Сумеречные сказки

Глава 3

Вот уже и совсем темно сделалось за окнами, а Лукерья всё не зажигала света, сидя у раскрытой дверцы печи и глядя на то, как мерцают красные угли в её чёрном зеве. После смерти матери совсем туго стало Лушке. Деревенские на неё глядели косо. Вроде и не виновата дочь в делах отца, а всё ж таки на неё глядючи вспоминались людям его грехи. Иные жалели Лушку, помогали, только таких мало было, другие же будто не замечали её, словно она пустое место, а были и те, кто в открытую презирал и ненавидел. Одними из таких были жена да дети того самого работника, которого зарубил лопатой её отец. Всячески вредила та женщина Лушке, сплетни распускала, что, мол, принимает Лушка у себя мужиков. Сама, дескать, видала. После таких слухов Фёдор в сторону Лушки и глядеть перестал, а вскорости женился на Лизавете, дочери кожевника из их деревни. Та невеста с приданым была, жили они в достатке. Лукерья тоже, если посудить, невеста была не бедная – с домом своим, коровка да куры имелись, ну и что, что сама с изъяном небольшим, глаз косенький. Да только всё одно, никто к ней не сватался. Однажды приехал вдовец из дальнего села, да только отказала ему Лушка. Ей-то двадцатый годок всего, а тому под пятьдесят, борода косматая, глаза суровые, колючие, взгляд тяжёлый, да и детей у него семеро. Не жену он искал себе, а батрачку, да детям няньку.

– Не пойду, – ответила тихо, – Мне и в родительском дому неплохо.

Долго он её уговаривал, сулил достаток да только Лушка лишь в пол глядела да как заученное «не пойду» твердила.

Вдовец махнул рукой, да плюнул напоследок:

– Да кому ты нужна-то, косая! Вот и сиди, выжидай женихов.

И, расхохотавшись в голос, прыгнул в сани да укатил прочь.

А Лушка и не выжидала. Никто ей был не нужен. Закрылось сердце её от людей. Да и память свежа была, как батька мать колотил и по бабам чужим бегал.

– На кой оно мне, это замужество, – думала Лушка, – И одна проживу. Одной-то спокойнее.

Оно может и так, да только тяжко было в хозяйстве без мужика-то. И забор заваливаться начал, и печку надо было бы уже перебрать, и крышу подлатать… Да и на нужды всякие денег не хватало, ведь присудили ей платить той семье работника Архипова, срок, правда, пять лет поставили всего. Стала Лушка потихоньку в город ездить, продавать на ярмарке материны шали да свои юбки. Не больно жалко было Лушке это добро. А вот шубейку, что отец однажды привёз ей из города, будучи в добром расположении духа после удачного дела, берегла Лушка. Хороша была шубейка, ничего лучше и не было у неё ни до того, ни после. Вся она была расшита узорами, мехом вовнутрь сделана, да по краю рукавов и подола мех шёл. Пуговички были деревянные, искусно вырезанные, в виде розового бутончика. Где только взял отец такую, ведь немыслимых для них денег стоила эдака вещица. Не ведала Лушка, что снял он эту шубейку с барыни одной молоденькой, им задушенной, когда грабили они с подельниками их сани на глухой лесной дороге. Нарочно он душил барыньку эту, с холодным расчётом – чтобы шубку кровью не запачкать. А всё ж таки в крови она была, хоть и незримо…

С той шубейки и пошло всё. Однажды возвращалась Лушка зимним вечером домой, к бабке Параскеве ходила она, прихворала что-то животом, а бабка травы знала, лечила. Вдруг из темноты вышла фигура высокая, худая, узнала в ней Лушка дочку работника того убитого, Вальку. За ней ещё двое из-за угла избы показались.

– Куда это собралась? – подступилась к ней Валька.

Ничего не ответила Лушка, хотела было пройти, да девки путь ей преградили.

– А ну, снимай шубейку, – потребовала Валька, – Ни к чему тебе потаскухе в такой красоте ходить.

– Я не потаскуха тебе, – прошипела Лушка и с силой толкнула Вальку в снег. Та упала, забарахтала ногами, растеряла валенки в сугробе, заверещала.

– Отдай шубку, сказала тебе! – закричала она.

– На-ко вот, выкуси, – Лушка показала ей кукиш.

– А ну, девки, бей её! – завопила Валька.

