- -
- 100%
- +
Рыжий оскаливается и снова поднимает кочергу. Не надо было его жалеть.
– Сюда, брат! – слышу я голос.
Краем глаза замечаю движение. Огромный легионер расшвыривает местных в стороны – с легкостью. Бум, трах, н-на! Один нападавший врезается в стену, падает. Легионер с грохотом переворачивает деревянный стол, один из бродяг оказывается под ним… Отлично!
Я бью рукоятью гладия в лоб самому настырному – н-на! – и иду вперед. Запрыгиваю на стол и взмахиваю мечом. Теперь нужно добраться до выхода.
Легионер машет рукой.
– Сюда! – кричит он. – Сюда!
Я перепрыгиваю на другой стол, перебегаю. Прыгаю на пол. Легионер отшвыривает с дороги еще двоих… Мы с треском вываливаемся на улицу. Здоровенный полосато-серый котяра смотрит на нас с удивлением. Щурит желтые равнодушные глаза.
Мы с треском запираем дверь. Легионер подпирает ее плечом, оборачивается ко мне.
– Легат?! – лицо моего спасителя вытягивается. – Вы?!
Он кажется мне смутно знакомым.
– Ты – Виктор? – говорю я. – Верно? Семнадцатый Морской?
Легионер закрывает рот.
– Так точно, легат. – Выпрямляется, салютует свободной рукой. – Секст Анний, первый манипул второй когорты! Я был с Титом Волтумием… если помните.
– Милит?
– Арматура, легат.
«Мулы» разделяются по сроку службы. Начиная от тирона – новобранца до эвоката – ветерана, отслужившего двадцать лет и добровольно вернувшегося на службу. Арматура – золотое сечение, костяк легиона. Это солдат, который служит давно и умеет все, что должен уметь легионер, но пока не освобожден от повседневной работы.
Когда я приехал в Германию, Виктор сопровождал мою повозку от границы с Бельгикой до самого Ализона. По дороге мы столкнулись с галлами-дезертирами. В том бою я познакомился с Арминием, царем херусков, нашим союзником. Моим другом.
Давно это было…
Примерно месяц назад.
– Для римлян тут небезопасно, легат, – Виктор ухмыляется. – Даже для таких больших и красивых, как мы.
Я не выдерживаю. И смеюсь. Виктор подхватывает…
Мы стоим в переулке и хохочем. Это нервное. Наконец я говорю:
– Берегись!
– Легат?
Я хватаю его за тунику и дергаю на себя. Треск ткани. Бум! Прилетевший из темноты камень ударяет в стену дома – там, где только что была голова легионера.
– Вот сукины дети, – говорит Виктор с восхищением. – Надо побыстрее валить отсюда, легат.
Побыстрее? С удовольствием, но…
– Мне нужен лекарь… в смысле, колдун.
– Я знаю, где это, – говорит Виктор. – Бежим!
* * *Они настигают нас в узком переулке. Обходят с двух сторон – по всем правилам военного искусства.
Темнота сгущается.
В Субуре, самом мрачном и опасном квартале Рима, есть ночное освещение – уличные лампы. Чтобы, когда тебя будут резать, резали с удобством, не напрягая глаз. В Германии ничего подобного нет.
Здесь режут под звездами.
– Эй, римская собака, – доносится из темноты стерто-безличный голос. – Слышишь? Самое время расплатиться…
Я киваю: верно. Время расплаты. Обожаю драки в подворотнях. Ничего не видно, противники злы, безжалостны, напуганы и обычно пьяны. В ход идут ножи и палки, а добить лежачего считается классическим приемом.
В Риме я частенько участвовал в уличных развлечениях. Правда, у меня была хорошая компания… Что и спасало, видимо, до поры до времени мою голову.
Из темноты возникают три темные фигуры. Всего-то?
На меня идет бельмастый, на Виктора – двое. Виктор оскаливается, достает меч. С утробным рычанием огромный легионер наступает на своих противников, оборванцы шарахаются… Но не уходят. Идиоты, это не ваша игра.
Бельмастый делает шаг вперед. Тусклый недобрый блеск железа. В руке у него – солдатский гладий.
– Что теперь скажешь, солдат? – Бельмастый ухмыляется.
Я вижу, как белеют в темноте его зубы.
В следующее мгновение я с силой бью своим гладием по клинку его меча. Раз! Вижу растерянное лицо, мгновенным коротким движением отвожу руку назад. Коли, коли, коли! – учит кентурион новобранцев…
Два!
