Сумеречные сказки

Глава 7

Метель поднялась такая, что трудно было дышать, ветер с силой кидал в лицо охапки мокрого снега, луна и звёзды скрылись за снежной пеленой, мгла поглотила мир. Дуняшка старалась шагать быстрее по высоким сугробам, которые за считанные мгновения намела вьюга по деревенским улицам. Огоньки в окошках приземистых избушек казались сквозь снежную круговерть далёкими пляшущими болотными духами, что выбрались из трясины и слетелись в такое ненастье поближе к человеческому жилищу. Вьюга завывала и гудела, плакала и хохотала, как безумная. Небо и земля смешались воедино.

– Да когда ж только успела разыграться такая буря? – думала Дуняшка, поднимая повыше ноги и шагая вперёд, – Налетела враз, ведь только что не было ничего. Словно кто наслал нарочно такое ненастье.

При этой мысли сделалось вдруг Дуняшке жутко, вспомнились ей рассказы про ведьм да мертвяков, про утопленниц да леших, про водяного да чертей.

– Фу ты, пришлось же не к месту, – мотнула она головой, – Втемяшится в голову всякое. Ну да ладно, скоро уже дома буду. Тут всего ничего пройти. А чтобы путь срезать, я у Маниного огорода сейчас сверну.

И Дуняшка, приложив ладонь к глазам, и, удостоверившись, что она идёт верной дорогой, повернула в узкий проход меж двумя заборами, по нему пробежишь и аккурат на свою улицу выйдешь, чем в обход идти. Кто и зачем оставил эту тропку между огородами, никто не знал, да и нечасто жители деревни по ней ходили, ведь один из заборов был Лукерьиным, а потому мало ли, что тут могло случиться, каждый знал, что Лукерья ведьмачит и с самим чёртом дружбу водит. Но сейчас хотелось Дуняшке поскорее в тепле родимого дома очутиться, оттого и свернула она на ту стёжку. Да и то сказать, тропка – это одно названье, хоть два плетня и не дают метелям намести сюда много снега, да сегодняшний вечер выдался таким, что насыпало сугробов на всю зиму вперёд, ни тропки, ничего не разобрать, да ещё в потёмках. Дуняшка прикрыла варежкой лицо от резких порывов ветра и метели и, держась второй рукой за забор на другой стороне проулка пошла вперёд. Забор этот принадлежал Мане, которую звали так все, и взрослые и ребятишки. Мане было лет пятьдесят, но всё бегала она, как малая с ребятишками по улице, играла в прятки, да обруч катала. Умом была, что пятилетний ребёнок. Правда, жить одной сноровки хватало, и печь топила, и по воду к колодцу ходила, и даже сготовить обед могла, а где и бабы сердобольные угощали готовым варевом. Все ей подавали, кто молочка, кто хлеба, кто луковку, кто картошечки, из того и сготовит Маня обед, сама-то она огорода не сажала и скотину не держала. Одевалась Маня тоже во что подадут, но оборвышем не ходила, чистенькая всегда, аккуратненькая, только простоволосая, как девчонка, платки не повязывала, бегает, бывало, с обручем, а коса длинная, с проседью уж, так и прыгает по её спине. Но обижать Маню никто не смел, ежели порой ребятишки кто помладше, выкинут чего, словом обидным обзовут или ещё что, то родители их крапивой лупили, да пальцем грозили – я, мол, тебе, покажу, как убогих обижать. Что ты! На деревне испокон веку русский народ убогих почитал, да побаивался даже, что скрывать. Могли они такое сказать, что диву даёшься, будто насквозь они и тебя самого, и все дела твои видят. Божьи люди – так про них говорили. Так и жили по такому странному соседству ведьма да убогая. Одна другую словно и не замечали, разладу промеж ними не было, никто не слышал, чтобы ругались они. Словно нарочно заборы разные поставили меж их огородами, у всех общий плетень на двух соседей, а у этих с промежуточком.