И все трое накинулись на Лушку. Отбивалась она как могла, да только трое не одна, да и живот крепко болел, без того сил не было. Побили её сильно, пуговицы оторвали и рукав на шубейке порвали.

Кое-как доковыляла Лушка до дома. Скинула шубейку, заплакала. Всю ночь сидела с лучиной, шубейку латала, да примочки к лицу прикладывала. Ещё и обратно бегала к тому месту, шарила в потёмках по снегу, пуговички искала. И надо же – все до единой нашла, пришила. К рассвету уж заснула. Да только недолго и проспала, проснулась от треска да шума. Что такое? Поднялась с постели, а голова тяжёлая, так и повело её в сторону, упала, об стол больно ударилась боком. И тут только в окне разглядела языки пламени. Пожар! В чём была выскочила Лушка на улицу, а у избы крыша горит, закричала она не своим голосом. А тут уж соседи бегут, мужики полезли наверх, стропила убирать. Бабы вёдрами снег наверх передают. Не то чтобы Лушке помочь хотели, а за свои дома испугались, кабы на них огонь не переметнулся. Пожар в деревне дело страшное. Отстояли-таки Лушкин дом. Но сильно он почернел, осунулся будто, как человек, который надежду последнюю на счастье потерял. И Лушка с ним вместе. Бабка Параскева подошла, обняла:

– Петуха огненного пустили тебе, дочка. Кто мог это сделать, знаешь?

Тут же Валька перед глазами встала, да ничего не ответила Лушка, головой лишь помотала. Кто ей поверит, все против неё.

День пролетел как во сне, что делала, что ела и не помнила Лушка, а на второй день собралась она и поехала в город, шубейку свою продавать, чтобы крышу новую поднять. Просто так никто помогать не брался, а за оплату-то нашла бы она работников. Шубку у неё быстро купили, приехала Лушка домой с попуткой, вскоре и крышу поправила.

Вот только будто щёлкнуло что-то у неё внутри после того. Словно с этой шубкой, которую так она любила и которой так дорожила, ушло что-то такое, что уже никогда не вернётся назад, само счастье ушло. И такая злоба в душе поднялась, что ночью, не зная куда деть себя, от душившего её огня ненависти и злобы, накинула она старый тулупчик, валенки, да кинулась из дома вон. Бежала до самого леса, пока сил хватало, а после упала в снег, и закричала, зарыдала, подняла глаза к небесам, да в сердцах позвала:

– Душу бы нечистому продала, лишь бы Вальке отомстить!

Это она, она её избу подожгла, из-за неё шубейку пришлось продать, из-за неё в животе что-то болит теперь постоянно, после того, как пинали они её втроём, лежащую на снегу.

– Да, – стиснула зубы Лушка, – И этим двоим тоже надо бы вернуть, что причитается.

Она и не поняла откуда вдруг появилась на заснеженной поляне тёмная фигура за её спиной, лишь услышала голос:

– Звала меня, красавица?

Глава 4

Замерла Лушка, похолодев от ужаса, голову повернуть жутко, и поглядеть надо – кто же там, позади неё стоит? Поступь послышалась, снег пушистый, глубокий, не скрипит он, а шуршит тихо, не столько ухом слышишь шаги, сколько нутром их чуешь. Вот и Лушка почуяла, как подошёл к ней тот, что сзади был. Только сейчас дошло вдруг, окатило волной страха, что она одна в тёмном лесу, далеко от деревни, и что могут сделать с нею всё, что хотят, и убить, и снасильничать, и ещё что. Да и назвал-то как – красавица. Никто доселе не называл её так. Голос мужской. Стало быть, мужик это, только ни на кого из деревенских не похож. Вкрадчивый такой голос, мягкий, полушёпотом, у наших-то мужиков говор резкий, обрывистый, а этот сказал, словно речка потекла. А тот, что за спиной вновь заговорил, словно мысли её подслушал:

– Что ж ты одна-то тут делаешь, Лушенька? Ночью да в лесу? Нешто ты ни зверя ночного, ни птицы неведомой, ни человека злого не боишься?

Луша всё стояла на коленях в снегу и словно окаменела. Незнакомец же обошёл её и встал впереди. Луша почувствовала прикосновение руки к своему плечу. Рука была тяжёлой и горячей. Но в то же время Луше отчего-то приятно было это касание, а голос – завораживающий, манящий – окутывал пеленой, дурманя и бросая в жар. Теперь уже не страшно было ей посмотреть, кто же говорит с нею так ласково. Луша подняла голову и увидела перед собою мужчину. Возраст его трудно было угадать, то ли двадцать, то ли все пятьдесят. Безбородый, как парень молодой, но нет в нём юношеской суеты и ребячества, нос с горбинкой, орлиный профиль, глаза тёмные, что агаты, в лунном свете блестят.