Удар. Я поворачиваю кисть, чтобы гладий плотнее вошел в тело. Бельмастый смотрит на меня – в глазах ширится удивление. Рот приоткрывается. Черная дыра глотки. Ты сам напросился.
За моей спиной – хриплый рев Виктора. Звуки ударов. Звон железа. Крик боли, торопливый топот. Приятели бельмастого решили нас оставить? Виктор гонит их к выходу из переулка.
Гарда упирается в мягкое. Я рывком припираю бельмастого к стене.
Вонь его дыхания режет глаза. Чеснок и много ненависти. Гнилая утроба.
Я моргаю. Бельмастый вздрагивает, как пойманная рыбина. Пытается сорваться с крючка. Зрачки его огромные от боли.
– Это мой меч, – говорю я негромко и с силой выдергиваю клинок. – Я убиваю им своих врагов.
Отступаю назад.
Изо рта Бельмастого вырывается черная струйка крови, заливает подбородок.
Бельмастый делает шаг ко мне. Падает на колени. Свет в его глазах медленно, мучительно гаснет.
– Львы – говорит он вдруг. Жутким, потусторонним голосом. Я вздрагиваю.
– Смерть, смерть, – бормочет бельмастый. – Никого не останется…
Кровь заливает мостовую, вокруг его ног расплывается пятно. В черной лужице отражается полоска неба над нашими головами.
– Слышите, римляне! Львы пожирают… львов… Львы! Львы!
Он падает, дергается – и затихает. Кончено.
Я слышу шаги, оборачиваюсь, вскидывая меч… Это вернулся Виктор.
Легионер выглядит не на шутку обеспокоенным.
– Легат, я… Это же предсмертное предсказание! И он говорил… Он говорил… что львы… Я же слышал!
Я наклоняюсь, тщательно вытираю гладий о тунику мертвеца. Виктор замолкает. Я выпрямляюсь и вкладываю меч в ножны.
– Пошли, солдат, – говорю я. – Это всего лишь еще один мертвый варвар.
* * *– Здесь, легат, – говорит Секст по прозвищу Виктор.
В сумерках дом кажется огромной каменной горой. Зловещей и темной, нависающей над улицей. А мы с Виктором идем в пещеру одноглазого великана Циклопа, пожирателя людей и хозяина овец…
Мда. Сомнительная метафора. Я оглядываюсь. Улица пуста.
…Потому что Одиссея тогда чуть не съели.
– Легат?
Я киваю Виктору. Мы поднимаемся по узкой лестнице, держа оружие наготове. Какой-то пьяный гем, сидя на ступеньках, провожает нас мутным, равнодушным взглядом.
Третий этаж. Пришли.
– Останься здесь, – говорю я Виктору. Голос внезапно сел. Я стою на пороге тайны – которая, возможно, изменит все, что я знаю о своем брате.
– Легат, – Виктор кивает. Встает у стены в задумчивой независимой позе. Ладонь на рукояти гладия.
Молодец, солдат.
* * *– Что за шум был сегодня? – спрашивает однорукий.
Мирца, рабыня из «Счастливой рыбы», закручивает волосы в узел на затылке, поднимает вверх. Такую прическу делают знатные римлянки. Но Мирце она тоже идет. С ее темными вьющимися волосами, оливковой кожей и тонкой сильной шеей – и кошачьим изгибом спины! – Мирца знает, что хорошо выглядит.
Даже со своими синяками.
«Я красивая». Мирца это знает. Как сегодня тот дезертир на нее смотрел… хотя он не дезертир, конечно… Но смотрел хорошо.
– Дезертир не поделил что-то с Рыжим и Людоедом, – говорит она медленно.
– Правда? – спрашивает однорукий. – И кто выиграл?
– Дезертир заколол Людоеда до смерти, а Рыжего порезал.
– Крутой парень, – говорит Тиуториг равнодушно. – Как же они так сплоховали? Вроде ребята крепкие.
На самом деле ему наплевать на всех Рыжих и Людоедов вместе взятых. Они этому голубоглазому на один щелчок, не противники.
Голубые глаза, не мигая, смотрят, как она раздевается. Это почему-то приятно, хотя и страшновато.
– Ему помог другой солдат. Наверное, тоже дезертир.
Он кивает, не слушая. Протягивает левую, живую руку.
– Иди ко мне.
* * *Она берет его рубаху. Нужно заштопать.
