Сибирский аллюр
- -
- 100%
- +
«Она жива, – обрадовался староста, но тут же снова сник. – Пока еще жива. Сейчас они повесят ее, и я должен буду смотреть на ее казнь и ничем не смогу помешать. Она умрет как истинная Лупина. Господь благословит тебя, дочка. Прими ее, господи…»
Он все лежал в траве, глядя на казаков и уже смирившись с тем, что сейчас Марьяну вздернут на старой вишне. А та ввязалась в какой-то спор с атаманом ватаги.
«Совсем девка с ума сошла, – подумал Лупин. – Господь всемогущий, пожар ей никак все мозги высушил. Ей лошадь дали, так беги, скройся, ан нет, назад дура-девка воротилась, к казакам! Несчастный отец!»
Лупин замер. Не было у него никакой возможности подползти поближе к дочери. Чуть позже она улеглась спать между казаками, а он лежал в тени, мучаясь неимоверно и теряясь в догадках, что же происходит с Марьянкой.
Только поутру, когда все казаки крепко спали, Лупин пробрался в уничтоженное Новое Опочково и бросился в церковь.
Здесь у алтаря храпел чужой поп в казацких портках и сапогах, в церкви жутко смердело водкой и перегаром. Местный служитель Божий в священном ужасе сидел, забившись в угол, и затравленно глядел перед собой. Увидев Лупина, он машинально вскинул руку и благословил его.
– Отче, я не знаю, что делать? – прошептал Лупин, пугливо поглядывая на казачьего попа.
– Я тоже, – отозвался священник. – Небеса вопиют в отчаянии. Порядок небесный нарушился, – он кивнул в сторону храпевшего «коллеги» и удрученно помотал головой.
– Бог – он далеко, – хмыкнул Лупин, – а вот дочка моя, Марьяшка, близко. Пока. Кажется, казаки хотят увести ее с собой.
– Бог с ней, – священник устало прикрыл глаза.
– Было б лучше, если бы я был рядом с ней, – прошептал Лупин. – Что ж бога-то присмотром за Марьянкой утруждать. Поскачу-ка я вслед за ватагой этой шальной и Марьянкой. И где-нибудь, когда-нибудь и как-нибудь уж освобожу ее из плена. Вот только не знаю, сколько времени мне на то понадобится. Вы Новое Опочково и без меня поднимите.
– Уж это-то я тебе обещаю, Александр Григорьевич, – торжественно поклялся поп.
– Тогда благослови меня, отче, – Лупин склонился перед священником, и пока пьяный казачий поп храпел, как стадо быков, пуская поминутно ветры, местный служитель божий торопливо пробормотал над головой Лупина слова молитвы и трижды перекрестил его.
На рассвете казачья ватага снялась с места и отправилась дальше. Теперь в отряде было уже пятьсот сорок один человек.
Мужики, бабы с детьми и старики украдкой наблюдали за их уходом с высокого волжского берега. После ватаги ничего не осталось, там, где казак пройдет, простому мужику делать нечего. Разве что молиться.
Вот жители Нового Опочкова и крестились истово, благодаря Бога за то, что обошлись с ними по-христиански, совсем еще по-доброму.
Когда казачья ватага исчезла в клубах пыли, от церкви отъехал еще один одинокий всадник. В дверях церквушки стоял священник, вскинув руку в прощальном жесте. Рука была пуста, потому что крест прихватил с собой его бродячий сотоварищ во Христе.
«Доченька моя, ты все, что у меня сохранилось в этом мире, – размышлял Лупин, вглядываясь в облако пыли на горизонте. – Лукерья-то моя, как отдала Богу душу два года назад, так и все, а теперь вот и изба погорела… Мир теперь в дочурке моей, моей Марьянке, заключен. Да я за ней хоть на край света пойду…»
Легко было сказать, но вот беда, скакать-то тяжеловато! Казаки шли споро, и Александр Григорьевич с трудом поспевал за ними.