– Нет, – подумала Лушка, – Вовсе он на наших не похож. Да и одет-то как, ровно господин какой. Накидка чёрная вместо тулупа, и как не зябнет он в ней? А-а, да верно барин какой, ехал мимо. Только откуда тут барину взяться ночью, тут и дороги большой нет никакой, только та, по которой мужики наши по дрова ездят на санях…

А этот стоит и улыбается, ничего не говорит, но кажется Лушке, будто все мысли он её знает, насквозь видит. Подал он ей руку, из сугроба подняться помог. Снег с подола стряхнул.

– Что же ты, Лушенька, о такую пору тут делаешь? – снова спрашивает он, – Ноги-то застудила, небось?

А Лушка и не чувствует холода, не помнит, как в лес бежала, такой пожар в груди её бушевал, такая злоба. И сейчас вновь эта ненависть вспыхнула в сердце с новой силой.

– Валька поганая, – прошептала она.

– Что ты говоришь, Лушенька? – склонился к ней участливо незнакомец.

А Лушку и не смущает то, что имя её ему откуда-то ведомо, повернулась в порыве к незнакомцу и как полились из неё слова, будто гнойник внутри прорвало, всё-всё она ему выложила, ничего не утаила, с самых детских лет всё припомнила, как на исповеди у батюшки в храме. Да только в храм-то она давно не ходила, не было у неё больше веры Богу, в справедливость его и милосердие, давно уж душа её очерствела и закрылась. А вот сейчас вдруг так легко стало рядом с господином этим.

– Богатый он, – подумалось Лушке, – Рубаха под накидкой вон какая белоснежная, пуще снега под луной сияет, и на пальце перстень большой с камнем красным. И откуда он тут взялся?

– А я к тебе, Лушенька, пришёл, нарочно, – вдруг говорит незнакомец.

Покосилась на него Луша, в уме ли он, ежели такие слова говорит. А он в ответ:

– К тебе, к тебе. Только ты замёрзла, поди? Иди ко мне, под накидку.

Вспыхнула Луша, как маков цвет, за кого он её принимает? А она ещё душу ему излила, глупая, всё про себя выложила первому встречному-поперечному. А он и правда с недобрыми намерениями к ней пришёл. Незнакомец же взял её за руку да притянул к себе, прижал так, что дух спёрло, крепко-крепко, взмахнул рукой, на миг показалось Лушке, что не накидка в воздух взметнулась, а огромное чёрное крыло, и укрыл её всю с головы до ног той накидкой. Жаром обдало Лушку, пахло от незнакомца так непривычно и волнующе – не махоркой да луком, как от деревенских парней, а душистым чем-то, терпким, манящим. Руки у него были сильные, горячие. И пропала Лушка, забыла и страх, и стыд, и сомнения все свои. А накидка то и точно тёплой какой оказалась, а на вид тонкая, что тряпица, разомлела Лушка в тепле, даже будто прикорнула на груди у незнакомца. Снова стало ей хорошо, от того, что облегчила она душу, открылась этому человеку.

– А человеку ли? – вдруг встрепенулась она, но тут же мысли её вновь стали сонными, тягучими, как патока, медленными и отстранёнными.

– А не всё ли равно, кто он, – подумала она вяло, – Он первый, кто меня пожалел да приголубил, отнёсся не как к собаке.

Невдомёк ей было, что так-то и продаются души врагу рода человеческого, знает он, с чем к каждому подойти. Жадному богатство предложит, гордому похвалу споёт, нищему монет золотых отсыплет, одинокому да отвергнутому лживые слова на ушко прошепчет. Всего у него с избытком, как в роге изобилия – и красоту может дать, и дар целительства, и власть. Одного лишь нет – любви. И движет им одна лишь ненависть к людям, потому что Господь им бесценный дар дал – жизнь вечную, душу бессмертную. Её-то и брал лукавый, в качестве ма-а-аленькой платы за все те блага, что давал он нуждающемуся. Вот и к Лушке пришёл он в тот момент, когда тошно ей было так, что хуже некуда, когда душа наиболее уязвима была, и легче лёгкого было подольстить девке, да в сети свои поймать, как паук-душегубец.