На табурете остается желто-розовая неживая рука. Она лежит ладонью вверх, ремни небрежно сброшены. Полусогнутые пальцы смотрят вверх – словно отростки или корни. Рука пугает Мирцу, но девушка пересиливает страх и храбро касается ее пальцами.
Рука неожиданно теплая. Даже странно. Это почти приятно. По дереву, из которого рука сделана, идет рисунок линий.
Рубаха, вспоминает Мирца.
Это явно подшито женской рукой. Мирца неожиданно чувствует ненависть к той, что так ровно наложила стежки. Странно. Кто она Мирца, такая, чтобы ревновать голубоглазого к другим женщинам?! Он ей даже не нравится.
Совсем нет. Нет.
– Кто это сшил?
Он равнодушно пожимает плечами.
– Моя жена.
На несколько мгновений у нее перехватывает дыхание. Мирца думает, что расколотить ему голову чем-то тяжелым – хорошая идея. Отличная идея.
– А это? – Мирца справляется с собой и берет с табурета его штаны.
– Жена.
Она смотрит на него. Ее трясет от ярости.
– Лжец! Здесь другая рука!
Тиуториг усмехается, а глаза остаются равнодушными. Но хотя бы нет этих «щелчков» – такое бывает, когда у него плохой день. И это ее радует. Иногда с одноруким действительно жутко. Один раз он ее чуть не убил.
Это странное счастье, когда однорукий приходит сюда, в «Счастливую рыбу». Но все-таки это счастье.
– Значит, и жена другая, – говорит он. Мирца швыряет в него штаны.
– Сколько у тебя жен?!
Беловолосый смеется. Голубые глаза горят ярко – до безумия. Мирца не хочет смотреть, но все равно смотрит.
– Так сколько? – она подходит, бьет беловолосого по плечу, толкает со всей силы, чтобы он, наконец, перестал хохотать. Но его это еще больше смешит.
– Много, – говорит Тиуториг. У него жесткий варварский акцент. – Тебе так важно знать?
– Нет!
– Хочешь быть одной из них?
Мирца замирает. Встает. Отходит к окну, чтобы скрыть дрожь.
– Нет, – говорит она. – Ни за что!
Варвар с белыми волосами и голубыми глазами выдыхает, запрокидывает голову. У него жесткая золотистая щетина, он давно не брился.
– Я вернусь, – говорит он. – Закончу одно дело и вернусь. И неважно, сколько у меня жен. Мне на них плевать. Я заберу тебя с собой. Мы поедем…
– Куда?
– На теплое море, – он ухмыляется чему-то. Мирца чувствует ревность. Среди тех воспоминаний ее нет. – Туда, где жарко. В Грецию, например. Или в Африку. В Иудею. Почему нет? Тем более что мне все равно туда надо.
– Сейчас?
Усмешка.
– Лет через десять. Но можем поехать раньше, если хочешь.
– Ты выкупишь меня у хозяина? – спрашивает она с надеждой.
– Выкупить? Зачем? – он поднимает брови. Открывает голубые жестокие глаза. Мирца вздрагивает. Щелк. И снова два человека внутри него совмещаются, и говорит один:
– Я просто тебя заберу. Так будет…
– Романтичней?
Щелк. Глаза застывшие и не выражают ничего.
– Забавней, – говорит он наконец. Голос тоже изменился. Теперь он хриплый и низкий. – Намного забавней.
* * *В жилище философа приятный полумрак. Пахнет пряностями и медом, шалфеем и какой-то едкой мазью. Я прохожу пустую комнату, откидываю занавесь. Замираю на пороге.
Я знаю этого человека.
Точно! Черный человек в остроконечной шляпе, что выступал во дворце Вара. Африканец. Фокусник.
Я оглядываюсь. Еще у него должен быть высокий помощник в сером плаще, тощий, словно фокусник его никогда не кормит…
– Господин? – Фокусник развалился на кушетке и, похоже, вставать не собирается. Комната освещена огнем светильников. Желтые отсветы ложатся на черно-лиловую кожу африканца. Я снова вспоминаю про море на закате.
– Кто ты? – спрашиваю я.
– Я?
– Я говорю: как тебя зовут? На самом деле?
Философ разминает тонкими пальцами персик. Красивое лицо – в его чертах нет ничего африканского. Если бы не темная кожа, философ бы сошел за римлянина. Или грека.
Он совсем не похож ливийцев, которых я знал, будучи младшим трибуном в африканском легионе.