Пройдя несколько шагов, Дуняшка пожалела, что решила срезать путь, и на улице-то круговерть мела, а тут, в проулке, и вовсе ни зги не видать стало. Огоньки в окнах скрылись, и Дуняшку окружила непроглядная тьма. Еле переставляя ноги, на ощупь брела она вперёд, стараясь не потерять забор, плывущий под варежкой, потому что казалось ей, что стоит только ей упустить из виду этот ориентир, хоть на секундочку убрать руку, и уже никогда не выбраться ей из этого царства мглы и снежной круговерти. Хорошо хоть Марьюшка настояла, чтобы приняла она её подарочек – тулупчик, тепло теперь ей, ноги только озябли, полные валеночки снега набились. И уже давно по её меркам должен был этот проулок кончиться, но забор всё тянулся и тянулся, и, казалось, нет ему конца. Вдруг услышала Дуняшка цокот, словно лошадка постукивает по дороге копытцами, да только какая зимой дорога, какой цокот? Остановилась Дуняшка, прислушалась, вгляделась в снежную пелену, и почудилось ей, что на заборе соседнем, Лукерьином, большой кто-то, чёрный верхом сидит. Дуняшка наморщила лоб и попыталась разглядеть что это.

– Яблоня, поди-ко, что у забора растёт…

Но тут вдруг «яблоня» подпрыгнула на месте, и боком-боком сделала три небольших прыжка по забору, придвигаясь в сторону Дуняшки. Дуняшка выпучила глаза и перестала дышать. Вновь услышала она этот цокот и поняла, откуда же он шёл. Огромные, когтистые птичьи лапы, с длинными шпорами сзади, возникли прямо перед глазами девушки, чудовищных размеров птица поднялась в воздух, взмахнув широкими крыльями, и грузно опустилась прямо в снег перед испуганной до смерти Дуняшкой. Только сейчас разглядела она, кто находится перед нею. Это был громадный, чёрный лохматый петух, небывалого роста, выше самой девушки в два раза. Гребень его свесился набок с большой круглой головы с рваным воротником из перьев на шее, костянистый острый клюв зловеще постукивал, птица то открывала, то закрывала его, пощёлкивая, крылья подрагивали под порывами ветра, огромные когтистые лапы подгребали под себя снег, то сжимаясь, то разжимаясь. Но самым же страшным, тем, от чего Дуняшка охнула и присела кулем в сугроб, были два круглых, горящих адским красным пламенем, глаза, которые уставились не мигая на неё. Дуняшка хотела было закричать, но голос её словно застрял где-то в глубине горла, превратившись в маленький шершавый кусочек льда. Она судорожно хватала ртом воздух, но в рот тут же набивался снег мокрыми плотными хлопьями, не давая вдохнуть. Зато ведьмин петух продрал глотку хриплым, басистым бормотанием и неожиданно разразился дурным резким криком, от которого окончательно помутнело у Дуняшки в голове. Она поползла спиной вперёд, не отводя взгляда от адской птицы. А тот не двигался с места. Дуняшка почувствовала, как спина её упёрлась в забор, дальше ползти было некуда. Бежать тоже. Эта громадная тварь мигом нагонит её и схватит. Вдруг петух одним большим прыжком скакнул вперёд, и склонился к девушке, издав победный клич. Совсем рядом с собою увидела она горящие во тьме красные угли глаз и ощутила смрадное сиплое дыхание птицы. В тот же миг в глазах её потемнело и последнее, что она ощутила, как доска забора резко ушла из-под её спины и она провалилась назад под клювом петуха, злобно щёлкнувшим перед самым её носом.