– А что, Лушенька, – спросил он вкрадчиво, – Сильно ли ты желаешь наказания для Валентины?

Приоткрыла Лушка глаза, лениво, как кошка, что на печи сомлела, губы еле разлепила, до того лень было отвечать:

– Сильно, ещё как сильно! Я б её гадину…

– Что, Лушенька? – жадно спросил незнакомец.

Лушка, вырвавшись кое-как из паутины дрёмы, прошептала:

– Да чтоб закрутило её, собаку, пусть корчится, как я на снегу тогда. И огнём пусть горит, как она мою избу подожгла.

Глаза незнакомца вспыхнули и тут же погасли.

– Правильно, Лушенька, правильно, милая, нешто ты сносить должна такие обиды? Ничего, мы им покажем, они за всё ответят. Ты только поцелуй меня и я всё сделаю.

Как во сне подняла Лушка голову с груди незнакомца, подставила лицо для поцелуя. Склонился он над нею, припал жадными губами к её устам, больно стало Лушке на миг, показалось, что прокусил он острыми зубами её губу и сосёт теперь кровь, брызнувшую, как вишнёвый сок на белую рубаху. Но вновь пелена опустилась на неё и сомлела она. Никогда ещё никто не целовал её, даже Фёдор. Так только, обнимал и всё. И потому, хоть и было ей сейчас больно, но всё ж таки и приятно тоже. Как сквозь туман услышала она жаркий шёпот:

– Будешь ли ты моей, Лушенька? А я всё для тебя сделаю, что ни попросишь! Люба ты мне!

– Буду, – кивнула та в ответ, тут же опомнилась, спохватилась, – А кто ты? Звать тебя как?

– Я тот, кто тебя любит и в обиду не даст. А звать меня можешь Даниилом.

– Даниил, – повторила как заворожённая Лушка.

– Верно, – улыбнулся тот, сверкнув белыми зубами, – А теперь ступай домой, Лушенька, милая, а через недельку вновь сюда приходи, в этот же день.

– А какой нынче день?

– Пятница нынче, Лушенька, славный день.

– Отчего же?

Ничего не ответил Даниил. А Лушка в тот момент и думать забыла, что в пятницу Христа распяли…

Взмахнул Даниил своей накидкой-крылом и очнулась Лушка на своём крыльце. Стоит в тулупчике нараспашку, в полных валенках снега, а самой жарко-жарко, будто из бани только что вышла распаренная. Сердце в груди стучит, как бешеное.

– Это что же было-то со мною? – испуганно подумала она, – Привидится же такое. Неужель уснула я в лесу? И как до дому дошла? Ничего не помню.

Толкнула она дверь, вошла в избу, переоделась в сухое, чаю горячего напилась с малиной.

– Верно уснула я, точно уснула. Хорошо хоть не замёрзла там насмерть, – окончательно успокоилась Лушка и пошла в спать.

Проходя мимо небольшого тёмного зеркала, что висело в простенке, глянула она в него мельком и тут увидела, что нижняя губа её вспухла. Сердце забилось сильнее, она прижалась к зеркалу и уставилась в мутную гладь. Губа была прокушена в двух местах, словно змея вонзила в неё свои длинные и острые, как шило, зубы.

Глава 5

Топоча ногами вбежали Марьюшка с Дуняшкой на крыльцо, со смехом стряхнули друг с друга снег и ввалились в избу.

Мать руками всплеснула:

– Это где ж вы так? Ну, ровно дети малые, все в снегу.

– Да мы же отряхнулись, маменька, – со смехом ответила Марьюшка.

– Отряхнулись, как же, гляди-ко какой сугроб у порога натрясли! Ну-ка снимайте всё, да садитесь к печи греться, чаю сейчас вам налью с малиной.

Матушка ушла, а девчонки снова захихикали, всё-то им весело, всё им смешно.

– Идём ко мне в горенку, – позвала Марьюшка, – Наряды примерять!

Пошли девчата. Вытащила Марьюшка из сундука полушалочки да платья, юбки да кофточки нарядные, ниточки бус стеклянных да ленты цветные яркие и стали они с подружкой наряжаться. Тут мать позвала чай пить. После чая жарко сделалось, сомлели девчонки, собрали наряды обратно в сундук, да оставив одну лучину, присели у окошка, вглядываясь в темноту.

– А что, Дуняша, слыхала ли ты про петуха с красными глазами, что у Лукерьи есть?