– Это неважно. Мое имя плохо звучит на вашем языке. – Философ качает головой. Его темные пальцы с розовыми подушечками разрывают желтую мякоть. Брызжет сок. – Зовите меня Острофаум, господин. Этого вполне достаточно. Что-нибудь еще?
Я делаю шаг вперед.
– Луций Ветурий Келест, – говорю я. – Ну, же, вспоминай!
Молчание. Остро пахнет убитым персиком.
Скрип пола. Я поворачиваюсь – мгновением раньше, чем успеваю задуматься. Ладонь на рукояти гладия. Мое тело реагирует быстрее, чем я сам. Как настоящий боец, я даже думаю телом… Из боковой двери появляется помощник фокусника. Высокий, тощий, в том же сером плаще, лицо прикрыто капюшоном.
Помощник проходит мимо меня, словно не заметив. Неловко, ломко опускается на колени у жаровни, начинает раздувать огонь.
Я выпрямляюсь.
– Что господин желает знать? – фокусник смотрит на меня.
– Ты лечил моего брата?
– К сожалению, да, – говорит он. – Простите.
Впервые вижу врача, который извиняется не за свое умение, а за попытку помочь.
«Смотри, Кай». У меня начинает кружиться голова. В горле першит, я с трудом сглатываю. Что это за запах здесь?!
– Чем он был болен?
– Насколько я могу судить… – философ поднимает голову – белки глаз резко выделяются на фоне темной кожи, – Это финикийская болезнь. Так называл ее великий Гиппократ.
– Как?!
Я молчу. Вот оно что. Это, чрево Юпитера, многое объясняет…
Колени на мгновение слабеют, усилием воли я заставляю себя выпрямиться.
Проказа!
Финикийская болезнь, от которой человек сгнивает заживо. Теряет пальцы, руки, уши. Безносые, безглазые – эти несчастные бродят вереницами по Германии, Италии, Ливии… В Иудее, мне рассказывали, в горах есть целый город прокаженных.
Им оставляют еду и одежду. Как мертвым.
– Язвы, – говорю я хрипло. Перед глазами: тело брата, обложенное кусками льда. Бледное, закаменевшее лицо. Таким Луция привезли из далекой холодной Германии в солнечный и жаркий Рим. Я напрягаю память: – Подожди. У него же не было язв!
Философ качает головой. У него гладкое черное лицо без возраста, только между бровей залегли глубокие морщины. И над всем этим – синий шутовской колпак с блестками.
Он забавен. И страшен одновременно.
– Самое начало болезни. Две небольшие язвочки – вот здесь и вот здесь, – фокусник показывает. Я не могу оторвать взгляда от его черных рук с розовыми ладонями. Проклятье! Все время жду, что он вынет из рукава яйцо или голубя. Голубь – это птица мертвых. Переносчик душ.
Это было бы жестоко, но очень смешно.
– Что дальше? – спрашиваю я.
– Дальше? – философ спокойно поднимает взгляд. – Это вы мне скажите, легат.
– Мой брат был… настойчив?
– Настойчив? – философ усмехается. – Это мягко сказано. Ваш брат умел убеждать. И тогда появился амулет. Маленькая глиняная птичка.
Я запускаю руку в ворот туники и вытягиваю шнурок. Выкладываю амулет на ладонь.
Глиняная птичка. Она странно холодная и тяжелая – для своего размера и материала. Короткий клюв, пухлое тело.
Эту птичку словно слепил ребенок. На ее подножии выдавлен символ – который мне незнаком. Словно буква из неведомого алфавита.
– Такая?
Фокусник молчит. Впрочем, ответ мне и не требуется. Этот амулет привезли мне после смерти брата. Глиняная птичка была при нем в момент смерти.
– Откуда это? – я смотрю на фокусника в упор, не мигая.
Он молчит.
– Я хочу знать. И ты мне расскажешь.
Фокусник некоторое время медлит, затем улыбается. Это не очень веселая улыбка.
– Кажется, вы похожи на своего брата больше, чем думаете, – мягко замечает он.
– Отвечай на вопрос!
– Хорошо. Я расскажу.
* * *Что я знаю об Атлантиде? Великий материк, что навеки исчез в глубинах океана. Процветающая страна полубогов, полная чудес. А теперь оказывается, что я – один из потомков выживших. Еще и на какую-то часть бог. Сколько там капель крови атлантов в моих жилах? Смешно. Кажется, это слишком даже для моего агностицизма.
Девять сыновей Посейдона обитало в Атлантиде. Девять полубогов выбрали себе человеческих жен. Девять ветвей пошло от них. Четверть божественной крови в твоих жилах – это даже много. Девять божественных даров досталось потомкам атлантов от сыновей Посейдона. Волшебство.
Во время чудовищного землетрясения и шторма спаслись представители только пяти родов из девяти. Пять выживших. Пять магических семей. Вот так я и стал колдуном. Спасибо.
Носителем семейного дара всегда становится старший в роду. Или старшая, если это женщина. После смерти носителя его дар переходит следующему потомку. А глиняная птичка – всего лишь символ. Память о затонувшей родине. Мнемонический ключ к дару.
– Так эта птичка сделана в Атлантиде?
Фокусник качает головой.
– Нет, легат. Она была, как и многие другие, создана намного раньше Атлантиды. Хотите персик?
Я качаю головой. Нет.
– Намного раньше?
Фокусник медлит. Кажется, он знает больше, чем рассказывает.
– В чем дело? – говорю я.
– Как думаете, легат, откуда пришли дети Посейдона?
– Из океана, наверное? – и тут я понимаю, что сказал глупость. Если бы из океана – тогда что атлантам была бы та волна?
– Нет, легат. Они пришли с далеких звезд, а не из океана. Повелитель Времени… простите, один из атлантов… Однажды я видел его небесную колесницу. Корабль сделанный из чистого орихалка. Это было… невероятное зрелище.
Орихалк – небесный металл особой прочности и красоты, что ковали атланты. Так пишет Платон.
– Со звезд?
– Да.
Боги живут на небе, среди звезд? Ну, почему нет.
В этот момент я замечаю у фокусника на груди странный амулет. Словно бы крест, распятие…
Нет, глупости. Кто по доброй воле будет носить на груди знак позора и смерти?
Не забивай себе голову, Кай. Разве в этом сейчас дело?
– Откуда ты?
Фокусник смотрит на меня, взгляд спокойный. Колдун знает, что я могу с ним сделать – и не боится. Совсем.
Это мне нравится.
– Я приехал издалека, легат. Настолько издалека, что даже сам не понимаю, как здесь оказался. В своей стране я был служителем бога…
– Какого именно?
Фокусник смотрит на меня – и выражение его глаз странное. Тревожит меня.
– Видите ли, в моей стране считается, что Бог – единственный, – говорит он мягко.
Я наклоняю голову и разглядываю фокусника – с новым чувством. Действительно, в нем ощущается достоинство. Словно за спиной Острофаума стоит кто-то много больший, нежели человек.
– Ты – жрец? Тогда что случилось?
– В моей стране появился могущественный, но не очень умный правитель. Он заявил, что моя вера нарушает законы и что людям нужно вернуть старых богов. Он запретил давать детям имена согласно моей вере, а только старые, времен древних богов…
– И ты нарушил запрет?
– Совершенно верно.
– И что дальше?
Фокусник пожимает плечами. Теперь мне кажется, что ему больше лет, чем самому Августу.
– Об этом донесли правителю, меня посадили в тюрьму. Это вполне милосердно, потому что с тем же успехом мне могли отрубить руки. Или повесить вниз головой на ближайшем дереве. У нас это обычное дело… Тюрьма. Не самое приятное место. Я провел там пять лет. Пять очень долгих лет. А когда меня почему-то выпустили, я пошел домой.
– И?
Философ улыбается. Загадочно и мудро. И даже почти весело.
– И не дошел.
– Жалеешь об этом?
– Иногда.
Молчание. Философ крутит тонкими черными пальцами, разминает суставы. Достает монету и начинает перекатывать по костяшкам. Вечная работа, иначе потеряешь навыки.
В комнате клубится сладковатый дым. Поднимается над жаровней. Я морщусь. Вот откуда этот странный запах…
– Где Луций взял амулет из Атлантиды?
Это то, чего я пока не понимаю.
– Я дал ему, – глубокий звучный голос. Помощник философа поднимается во весь рост, делает шаг – ко мне. Огромная тень движется за ним – я моргаю. На мгновение я вижу, как черная тень нависает над целым миром, поглощает свет. Словно тень гигантской волны до самого неба… Я выпрямляюсь. Никто из семьи Ветуриев Келестов никогда не отступал перед угрозами… Наваждение исчезает.
Я почти испугался. Надо же.
Всего лишь игра света.
Я вглядываюсь во тьму под капюшоном. Кладу руку на рукоять меча.
– Кто ты? – спрашиваю резко. – Отвечай!