Глава 8

Помнила Дуняшка, словно в бреду, чёрные сплетения ветвей над нею, как густым куполом укрыли они её от метели и вьюги, и как кто-то тянул её, лежащую на спине, по снегу. А там, над куполом ветвей, сплетённых длинными, тонкими пальцами, то исчезали, то вновь загорались красные угли глаз и слышался злобный клёкот. Очнулась Дуняшка только почувствовав, как кто-то тычет ей в нос остро пахнущим пучком сухой травы. То ли от этого запаха вернулся к ней разум, то ли оттого, что трава была колючая и поцарапала Дуняшке нос, но действо возымело результат, и девушка пришла в себя и огляделась по сторонам. Она увидела, что находится в тёмной горенке. В расстёгнутом тулупчике сидела она перед раскрытой дверцей печи, в которой мерцали угли, и бормотала себе под нос:

– Поди прочь… Поди прочь…

– Не бойся, Дуня, нет тута его, – раздался голос над самым её ухом.

Дуняшка вздрогнула и повернула голову. Рядом с нею стояла Маня в длинном белом балахоне, голова её повязана была таким же белым платочком.

– Ой, Маня, – улыбнулась Дуняшка, – Это что же?

Она взялась рукой за кончики платка под подбородком у Мани.

– Так платок, – улыбнулась та в ответ широкой своей добродушной улыбкой.

– Я к тому, что никогда ещё тебя в платочке не видала.

– А-а, – махнула Маня рукой, – Это чтоб душегубца обдурить.

Вышло это так забавно, что Дуняшка рассмеялась, Маня, глядя на неё тоже захихикала и в раскосых её глазах весело заплясали отблески углей из печи.

Неожиданно Дуняшка спохватилась:

– Ой, Маня, а как же я тут оказалась-то? Ничего не помню. Только петуха огромного, чёрного, величиной с печь, а глазищи горят адским пламенем!

Маня покивала головой:

– Это Лукерьин петушок.

– Петушок, – эхом повторила Дуняшка, уж никак не вязалось такое ласковое слово с этим страшилищей.

– Да, – продолжала Маня, – Он такой. Может и маленьким быть, как все петушки, а может и раздуваться, как дом, и тогда берегись.

– Маня, так это ты меня спасла? – догадалась Дуняшка.

Та кивнула застенчиво, опустив раскосые глазки.

– Ой, Манечка, миленькая, спасибо-то тебе! – Дуняшка кинулась её обнимать, – Как же я испугалась его! Чуть было Богу душу не отдала.

Маня довольная похвалой смущалась и отмахивалась:

– Да будя, будя тебе! Ну, спасла.

– Да как же это ты меня из-под самого его носа вытащила?

– К забору пробралась, там у меня сад густой, ветки сплелись, ровно вон купол на храме, я знаю, я такой в городе видела, когда с богомольцами ходила в тем году. Вот душегубец меня и не приметил сверху-то. А после я досточку в заборе оторвала, да ты и повалилась ко мне. Я тебя схватила и домой, за воротник вот тянула, так оторвала маненько, ты не ругайся…

– Да что ты такое говоришь, Манечка?! Да я тебе жизнью обязана, а ты про воротник. Бог с ним, с воротником этим.

– Я тебя тяну, – продолжала Маня, – А этот вверху так и кружит, так и кидается! Да сучья мешают ему, не дают нас схватить. Так и улетел ни с чем.

– Маня, а чего он так на меня кинулся-то? Я, признаться, до того и не видела ни разу петуха этого, думала может люди брешут, сказки говорят.

– Не-е-ет, – протянула Маня, – Сама убедилась ты нынче, что есть он. А почто кинулся, того не знаю. Да вот тулупчик на тебе, вижу, Марьюшкин.

– Да, – протянула Дуняшка, – А как ты его узнала?

– Маня всё видит, – ответила та.

– Погоди-ка, Манюшенька, – прижала Дуняшка ко рту ладонь, – Уж не Марьюшку ли петух унести хотел? Не с ней ли меня перепутал?

– Ему-то всё равно кого тащить. А вот Лукерье нет, знать это она ему так велела. Она весь вечер нынче у окна сидит. Ровно караулит кого.