– Слыхала, – кивнула Дуняша, – Бают, что петух тот днём спит, а ночью бдит. Лукерья ворожить да колдовать примется, а то чёрта в гости принимать, да может и забыться про время, а петух за тем следит, и Лукерью-то загодя предупреждает. Другие-то петухи ведь как, за ночь три раза поют, сначала после полуночи, потом ещё через час, а после перед самым рассветом. Так вот Лукерьин петух вперёд третьего петуха поёт, упреждает его.

– А это зачем? – спросила Марьюшка.

– Известно зачем. Ведьма-то с последними петухами силу свою бесовскую теряет, и чтобы в оплошность не попасть надобно ей до третьих петухов успеть дела свои кончить, вот её петух чёрный и предупреждает загодя, мол, скоро третьи петухи в деревне запоют, берегись.

– Интересно, правда ли, что этого петуха ей сам чёрт принёс? – задумчиво протянула Марьюшка.

– А я по-другому слыхала, – таинственно прошептала Дуняшка.

– Ой, а что? Расскажи!

– Слыхала я, как старухи баяли, будто сама она этого петуха себе высидела.

Марьюшка прыснула в кулачок:

– Да ну, брешут! Как можно высидеть самой? Она ж не курица!

– Ну, и не спрашивай коли, – обиделась Дуняшка и надула губы.

– Ой, не серчай, Душка, – спохватилась Марьюшка, – Я ж не хотела тебя обидеть. Так, забавно показалось мне, как это Лукерья яйцо высиживала.

– А я вот слыхала – как, да только тебе теперь не скажу. Только и умеешь, что на смех подымать.

– Да будет тебе, Душка, – обняла её подружка, – Ну расскажи, Душечка, я ж теперь ночь не усну, ежели не узнаю.

– Ладно, – подобрела Дуняшка, – Так и быть, расскажу, что слышала. Только сразу говорю, за что купила, за то и продаю. Может бабкины сказки то, а только слыхала я, что есть будто бы обряд такой. Надо взять яйцо от чёрной курицы трёхлетки, снесённое ей в утро после полнолуния, найти его следует быстро, караулить придётся, чтобы не успело оно остыть. После тут же положить его подмышку и пойти кругом деревни. Обойти её три раза по околице, да при этом заклинанье шептать, уж какое, того я не знаю. И как в третий раз произнесёшь, так яйцо это в чёрный цвет окрасится. Коли окрасилось, значит всё, как надо сделано, а коли нет, значит не получилось и можно выкинуть яйцо, есть его нельзя всё равно.

– А если окрасилось яичко-то? – шёпотом спросила Марьюшка, ей отчего-то стало вдруг жутко и холодно в тёплой избе.

– Тогда надобно носить то яйцо под мышкой, не вынимая, сорок дней и ночей, и на сорок первый день и вылупится из того яйца чёрный петух с красными глазами.

– Да нечто так можно? Сорок дён носить?

– Ну, видать можно.

– А чем он от обычного отличается?

– Тем, что кукарекает только раз за ночь, перед третьими петухами. Ведьмы все такого себе выращивают. А ещё петух этот умеет поручения ведьмины выполнять, как вот голубь почтовый. А от бабки Насти слыхала я ещё, что петух этот по ночам под окнами ходит да заглядывает, высматривает, что ведьме надобно, а после передаёт ей.

Марьюшка вздрогнула, тут же показалось ей, что за окном два уголька вспыхнули, отшатнулась она, рукой прикрылась.

– Душка! Там петух этот глядит!

– Ну, ты и пугливая! – засмеялась над подругой Дуняшка, – Уж и сказать ничего нельзя, сразу привиделось тебе. Да нет там никакого петуха, померещилось тебе!

– Ой, не знаю, – покосилась на окно Марьюшка, – А страшно мне что-то.

– Да чего нам-то бояться? Нашто мы ей сдались?

– Да кто знает… Она ко всем злая. Никого не любит. И однажды слыхала я вот что, – Марьюшка покосилась на дверь, не слышит ли маменька, – Что давно-давно, когда я ещё не родилась, папка ейный хотел моего ограбить, залез в наш дом, да поймали его, а после того он и повесился. А ещё был у Лукерьи брат, он в хлеву нашем помер, когда сбегали они с отцом-то, так он на вилы упал, напоролся и помер. Только ты никому не сказывай. Это я нечаянно подслушала. Маменька с тятей мне об этом ничего не рассказывали. Вот и боюсь я её, Дуняшка, кабы она мне чего плохого не сделала, ведь она помнит то, что было.