Молчание. Помощник медленно поднимает забинтованную ладонь к голове и откидывает капюшон. Я невольно отступаю на шаг. В первый момент это кажется дурацкой шуткой…
Чрево Юноны! Боги!
Что это?! Мороз пробегает у меня по коже.
Под капюшоном я вижу вытянутое серое лицо с огромным лбом и маленькой узкой челюстью, темные глаза в поллица – нечеловеческие. Без белка, только зрачки, словно глаза насекомого. Они завораживающе мерцают. Кожа серая, пористая и словно бы влажная. Чудовище. Или, может быть, бог?
Я вытягиваю гладий из ножен. Скрежет. Тусклый блеск железного клинка.
«Это мой меч. Я буду убивать им своих врагов».
Даже если эти враги – не люди.
– Приветствую тебя, Кай Ветурий Келест, – говорит серый человек. – Ты спрашивал про Атлантиду? Я могу рассказать.
Я молчу. Возможно, стоило бы сначала ударить, затем рассуждать, но…
Почему-то кажется, что железо не причинит ему вреда.
– Откуда тебе знать? – спрашиваю я.
Серый человек негромко смеется. Так, наверное, смеются боги…
Остроконечные зубы в маленьком безгубом рту. Черный, как у жирафа, язык.
…Боги, что б их, отвратительно смеются.
– Потому что перед тобой – дитя Посейдона, – говорит он. – Вы, люди, называете нас… атлантами.
– Что?!
Океан покрыл развалины великой Атлантиды. Остались только сказания и легенды…
– Меня зовут Пасселаим. Я – последний из атлантов.
Я молчу.
В воздухе кружится, вспыхивая в свете факелов, мелкая золотистая пыль.
* * *– Это все не случайно, – говорит Пасселаим. – Случайностей не бывает, Кай Ветурий Келест. Любая случайность – это результат выбора того или иного варианта.
Я смотрю на него, не мигая. Вдруг он исчезнет? Испарится, как туман.
– В твоих жилах течет кровь Атлантиды, – Пасселаим серьезен. – Дар крови, он разный, проявляется по-разному. У Посейдона было девять детей… Девять Повелителей. Девять родовых линий, девять талантов. Роду Геркулеса досталась чудовищная сила, роду Кассандры – предвидение будущего. Это мои потомки, недаром я – Повелитель Времени. Твоей семье повезло меньше… или больше. Твой талант…
– Возвращает мертвых, – говорю я хрипло.
Серый человек улыбается – словно я маленький ребенок, который случайно сделал что-то правильно. Смешно.
– Почти так. Но только на короткое время.
Я представляю германца Стира – чудовище, отрывающее руки гладиаторам. Песок арены. Вопли толпы. Глиняная фигурка быка на широкой ладони безумца, он мажет ее кровью убитых…
– У какой семьи символ – бык? – спрашиваю я.
– Бык? – похоже, мне удалось застать Пасселаима врасплох. – Ты видел человека с амулетом быка? Где?! Когда?
– Это не ответ.
Пасселаим медлит, я чувствую его раздражение. Но потом все же отвечает:
– Когда-то этот амулет был у Геракла… Геркулеса.
Безумие германца Стира. Безумие Геракла. Вот в чем дело.
– Силу и, возможно, безумие?
Серый человек смотрит на меня. Поднимает брови.
– Что ж… Правильная мысль, Кай Ветурий Келест. У каждого магического таланта есть то, что делает его не таким уж желанным приобретением.
– Проклятье?
– Скорее, побочное действие. Иначе пользоваться волшебством было бы слишком легко и приятно.
Не бывает дара богов без подвоха. Дар несет с собой и проклятье.
– Зачем вам это?
– Я хочу вернуть свою родину, – говорит Пасселаим. – Нашу родину.
– Атлантиду?
Пауза. На мгновение мне показалось, что по лицу последнего атланта скользнула усмешка. Огромные глаза блеснули.
– Да… Атлантиду.
Он продолжает:
– Но для этого мне нужен человек. Особенный. Человек, наделенный кровью Атлантиды… и ее магией. Можешь называть его героем. Или мессией. Это неважно. Главное, что он избран объединить весь обитаемый мир, всю Ойкумену под своей рукой… И повести род людей к счастью и изобилию. Мы построим на земле новую Атлантиду – раз старая лежит под толщей океана.
До меня нескоро, но все же доходит.
– Мой брат?! Луций? Он был избранным?!
Пасселаим качает огромной головой.
– Твой брат подавал большие надежды. Жаль, что он так распорядился своим даром…