– Вон оно что, – тихо сказала Дуняшка, живо вспомнилось ей нынешнее марьюшкино откровение про то, как тятька Лукерьи обокрал её батюшку. Верно Лукерья зло задумала. Не зря Марьюшка боится её, видать, чует душой-то злобу её.

– Маня, миленькая, – глянула она на Маню, что сидела на лавке и с улыбкой гладила по спине своего полосатого котика, – А как же мне домой-то теперь?

– Нельзя домой, – со значением подняла вверх палец Маня, – Душегубец всю ночь будет летать, тебя искать.

– Да может не станет? – с надеждой поглядела Дуняшка, – Мне домой надо. Меня маменька потеряет.

Маня покачала головой:

– Иди, выгляни в окошко. Отчего я по-твоему лучину не зажигаю?

Дуняшка с сомнением выслушала Маню, и, поднявшись с пола, подошла к окошку. Окна в Маниной избе располагались низко, почти у самой земли и оттого сейчас наполовину замело их сугробами, но разглядеть, что творится на улице, можно было. Дуняшка наклонилась и прильнула к покрытому морозными узорами квадратику. На улице всё так же бушевала непогода, метель выла и билась в стены, причитала и стенала, ветер кружил в синей тьме бесчисленное множество снежинок, застилая небо пеленой. Поначалу Дуняшка ничего не могла разглядеть, а после вздрогнула и резко отпрянула от окна. Прямо над избой пролетело в снежном вихре что-то огромное, чёрное, почти невидимое, сливающееся с бурей, а после прильнула с той стороны к окошку страшная морда и зыркнула красным горящим глазом на Дуняшку. Та присела и ползком поползла обратно к Мане, которая спокойно продолжала сидеть на лавке и чесать кота, тот довольно мурлыкая, развалился кверху брюхом и млел от хозяйской ласки и от тепла жарко натопленной печи.

– Маня, ОН там, – Дуняшка, вся дрожа, ткнула пальчиком в сторону окошка.

– Ась? – откликнулась лениво Маня, – Да я ж об чём тебе и толкую. Он всю ночь рыскать будет.

– А может, если метель уляжется, то и петух этот дьявольский улетит?

– Не-е-ет, – помотала головой Маня, – Не закончится.

– А ты почём знаешь?

– Так Лукерья и наслала эту вьюгу. Злится она. На крыльцо выходила и колдовала. Маня всё видит.

Дуняшка вздохнула и присела рядом с Маней на лавку.

– Давай вечерять, – предложила Маня, – Там в закутке каша есть и каравай. Неси на стол. А после спать ляжем.

Глава 9

Как повечеряли Дуняшка с Маней, так сразу и спать легли. Маня на лавке устроилась, а Дуняшке велела на тёплую печь забираться. Вскоре уснула хозяйка. А Дуняшке не спалось, ворочалась она на печи с боку на бок. Мысли все были о маменьке да тяте, ищут они её, небось, по деревне, слёзы льют, а она лежит тут на печи, как барыня. А за стеной по-прежнему выла вьюга, билась, стучала в избу, трясла оконце, пела на подловке протяжным жалобным плачем. Жутко… Но вот, вроде бы, подуспокоилось за окном, улеглась мало-помалу вьюга, так Дуняшке показалось. Потихонечку слезла она с печи, выглянула на улицу. И точно. Утихла метель. Тишина наступила такая, что и не верилось, что такое ненастье было давеча. Ясная, полная луна повисла белым наливом над избами, разливая свой мертвенный свет по бескрайним снегам да высоким сугробам – все дорожки да тропки перемело. Ни звука не доносилось снаружи. Дуняшка долго стояла, глядя, не мелькнёт ли где снова громадная чёрная тень, не сверкнут ли вновь огненные глаза на лохматой башке, не заглянут ли в окно. Но нет, не видно было петуха.

– Домой надо бежать, – решилась Дуняшка, – Маменька с тятей, небось, по домам сейчас ходят, у всех спрашивают, где наша Дуняша.

И девушка, накинув дарёный тулупчик и повязав полушалочек, бросила быстрый взгляд на Маню, которая сладко посапывала на лавке, подложив под щёку кулачок, и вышла в сенцы.

В сенях было морозно. После тепла избы, стало Дуняшке зябко, мороз, закрепчавший к ночи, пробрался к телу, заколол иголочками. Медленно приоткрыв дверь, Дуняшка сначала осторожно выглянула наружу, высунув один лишь нос, а затем вышла на крыльцо. Полное безветрие стояло над деревней, ни ветерка, ни звука, ни души.

– Даже снег под валенком нигде не скрипнет, – удивилась Дуняшка, – Да точно ли ищут меня маменька с батюшкой? Будто и вовсе никого нет в деревне.

Она сошла с крылечка и тут же вздрогнула от звука собственных шагов, подумалось ей, что звук этот словно единственный во всём белом свете. Будто вся земля опустела, и люди пропали. От таких мыслей поёжилась Дуняшка, и, с опаской глянув в сторону лукерьиного дома, быстрым шагом направилась со двора. Избушки стояли тёмные, какие-то недружелюбные, будто и не её это вовсе деревня, а чужая какая-то, незнакомая.

– Это просто от того, что не приходилось мне доселе по ночам гулять, – подумала Дуняшка и решительно шагнула вперёд.

Идти было тяжело, снегу намело выше колен, и он набивался в валенки и подол. Кое-как переставляя ноги, двигалась Дуняшка вперёд. Наконец, устала она и остановилась перевести дух. С опаской оглянувшись назад, на лукерьин дом, увидела Дуняшка, что в одном из окон мелькает огонёк то ли свечи, то ли лучины, словно ходит кто по избе. Сердце девушки забилось сильнее. Ни в одной избе света больше не было, словно вымерла вся деревня, и остался в ней теперь живым только лукерьин дом да она, Дуняшка, застрявшая одна посреди снежной улицы и, дрожащая от страха. Дуняшка отвернулась и поспешила вперёд, к родному двору. Долго ли она шла или нет, ей показалось, что вечность, но, наконец, дошла она таки до родимой избы. Света в окнах не было, как и во всех остальных домах.

– Меня ищут, вот и тёмно дома, – догадалась Дуняшка.

Но, подойдя ближе, застыла на месте. Вкруг дома возвышались сугробы, такие же, как и возле других домишек. Только вот следов на снегу не было. Ни единого.

– Нешто они спят? – изумилась Дуняшка, – И меня не ищут? А я думала, тятя с маменькой с ног уже сбились. Да нет, не может такого быть. Видать, успела вьюга уже следы их замести, ходят где-то они по деревне. Зайду в избу, снег стряхну, а после пойду им навстречу, деревня у нас небольшая, скорёхонько повстречаемся.

Она поднялась на крылечко и толкнула дверь. Но та не поддалась. Дуняшка налегла сильнее, и снова без толку. Она непонимающе уставилась на дверь. Осмотрела её со всех сторон. Всё, как обычно. Отчего же она не отворяется? Вновь потолкалась – нет толку. Сбежала Дуняшка с крылечка, затарабанила в окошки, и вновь тишина. Что такое?

Вздохнула Дуняшка:

– Что ж, значит, придётся так идти. Разыщу родителей и скорее домой вернёмся, чего медлить. Они ведь где-то здесь ходят, рядышком.

И Дуняшка пошла прочь. Пройдя два двора от дома, Дуняшка остановилась и отдышалась. Идти было тяжело и дух перехватывало. Она огляделась вокруг, переводя дух, и вновь посетило её то же чувство, что и давеча – словно она одна осталась в целом мире под этой огромной, бледной луной. Морозная зимняя ночь окружала её со всех сторон, подступала всё ближе, словно пытаясь пробраться внутрь, в самую душу. Колдовские мохнатые звёзды глядели на Дуняшку с высоты и тянули к ней свои руки-лучики. Огромная, тяжёлая луна нависла над самым горизонтом, заслонив собою полнеба. Дым, струящийся из печных труб, замер, как на картине, застыл в воздухе. Тёмные окна таили в себе что-то страшное, недружелюбное к человеку. Словно и не было уже там, в этих избах, людей. Белые искрящиеся снега распростёрлись, покуда хватало глаз. И тишина. Такая тишина, что Дуняшка слышала, как бьётся её сердце.

– Что же это? – растерянно подумала она, – Что творится кругом?

Длинные чёрные тени протянулись от плетней по снежному покрывалу, поползли к Дуняшке. Она вскрикнула, зажала ладошкой рот, попятилась. Вовсе жутко стало вдруг ей тут, посреди родной деревни, вмиг ставшей незнакомой, неласковой. Где-то вдалеке внезапно послышался шум, словно кто-то большой тяжело взмахивал крыльями. Раскатисто, гулко прокатилось над крышами хриплое «Кр-р-а-а-а».

– К Марьюшке надо бежать! – решила Дуняшка, и со всех ног, насколько это было возможно быстро, кинулась в обход, по другой улице, к марьюшкиному дому. И всё казалось ей, что кто-то большой гонится за ней, летит след в след, и вот-вот настигнет, схватит за шиворот и поднимет высоко в воздух. И Дуняшка ускоряла и без того быстрый свой бег. Но когда она уже почти добежала до марьюшкиного дома, то вздрогнула и остановилась. Навстречу ей, по дороге кто-то шёл. Невысокий, чёрный силуэт приближался всё ближе и ближе. Сердце Дуняшки отчаянно заколотилось. Она встала, не в силах ни бежать, ни прятаться. Лишь молча стояла и обречённо смотрела на одинокую фигурку, бредущую по дороге в её сторону. До слуха её донёсся то ли плач, то ли бормотание. Голос показался Дуняшке знакомым, и она прислушалась. Тень от плетня немного скрывала её от ночного бредуна. И тут она узнала и этот голос, и эту фигурку.

– Марьюшка! – изумлённо воскликнула она и выбежала вперёд.

В лунном свете к ней приближалась её закадычная подружка Марья.

Глава 10

– Марьюшка! – Дуняшка вышла из тени, что скрывала её, и бросилась к подружке.

Валеночки так и вязли в снегу, и идти получалось медленно, только сейчас Дуня поняла, как сильно озябли её ноги, она уже совсем не чувствовала пальцев.

– Марьюшка, ты куда идёшь? – обняла она подружку.

– Дуняшка! – воскликнула Марьюшка, и вдруг уронила свою головку ей на плечо и горько, в голос, разрыдалась.

Дуняшка опешила, растерялась:

– Марьюшка… Что с тобой, миленькая?

– Они… Они…

Сквозь рыдания ничего было не разобрать из того, что говорила Марья.

– Тебя обидел кто-то?

Марьюшка потрясла отрицательно головой, потом шумно втянула носом воздух, вытерла варежкой лицо и, резко замолчав, посмотрела пристально на Дуняшку:

– Они меня не видят.

Дуняшка почувствовала, как по спине у неё пробежали мурашки и волоски на шее приподнялись от какого-то необъяснимого чувства тревоги и ощущения, что вот-вот случится что-то очень нехорошее, страшное. Она бы всё сейчас отдала, чтобы только Марьюшка не произнесла последующие слова. Но это было невозможно и Дуняшка, вся сжавшись внутренне, тихо спросила:

– Кто не видит?

И сама же испугалась собственного голоса. Кругом наступила такая звенящая тишина, будто весь мир – все эти тёмные дома с чёрными глазницами окон, корявые деревья, с похожими на пальцы ветвями, огромная зловещая луна – всё замерло и жадно прислушалось, боясь пропустить ответ Марьюшки.

– Все, – прошептала та, глядя прямо в глаза Дуняшке своими огромными глазищами, в которых отражались звёзды, – Маменька с тятей. Пахом, дворовый наш. Наталья, что маменьке по хозяйству помогает. Никто.