– Вот оно что, а я и не знала про такое, – округлила глаза Дуняшка, – Слыхала я, что будто от болезни умерли брат её да тятька.

– Нет, это просто наши деревенские о том не говорят, словно не было ничего. А всё потому, что боятся Лукерью. Старики-то, те помнят, конечно, как оно было, а вслух не сказывают.

– Ох, – вздохнула Дуняшка, – Так-то оно так, да только думается мне, коль хотела бы Лукерья тебе навредить, то уж давно бы это сделала. Чего ей выжидать? Так что не бойся, не думай о том, беду не привлекай. А я, пожалуй, до дома побегу, поздно уж. Маменька заругается.

– Может проводить тебя, Дунюшка?

– Нет, я сама, тут недалёко мне, сама знаешь. Да я сверну вот у Маниного огорода да и напрямки, так-то оно скорее будет.

– Ну, ступай, ступай, Дуняшка. До завтра. Ой, да тулупчик-то старый мой возьми, и полушалочек ещё вот этот подарю я тебе! – спохватилась Марьюшка.

– Да неловко мне, такой богатый подарок принимать, – смутилась Дунюшка.

– Бери, бери, и не думай! Я его всё равно после моей шубейки уж и не хочу носить. Так и будет лежать без дела. А ты сносишь.

– Ну, спасибо, коли, тебе, – обняла подругу Дуняшка, – И папеньке с маменькой спасибо передай от меня.

– Как вернётся папенька из городу, непременно передам. Он тебя любит, ничего не скажет, что я отдала тебе тулупчик.

– Помело как, – Дуняша прикрыла глаза, выйдя на крыльцо, зажмурилась. Колючий снег хлестнул ей в глаза полную пригоршню, вьюжило так, что не видно было плетня.

– Ой, правда, какое ненастье начинается, – охнула Марьюшка, – Беги скорее до дому! До завтра!

– До завтра!

Глава 6

Уж давно прогорели дрова в печи, и красные угли подёрнулись сизым пеплом, слабо мерцая в темноте избы, а Лукерья всё сидела у окна, за которым начиналась метель.

– Давно такой вьюги не было. Совсем как в ту ночь ненастье. Тогда тоже так мело.

И Лукерья тоненько захихикала.

Слово своё Даниил сдержал, как и обещал. Наутро после того, как вернулась Лушка из лесу, разнеслась по деревне весть, что сразу три девки захворали нынче ночью неведомой страшной хворью, только об том и было разговору у баб возле колодца. Первой мать Валькина прибежала с утра к местной лекарке-знахарке, идём, мол, скорее, с дочкой беда. Прибежала та к ним в дом, а там Валька на кровати мечется, тело дугой выгнулось, изо рта пена пузырями. Знахарка быстро смекнула, что дело неладно, да только не угадала насколько.

– Падучая, – говорит, – У дочери твоей! Тащи скорее ложку деревянную, пока она себе язык не прикусила.

Вставила знахарка ложку ей промеж зубов, а Валька ту ложку-то и перекуси! Только хруст раздался. Черенок сломался, зубы какие откололись, кровь с пеной смешалась. Чуть было и вовсе Валька теми щепками не поперхнулась, да вовремя успела знахарка их вытащить, заодно и её пальцы больная до крови прикусила. Знахарка на лоб её ладонь поклала, а тот горит весь, лихорадит девку. Мало-помалу, травами да припарками облегчила знахарка её состояние, перестало Вальку дугой выгибать да крючить. Только выдохнули мать со знахаркой, как новая беда – побежали по телу Вальки синие ниточки, все жилы вздулись, захрипела она, и мужицким голосом дурным заголосила. Мать сразу без чувств упала. А знахарка нахмурилась, поняла, что дело ещё хуже, чем она думала. Из корзины своей бутылёк достала с водой крещенской, в рот набрала да как прыснет на Вальку. Ох, и зашипела та, скрючилась, извиваться принялась на постели ровно змея безкостная, а на коже, куда вода попала, пузыри, как от кипятка вмиг повыскочили. Побледнела знахарка, попятилась. Вальку перекрестила. А та тут же голову откинула да завыла, как пёс голодный в зимнюю ночь. Знахарка корзину свою в руки да бежать из той избы. До дому добежала, к плетню прислонилась, еле дух перевела, как за ней уж другая баба бежит, и в калитку войти не дала, за руку схватила: