, готовясь ко сну, запирали двери и окна.
В тереме существовал совершенно другой обычай. Матрена обходила все комнаты и открывала двери настежь. Все должно было быть открыто для Духа, который обязан явиться в эту первую ночь.
Манька сидела все в той же позе, когда дверь в комнату распахнулась. Манька вздрогнула, но вошел не тот, кого она ожидала, вошла Матрена. Нянька сложила лишние подушки на лавку, постелила постель и, идя к двери, сказала:
– Спокойной ночи, матушка!
Она ушла, оставив за собой дверь открытой. Манька подошла на цыпочках и прикрыла. Нянька вернулась.
– Матушка, – сказала она, – в первую ночь дверь закрывать не положено, для мужа твоего все должно быть открыто.
Она снова ушла. Манька прислушалась и, убедившись, что нянька ушла к себе, подошла к узелку, развязала его. Вынула пирожки, стала раскладывать их на столе.
– Вот, – сказала она, обращаясь к Духу, который должен был ее слышать, – это с мясом, а это с капустой. Маманька пекла. Она у меня хорошо печет. И я тоже умею. А это, – она достала кувшин и кружку, – брага хмельная. Папанька ее любит. Он за нее родную дочь продаст кому хошь. Если немножко, то можно с устатку. У тебя же, чай, дел ой сколько! На земле столько народу да столько твари всякой, за всем проследи и каждого направь, куда надо. И это ж, если б только одна наша деревня была, а то ведь старые-то люди говорят – еще есть и поболе нашей. Хотя, может, и врут. Как это может быть боле, когда у нас, почитай, сорок дворов!
Села она за стол, подперла голову руками, ждет. Задремала. Проснулась. Нет никого. Она подняла глаза к потолку.
– Ну, чего же ты не идешь? Я же тебе все приготовила: и угощенье и постелю. А если я тебе не по нраву, так ты скажи. А не можешь сказать, какой ни то знак подай: или через трубу погуди, или дверью грюкни. Я пойму. Я смышленая.
Утром нянька Матрена подоила корову, налила в кружку молока, отрезала кусок хлеба и пошла к Владычице. Отворила дверь и застыла на пороге.
На столе по-прежнему лежали пирожки, стоял кувшин с брагой, а Манька складывала вещи в свой сундучок.
– Куда это ты, матушка, собираешься? – подозрительно спросила Матрена.
– За кудыкины горы, – сердито ответила Манька.
Матрена поставила кружку и хлеб на стол, села на лавку.
– Уж не домой ли?
– Домой, – сказала Манька. Потом посмотрела на Матрену и объяснила: – Не пришел Дух-то. Ты говорила – придет, а он не пришел. Видать, я ему не по нраву пришлась, брезгует. Может, ему Анчутка косая больше пригляделась, так пущай он до ней и идет.
– Тише ты! – испугалась, замахала руками Матрена. – Ты что это такое говоришь? Он услышит, осердится.
– А пущай сердится, – сказала Манька, – я сама в жены ему не набивалась. Я и не хотела, я с Гринькой хотела жить.
Она села на сундучок и, закрыв лицо руками, заплакала.
Нянька села с ней рядом, погладила ее по голове.
– Э-эх, – вздохнула она укоризненно. – Ты же наша Владычица, призвана управлять всем человеческим родом, а не понимаешь… Да как же Святому Духу, Владыке небесному, к тебе не прийтить? К кому ему и податься, как не к тебе. Приходил он ночью, обязательно приходил.
– Что-то я его не видела, – сказала Манька. – Всю ночь прождала, только под утро чуть-чуть задремала.
– Ну вот видишь, – обрадовалась Матрена. – Значит, под утро он и приходил. Он ведь просто так никогда не придет, а допрежь усыпит, ибо лик его никто видеть не должен.
– Нет, нянька, ты мне голову не дури. Кабы он приходил, так хоть след какой-никакой бы остался. А ведь нет ничего.
– Вот чудо-юдо, скажешь тоже! Какой он может след оставлять? Думаешь, он такой человек, как и все, с руками-ногами, а это Дух. Он потому Духом и зовется, что плоти не имеет и никому невидим.
– А если он такой бесплотный, невидимый и неслышимый, для чего мне с ним жить? И как жить?
– А живи как живется. Ешь, пей, гуляй, занимайся рукодельем. Да у тебя делов-то оей-ей сколько! Сейчас вон рыбаки в море собрались, тебя ждут, совета просят: идтить им али не стоит?
– А откуда мне знать?
– Кому ж знать, как не тебе. Когда тебя спрашивают, говори, как сама думаешь, и это будет правильно, потому что мысли твои есть внушенные Духом. Ну а если в чем сомневаешься, обращай внимание на приметы. Вот, к примеру, вчера солнце с красной зарею зашло, а сегодня встало со светлой. Значит, Дух знак подает, что погода к ведру идет, а раз к ведру, значит, можно так понять, что рыбакам в море идтить самое время. Сама смотри, все соображай, и как ты решишь, так и правильно будет. Ну, ладно, ты покушай да иди, люди ждут.
Толпа провожающих стояла на берегу. Лодки, готовые к отплытию, покачивались на мелкой волне. Вдоль лодок ходил Афанасьич, проверял снаряжение.
Лохматый парень возился на дне одной из лодок, конопатил дыру.
– Течет, что ли? – спросил старик.
– Маленько течет, – смущенно улыбнулся парень.
– Загодя надо конопатить, – проворчал на ходу старик. – Да и просмолить не мешало б.
Возле одной лодки были Гринька с отцом. Отец грузил сети, Гринька сидел на носу лодки и крутил веревку, один конец которой был утоплен в воде.
– Ну как, Мокеич, готово? – осведомился, подходя, Афанасьич.
– Да вот сети погрузим, будет готово, – степенно ответил Мокеич.
– С похмелья голова не болит? – вполголоса спросил Афанасьич, кивая в сторону Гриньки.
– Да какая у него голова! – махнул рукой Мокеич. – Ты уж не серчай, Афанасьич, он это по дурости вчерась вылез.
– Да об чем говорить, – великодушно простил Афанасьич. – По пьяному делу с кем греха не бывает! Верно я говорю, Григорий? – крикнул он Гриньке.
Гринька, продолжая свое занятие, ничего не ответил, словно не слышал.
– Ты что это делаешь? – приблизился к нему Афанасьич.
– Чертей гоняю, – доверительно сообщил Гринька.
– Зачем? – удивился Афанасьич.
– Да все подбивают сходить к одной бабе. Сходи, говорят, да сходи.
– К какой бабе? – насторожился Афанасьич.
– К Анчутке, – сказал Гринька, продолжая крутить веревку.
– А, – старик вежливо захихикал.
Гринька перестал крутить веревку и уставился на старика.
– А ты думал – к какой бабе? А?
Афанасьич смутился.
– Ты, чем языком молоть, – хмуро сказал он, – помог бы отцу сеть грузить.
– А он у меня здоровый, – сказал Гринька. – Он прошлый год быка подымал. Правда, не поднял.
Отец, погрузив сеть, подошел к Гриньке и что было сил врезал ему по затылку.
– Во, видал? – сказал Гринька. – А ты говоришь – сеть!
– Ты у меня поболтай еще. Я из тебя дурь эту вышибу.
– И зря, – сказал Гринька, – вышибешь, а что останется? У меня же в башке, окромя дури, нет ничего.
В это время толпа заволновалась, по ней прошел шелест:
– Идет! Идет!
По крутой тропинке к берегу в сопровождении Матрены спускалась Владычица.
Толпа замерла. Мужики сняли шапки. Владычица подошла к толпе и остановилась. Афанасьич выступил вперед и склонил перед Владычицей голову. Она смотрела и не знала, что делать. Вопросительно скосилась на Матрену. Матрена шепотом сказала:
– Ручку.
Владычица сообразила, шевельнула левой рукой, потом испугалась, что она грязная, потерла тыльной стороной ладони о платье и подала Афанасьичу. Тот приник ней губами, а Владычица другую руку положила ему на темя.
– Идите, мужички, в море спокойно. Будет вам путь, – стараясь держаться важно, сказала Владычица.
– Благодарствуем, матушка! – ответил Афанасьич и отошел.
Толпа задвигалась, мужики, уходящие в море, перестроились в цепочку, все подходили к Владычице, рядом с которой, кроме Матрены, оказался еще и горбун, все целовали ей руку, и каждого она благословляла прикосновением к темени.
В очереди впереди Мокеича двигался Гринька. Он делал вид, что не хочет идти вперед, и Мокеичу каждый раз приходилось его незаметно подталкивать. Подошла Гринькина очередь. Горбун, бдительно следивший за Гринькой, шепнул:
– Будешь орать – прибью.
Гринька только усмехнулся и промолчал. Приблизился к Владычице и посмотрел ей в глаза. Она не выдержала и перевела взгляд на свою руку. Гринька взял ее руку в свою левую, а правую положил сверху и приложился к ней губами. Этого никто не заметил, кроме Владычицы, которая после секундного замешательства резко выдернула руку и протянула приближавшемуся Мокеичу.
Отец Владычицы смущенно топтался возле жены, никак не решаясь подойти к дочери, но, когда очередь прошла, Авдотья подтолкнула его. Он подошел и, как все, приложился к ее руке. Владычица, благословлявшая других молча, тихо сказала:
– Счастливый путь, тятя.
– Благодарствую, до… матушка, – вовремя исправил свою ошибку отец.
Авдотья смотрела на дочь взглядом, исполненным счастья и гордости.
После благословения мужики отходили к лодкам, садились на весла. Когда все уселись, Афанасьич со своей лодки дал знак, и все одновременно отошли от берега.
…На берегу остались старики, женщины, дети. Они застыли как изваяния и молча смотрели в море, пока лодки не скрылись за горизонтом. Матрена тронула Владычицу за рукав, и они вместе направились к терему.
Баба с ребенком, стоявшая с краю, заметив, что Владычица удаляется, кинулась вслед за ней.
– Матушка, – быстро заговорила она, поравнявшись с Владычицей и пытаясь всучить ей кусок сала, завернутый в тряпку, – дите у меня хворает, животом мается, день и ночь криком кричит, пособи чем-нибудь.
Владычица остановилась, растерянно посмотрела на бабу, перевела взгляд на Матрену. Матрена вышла вперед, встала перед Владычицей и пошла на бабу, оттесняя ее от Владычицы.
– Ладно ужо, придешь опосля.
Тут налетели и другие бабы. Одни забегали вперед, другие лезли с боков.
– Матушка, коза в яму упала, ногу сломала! – кричала одна.
– Матушка, мне вчерась покойник наснился, – перебивала другая.
– Матушка… – вылезла третья.
– Да что вы, окаянные, сразу налезли, – замахала на них руками Матрена. – Кыш отсюда, дайте матушке хоть в себя-то прийтить. Кыш! Кыш!
Наткнувшись на мать Владычицы, она смутилась, но достаточно строго спросила:
– Тебе чего, Авдотья?
Авдотья растерялась. Ей еще не приходилось говорить с дочерью через посредников.
– Там полушалок теплый остался, – оробев, сказала она. – Может, занесть?
– Занесите, маманя, – сказала Владычица почтительно.
– Слушаю, матушка, – благоговейно склонилась Авдотья.
Смущенная таким обращением матери, Владычица повернулась и быстро пошла к терему. За ней, едва поспевая, семенила Матрена.
– Красавица наша, – умильно глядя Владычице вслед, проговорила стоявшая рядом с Авдотьей баба.
– Вся в мать, вся в мать, – громко подхватила другая, заглядывая Авдотье в глаза.
Но Авдотья строго посмотрела на ту и другую и, не приняв лести, пошла к деревне.
Она подходила к своей избе, когда ее догнала баба с ребенком.
– Лукинишна, – сказала она, сунув ей кусок сала, завернутый в тряпку, – замолви словечко перед Владычицей, дите мается, криком кричит…
– Ладно-ладно, скажу, – неохотно ответила Авдотья, но сало взяла.
Войдя в избу, она положила сало на стол и открыла сундук. Долго перебирала вещи, пока не нашла обещанный дочери полушалок. Растянула его на руках, села на лавку и, приложив полушалок к лицу, расплакалась.
Прошел месяц, а может, и больше.
Анчутка медленно плыла на лодке, нагруженной караваями хлеба и бочонком с пресной водой. На море стоял полный штиль, настроение у Анчутки было хорошее, и она дурным голосом, усугублявшим полное отсутствие слуха, пела:
А и теща, ты теща моя,А ты чертова перечница!Ты погости у мине!А и ей выехать не на чем.Пешком она к зятю пришла,А в полог отдыхать легла…Лодка неожиданно на что-то наткнулась. Раздался треск. Анчутка, оборвав песню на полуслове, обернулась, увидела, что ее лодка столкнулась с лодкой Гриньки, который проверял расставленные сети. Невдалеке виден был остров, на котором ждали ее рыбаки.
– Чего орешь? – грубо сказал Гринька. – Рыбу всю распугаешь.
– Гринька! – обрадовалась Анчутка. И засмущалась. – А я вот хлеб вам везу.
– А еще чего? – спросил Гринька.
– А еще воду колодезную. Холоднющая, аж зубы ломит.
– Дай испить.
Она налила ковш воды, подала Гриньке. Гринька припал к ковшу.
– А загорел! – с восхищением сказала Анчутка. – Весь нос облупился.
Она протянула руку, чтобы содрать с его носа кожу. Гринька, не отрываясь от ковша, ткнул ее пальцем в живот. Анчутка кокетливо захохотала.
Рыбаки, которые ждали Анчутку на острове, высыпали на берег. Мокеич нетерпеливо крикнул:
– Гринька, охламон, не задерживай девку!
Афанасьич, стоявший рядом, его охладил:
– Да что ты на его кричишь? Пущай побалуются, их дело молодое.
Гринька отпихнул Анчуткину лодку веслом, она погребла к берегу. Немного не доплыв, спрыгнула в воду босая и с силой вытащила лодку на песок.
– Здорово, мужички! – весело сказала она.
– Здорово, – ответил Афанасьич. – Чего там в деревне нового?
– А чего там нового? Бабы скучают, силу набирают, – бойко сказала Анчутка и повернулась к тщедушному рыжему мужичонке: – У тебя, Степан, баба сына принесла вот такого роста, а ревет басовито, что бык племенной.
Степан обрадовался, но виду не подал, мужское достоинство не позволило. Он только наклонил голову и скромно ответил:
– В меня, знать, пошел.
Рыбаки засмеялись. Афанасьич отвел Анчутку в сторону и тихо спросил:
– А Владычица чего говорила?
– Наказывала через три дня вам домой повертаться.
Афанасьич поднял голову, посмотрел на спокойное, чистое небо и ответил:
– Ну-ну.
Чем-то не нравилось ему это небо.
Утром того дня, когда должны были вернуться рыбаки, проснулась она на рассвете. Выглянула в окно. Огненный шар солнца медленно поднимался над горизонтом. Начинался ветер. Он скрипел входной дверью, раскачивая кроны деревьев, и низко гнал дым над избами.
Владычица встала и в одной рубашке прошла в комнату Матрены. Комната была пуста, постель убрана. Матрена в хлеву доила корову.
– Ты что это рано так поднялась? – удивилась Матрена, увидев свою хозяйку в дверях.
– Да так, что-то не спится, – сказала Владычица, не решаясь доверить Матрене свои сомнения. Но не удержалась: – Ветер на дворе.
– Авось пройдет, – успокоила Матрена.
– Пройти-то пройдет, но все же… – Владычица повернулась и пошла назад в свою комнату.
Матрена прислушалась к свисту ветра, нахмурилась. Ей погода тоже не нравилась. Корова, которой надоело доиться, ударила ногой по подойнику, но старуха вовремя его подхватила.