Кроме того, поп смог дать ему одра, едва ноги передвигавшего от старости. Все остальные коняги из Нового Опочкова разбежались во время пожара, и крестьянам еще долго после ухода ермаковской банды придется отлавливать их.
Мерин, на котором сейчас ехал Лупин, не очень-то вообще хотел выходить из стойла.
– Вот ведь нашел защиту в доме Божьем, – вздохнул поп, поглаживая одра по гриве. – Потому и уходить не хочет. И хотя ведь наверняка ничего не знает о святом причастии. Господь всемогущ…
Легче от этого Лупину не было. Уже дважды он терял казаков из виду. Впрочем, это не мешало ему находить верную дорогу. Вытоптанная степь или погоревшие деревеньки, до которых добирался Лупин, были отличными путевыми указателями.
– Чего ж вы воете-то, дуралеи? – всякий раз возмущался Лупин, слушая жалобные причитания баб и поглядывая на мужиков, в бессильном гневе потрясавших кулаками. – Вас всего лишь ограбили, ну и бока помяли немножко. У нас они так вообще все сельцо пожгли, дочку мою Марьянку с собой угнали! Братушки, мне бы конягу новую! Вы только гляньте на этого одра! Он же на каждом шагу на все четыре спотыкается, а когда я понукать начинаю, так он глаза, что человек, закатывает и дрожать принимается. Разве ж можно на такой волчьей сыти казаков преследовать? Дайте ж мне коника доброго, братушки!
Но только через несколько дней пути Лупину удалось выпросить у мужиков мерина, не отличавшегося особыми лошадиными статями, но бывшего крупной, костлявой животиной, да еще и выносливой в придачу. Новоопочковскому старосте пришлось-таки раскошелиться и выложить за конягу несколько полновесных рубликов.
И погоня пошла веселее. Лупин почти нагнал казачью ватагу, теперь он вновь видел на горизонте жутковатое облако пыли, словно наказание Господне, нависшее над землей.
На четвертый день пути Лупин отважился подъехать поближе: теперь он отчетливо различал казаков, греющихся у походных костров. Он привязал конька к дереву в маленькой березовой рощице, дождался наступления темноты и проскользнул в становище ватаги. Казаки вели себя как обычно во время их военных вылазок. Спали подле не распряженных лошадей. Все всегда были готовы к внезапному нападению и схватке.
Почти три недели прошло с тех самых пор, как покинули они Благодорное, и до сих пор они так и не натолкнулись на царевых оружных людей, что могли бы поднять тревогу. Повсюду только вой народный стоял. Воевода Саратовский, впрочем, грозился послать войска вслед казачьей ватаге, но только ведь грозился. Услышав же разговоры о том, что Ермак со своей дикой шайкой держит путь к Строгановым, чтобы послужить купчинам, и вообще притих.
– Затаиться надобно, поосторожнее с ними, – сказал воевода служилым людям. – Народец у нас дикий, небось сами себя и пожгли, и снасильничали. К тому же мы прекрасно знаем, кто такие эти Строгановы! Может, они по приказу тайному государеву действуют! Не-а, лучше будет пока глаза да уши на запор закрыть…
Вот какие разговоры уже велись! А ведь сам Ермак ведать не ведал, кто такие Строгановы. Для него поход в Мангазею был в первую очередь обычной казачьей вылазкой, во время которой рано или поздно, а придется столкнуться с государевыми стрельцами. И вот тогда начнется настоящая потеха: с убитыми в седле, что любой почтет за честь, с повешенными на придорожных деревьях, что любой казак счел бы обычным «профессиональным риском». Так или иначе, а многим с жизнью попрощаться придется.
Ермак и ватага жили по законам военного времени всегда и везде: конь и человек – вместе, караулы по кругу, конные разъезды в округе! Еще ни разу никто не смог застать атамана врасплох.
И Лупин сразу же почувствовал это. Иногда ему чуть ли не червем дождевым оборачиваться приходилось, в землю зарываясь. Повсюду были казаки, а пару раз конный патруль проехал так близко от Лупина, что, протяни он руку, мог бы до хвоста лошадиного дотянуться.
«Марьянка жива пока, – думал несчастный отец. – Ее не бросили в деревеньках, в придорожной канаве не лежало ее мертвое тело. Значит, она все еще жива в ватаге – в мужичьей одежонке! Тьфу, прости Господи! Хорошая в общем-то, но такая опасная идея… Что она будет делать, когда казаки реку какую вброд переходить вздумают и раздеваться начнут? И почему она не пытается сбежать? В любой бы деревеньке могла затаиться…»
Загадка на загадке, загадкой погоняет! Лупин лежал, зарывшись в землю, и наблюдал за казачьим лагерем. Он все пытался найти в этой толпе свою дочурку Марьянку, но безрезультатно. «Ну, ладно, я хотя бы неподалеку от нее побуду, – подумал он почти счастливо. – И если мир состоит не только из лихих людей и казаков, я ее вызволю!»
Глава четвертая
В ПОХОДЕ К ВЛАДЫКАМ КАМСКИМ
Вот этого-то Иван Матвеевич Машков и боялся больше всего: раз по десять на дню он на чем свет клял себя за то, что повстречал Марьянку. За это время в их отношениях ничего не изменилось. Разве что…
Разве что на сердце Машкова день ото дня становилось все муторнее и тяжелее, когда глядел он на девушку. А видеть ее приходилось все время, поневоле, ехала-то девка конь о конь рядом с ним. Ермак просто подарил «пацана» казаку, Марьянка была боевой добычей и вместе с тем чем-то из захваченного на саблю, что использовать было никак нельзя.
Только Машков замечал ее красивую небольшую грудь, когда ветер из озорства облипал рубаху вокруг тела девушки; только он знал, как действительно выглядят ее золотые волосы, когда они были длинными и шелковой пеленой накрывали ее лицо. Только он видел ее стройные ноги, спрятанные сейчас в грубых сапожищах. И когда Машков думал обо всем этом, таком недоступно-близком, то начинал тяжело вздыхать и печально глазеть по сторонам.
По ночам все так же Марьянка спала с ножом наготове. И в один из вечерних привалов Машков не выдержал:
– Хватит дурить-то! Понял я все уже, понял!
– О том, что понял, и позабыть можно, Иван Матвеевич.
– Да клянусь я тебе, всеми святыми клянусь…
– А что, у казаков и святые есть? – насмешливо спросила девушка. – Да ваш поп молится и грабит одновременно. Лучше уж я с ножичком в обнимку спать буду, братец.
И вновь Машков вздыхал, долго лежал без сна подле девушки, укрывавшейся пропахшей конским потом попоной, и сердце казака болезненно сжималось.
Марьянка постоянно унижала его, и он забывал о своей казачьей чести, – спасибо Господу Богу, хоть никто этого не видел. В подобные этому часы Машков начинал проклинать сельцо на Волге с таким поганеньким названием Новое Опочково. Туда он въехал вольным казаком, а из-под горящих обломков выполз незнамо кем, растютей, которым командует девчонка. Во какое превращение – почти на глазах у ничего не подозревающего Ермака!
Вообще-то, Ермак Тимофеевич тоже востер! За огольцом «Борькой», Степановым сыном, приглядывал внимательно, признавая за селянином большие способности, и как-то раз даже сказал сердитому Машкову:
– Вань, а малец-то и в самом деле скачет, как чертеняка! А уж верткий!
– Вот именно, что верткий, Ермак, – отозвался Машков, раздумывая совсем об ином.
– И умен! – продолжил Ермак.
– Ага, а еще смел до дури!
– И послушен!
«Это как сказать», – хмыкнул про себя Машков, согласно кивая головой. Как-то не вяжется послушание с ножом по ночам…
– Коли сможет с нами поход до Строгановых выдержать, – продолжал Ермак, – да когда мы ватагу соберем Мангазею завоевывать, из него неплохой посыльный получится. А ты как думаешь, а, Ваня?
– Поживем – увидим, Ермак, – осторожно отозвался Машков. – Хрен его знает, может, из этого орла воробей ощипанный выйдет.
– Иногда Борька мне девку красную напоминает, – задумчиво пробормотал Ермак. У Машкова сердце захолонулось от ужаса. И дрожь с мурашками по спине прошла.
– Он… девку? Ха! – хрипло и натужно рассмеялся Иван.
– Я ж сказал, иногда только! – помотал головой Ермак. – Но когда он на коне сидит… Просто он пока еще совсем юнец незрелый, Ваня. Словно его только что от мамкиной титьки отняли. Но года через два настоящим мужиком станет, таким как раз, какие нам и надобны.
– Если ему в том черт поможет, тогда – да, может быть, – вздохнул Машков. Сегодня его не в меру тянуло пофилософствовать. – Поживем – увидим…
Через два года ей уже восемнадцать будет. Да что такое два года для русского человека?! У кого есть время, может с ним вольготно обходиться, как бояре со своей казной. И если так рассуждать, всяк казак – такой бо-о-гатый человек получается…
К счастью, подобные разговоры с Ермаком были большой редкостью. Здорово они играли Машкову на нервы. Постоянное беспокойство за Марьяну, а вдруг откроется, что «Борька» – девка, буквально разрушало Ивана.
– Ничего не поделаешь, – сказал он Марьянке на девятый день их похода. – Я должен потчевать тебя тычками и затрещинами у других на виду. Такова уж казацкая наука.
– Не дергайся, Иван свет Матвеевич, – спокойно отозвалась Марьяна. – Если это ради моей же безопасности…
– Но я не могу! – простонал Машков. – Если я тебя хоть раз толком ударю, то все кости переломаю.
– А ты понежнее не можешь?
– Не пробовал. Но в любом случае синяки-то останутся.
– Ну, если ничего не поделаешь, – вздохнула девушка, глядя на него бездонными голубыми глазами.
Машков вмиг почувствовал себя преотвратно! Вон ведь она как с ним разговаривает! Что поглаживает тебя и пощечину дает одновременно! А этот взгляд… В таких глазищах утонуть можно. Ну, и как прикажете терпеть все это два года-то?
Он пошел к попу, полаялся с ним для приличия, выплескивая в пустой брани все то, что накопилось на сердце за последнее время.
– Спасибо, – сказал Иван потом и повернулся прочь, собираясь уходить. – Теперь и жить можно.
Казачий пастырь Вакула Васильевич Кулаков ухватил Машкова за руку и постучал кулаком по лбу.
– У тебя что, совсем с головой не в порядке, Ваняша?
– Да нет же, отче, – скрипнул зубами Машков. – Просто то, что в нутре засело, вам, попам, не понять…
Взлетали искры весело горевших костров, благостное их тепло перекрывало холод свежей июньской ночи, лошади шумно фыркали, казаки во сне по-домашнему мирно похрапывали.
– Почему ты не убегаешь? – внезапно Машков заинтересованно глянул на Марьянку. Все эти дни мысль о ее возможном побеге занимала его. Возможностей-то сбежать было хоть отбавляй. Вот, например, вчера, когда они мчались по маленькому городку Чугуновску. Никто ведь тогда за «пареньком Борькой» не присматривал. Так нет же! «Он» словно приклеился к Машкову и, кажется, даже визжал по-казачьи, да еще так, что кровь стыла в жилах.
– У меня предназначение перед Богом, – серьезно отозвалась Марьянка, закутываясь в попону.
– Предназначение? Ого-го! И какое же, позволь узнать?
– Сделать из одного висельника Ивана, Матвеева сына, нормального человека.
– Это чего ж ты хочешь содеять-то? – в ужасе спросил он. – Убить меня собралась, да? А, Марьянка? – Машков жутко скрипнул зубами. – За кого ты меня принимаешь, черт бы тебя…
– В душе ты ж человек неплохой, Машков.
– Ну, когда дьявол хвост спрячет, он тоже ничего выглядит.
– Я ведь не о том говорю, Иван! Ты как будто на две половинки саблей рассечен, и ничем эти половинки не склеить.
– Чем же это плохо? – обиженно поинтересовался Машков.
– Не понимаешь ты…
– А ты зато понимаешь, да?
– Да!
Он глянул на нее, увидел под попоной очертания кинжала, лежавшего на теле девушки, и повернулся к Марьянке спиной.
«Гнать ее надо, гнать, – мрачно подумал он. – Или мне действительно придется ударить ее – в полном соответствии с добрыми старыми традициями: а ну, глазья-то опусти, баба! Э-э, да чего там, я ее просто забью насмерть…»
Грели его, согревали подобные мысли, согревали уж тем, что он прекрасно знал – никогда так не поступит.
Ночью, поняв, что не сможет заснуть, Машков вновь отправился к пастырю их казачьих бродячих душ. Батюшка по обыкновению изрядно уже принял и с блаженным видом начищал добытые, вернее, «подаренные» сотоварищами по божьему цеху, священные для него вещицы. Завтра будет воскресный день… Надо бы молебен отслужить, а потом и в путь-дорожку пускаться можно.
– Иди-ка ты отсюда прочь, Ваняша! – заявил поп, отмахиваясь от казака распятием. – Знаю я все матюки твои, выучил уже! Меня этими богохульными словесами не проймешь!
– Я за советом, отче! – Машков казался столь смиренным, что отец Вакула с любопытством покосился на него.
– Слушаю, сын мой…
– Скажи, отче, неужто я и в самом деле из двух половинок состою, склеенных хуже некуда?
Казачий пастырь Вакула Васильевич поначалу уставился на Машкова почти в священном ужасе. А затем припомнил, что с начала похода Иван больно уж сильно изменился. Словно выпекало ему что-то мозги из головы.
– Каким клеем склеен, вот что важно, – по-отечески утешил Машкова поп. – Только это и важно, сын мой, в общем-то…
– А разве не важно, что из половинок-то?
– Ну, ежели бы ты был, предположим, лавкою, наспех склеенной, тогда беда. А так – жить можно.
– Я ж тебе не лавка, отче…
– И слава богу! – отмахнулся от Машкова поп Вакула, и Иван ушел к своему костру ничуть не успокоенный.
Марьянка крепко спала. Машков осторожно присел над ней на корточки, с любовью глядя на девушку. Губы ее были слегка приоткрыты. «Какая ж она красивая, – подумал Иван. – Какая нежная! Черт побери, завтра мне опять придется орать на нее…»
У камской излучины рядом с Челнами Лупину наконец-то удалось повидаться с дочерью. И не только повидаться, но и перекинуться парой слов!
Их встреча произошла 14 июня 1579 года, и если бы у Лупина был календарь, он бы точно обвел эту дату красным цветом, а то и своей собственной кровью. В этот день он готов был плакать от счастья, и даже чертова ватага казалась ему сегодня чудом господним. Казаки стали лагерем у Камы. Ермак и его сотники совещались уже несколько часов. Впервые они поняли, кто такие Строгановы. Все, что до сих пор рассказывали о купцах посыльные, звучало слишком уж фантастично, чтобы взять вот так сразу и запросто поверить. Но теперь казаки слышали также разговоры местных селян, а уж тем Строгановы были отлично известны. Кто ж на Каме-реке, кто ж во всей Пермской земле не знал, кто такие Строгановы?
Царь – далеко, Бог – высоко, а Строгановы – повсюду… Это была та самая мудрость, с которой приходилось жить, и жить в общем-то неплохо. Удмурты и башкиры, населявшие эти земли, сначала пробовали сопротивляться, когда еще дед, Аника Строганов, землю сию от царя в подарок получил. Подарок, который сделать легко, ведь землица-то царю Ивану и не принадлежала вовсе. Она царевой только тогда стала, когда Аника Строганов на Каме утвердился и всем поведал, что великий Белый Царь из далекой Москвы отныне берет под свою опеку и защиту всех тамошних людей. А опекать, мол, от имени государства он, Аника, будет. И начал Строганов земли и леса ворошить. Он заключал сделки с жителями, не умевшими ни читать, ни писать. В грамотах же тех договорных значилось, что Пермская земля и все, что расположено по левому и правому берегам Камы, отныне принадлежит Москве, и на то у Строгановых все права имеются.
Сначала люди опешили от подобной наглости, а потом и за оружие хвататься начали. Но Аника Строганов был не тем человеком, который берет земли лишь с мечом в руках. Он предпочитал мирное улаживание вооруженному кровопролитию: Аника пригласил к себе князьков местных племен, показал им новые свои хоромы, выстроенные по московскому образцу. Под впечатлением от роскоши и обещаний, дескать, и вы так скоро жить будете, князьки приняли подарки, а затем сказали своим людям, что со Строгановыми тягаться не стоит. Себе дороже.
В принципе, «под Строгановыми» жилось неплохо, головы у них были светлые. Они и кремль отстроили, в котором можно было укрыться от набегов лихого люда; у них и отряд воинский имелся; за меха, зверье и рыбу купцы давали неплохую цену. По управляющим Строгановых можно было как по луне и солнцу сверяться: появлялись они всегда ровно в срок. А что это значит при русском бездорожье, понимал всякий, кто живет на этой земле и знает вреднейший норов местной природы.
То же самое было заведено и при Симеоне Строганове с Никитой и Максимом, все были довольны. Да хранит Господь купчин…
– Сказка, да и только, – заметил Ермак, держа совет со своими сотниками. Теперь он подсобрал информацию, и рассказы трех посыльных казались ему очень даже скромненькими. Русь-матушка никогда не обеднеет чудесами, да жутью. – Не иначе, братцы, как попали мы в землю с молочными реками и кисельными берегами. Только молочко здесь из соболей течет, а кисель – из золота!
– Аллилуйя! – перекрестился пастырь душ казачьих. Ермак презрительно покосился на него.
– Да нет, не аллилуйя! Здесь все по-иному, братцы! Больше никаких набегов, никакого самоуправства, с бабами не баловать. Нас позвали в эту землю, чтобы для царя ее воевать, да защищать от князьков всяких нехристей и басурман. Мы здесь по святому делу! Так и ведите себя, как люди ведут, а не как черти копытные!
– Жуть-то какая, а, Ермак, – поежился священник. – Как люди себя вести. Да по сравнению с казаком сам черт твой защитником земель монастырских покажется!
– Ну, так ведите себя, как… как… С сегодняшнего дня мы тут на службе государевой!
– А надолго? – прозвучал робкий вопрос совсем нерадостного Кольца.
Ермак озадаченно почесал голову.
– Мужички говорят, дней через десять увидим мы этого Симеона Строганова.
– А селения, что по дороге?
– Неприкосновенны! Это – приказ!
Казачьи сотники горестно молчали. Ермак приказал, ладно, чего уж там. А что будет, если казаки из повиновения выйдут? С «лыцарей» – оно еще как станется!
– А потом? – снова спросил Кольцо у Ермака.
– А потом посмотрим. Я со Строгановыми этими поговорю, чего нам можно, а чего нельзя. Одно у них точно не получится, зуб даю: псов цепных из нас сделать не выйдет! – Ермак поднялся с травы, размял затекшие ноги. Глаза его опасно блеснули. – Да, братцы вы мои, мы еще самым славным казачеством на Руси станем! – выкрикнул он. – И никогда уж более царь тогда не скажет, что «лыцари» – все разбойный люд да убивцы!
Исторический момент. А вдруг из мечты реальность родится?..
Пока атаман совещался со своими сотниками, другие ватажники разбивали лагерь, по десять человек спускались к реке, чтобы набрать воды в кожаные бурдюки. Другой отряд погнал лошадей на водопой. Среди отрядных была и Марьянка.
Лупину на сей раз повезло. Он смешался с толпой удмуртов, надвинул шапчонку поглубже на глаза и принялся следить за казаками. Картина того стоила: почти шесть сотен лошадей. Лошадей, что не знают усталости, таких же лихих, как и их владельцы.
Александр Григорьевич сразу же заметил Марьянку. Она ехала последней. Теперь на ней была более справная одежонка, по-прежнему чуть великоватая, но все же… На поясе висел кинжал, а когда девушка взмахивала плеткой с криком: «Гой! Гой!», то ничем не отличалась от остальных ватажников.
«Ай да девка, – подумал Лупин. Он был доволен, да что там, горд он был. – Выжила! Умная девка, ничего не скажешь! Но скоро тебе не придется в прятки со смертью играть… Домой отправимся».
Он осторожно начал спускаться на берег, чуть в стороне от казачьего отряда, а затем замер у Камы. Марьянка завела коня в воду. Фырканье, ржанье, плеск, шум стоял просто сумасшедший. Шесть сотен лошадей способны поднять адскую просто шумиху…
И все-таки Лупин попытался, может, услышит Марьянка посвист, какой был принят только у них в Новом Опочкове! Хотя не у каждого и в их сельце посвист такой получался. Разве что у попа. Он однажды у себя в ризнице упражнялся, упражнялся, а потом как свистнет, что старушка, божий одуванчик, в церкви в тот момент молившаяся, от страха без памяти на пол рухнула. Думала, святые над ней посмеиваются…
Лупин свистнул, и то ли чудо произошло, то ли ветер помог свист до дочери донести, но Марьянка вздрогнула и стала беспокойно озираться по сторонам, а потом увидела на берегу странного мужичка.
Лупин подмигнул заговорщицки и стянул с головы шапчонку, встряхнув спутанными седыми волосами.
Он видел, как побледнела Марьянка, как прижала к сердцу худенькую свою ручонку, как она воровато огляделась по сторонам, а затем начала медленно пробираться к берегу.
Метра за два не доезжая до Лупина, девушка спешилась.
Александр Григорьевич судорожно вздохнул. «Господи, боженька ты мой, – взмолился он, – хоть бы сердце от радости не разорвалось! Пусть поколотится еще немножко, хотя бы часок. Марьянка, дочушка!» Его словно льдом всего сковало, он просто стоял и жалобно смотрел на Марьянку, на ее нежное личико. Оно-то как раз и плыло перед глазами, словно в тумане. «Как же я долго до нее добирался, Господи, – думал Лупин. – Как же долго… и вот теперь точно помру. Сто раз надеялся на встречу, а сейчас упаду, как коняга загнанная. Марьянушка, доченька!»
– Папенька… – прошептала она. Она не могла обнять его прилюдно, не могла, ведь она же казак.
– Сердечко мое… – вяло шевельнул губами Лупин. И два эти слова разогнали клочья тумана перед глазами, теперь он ясно видел перед собой Марьянку, вновь оживал. Чудо за чудом! – Доченька! Ты прям казак сущий…
– Господи, откуда же ты взялся, папенька?
– А я все время ехал за тобой, все это время, – пробормотал Лупин. – Я все время был рядом, Марьянушка. Ты никогда не была одна. Твой папенька все время был поблизости, – он все еще не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и кто б глянул на них со стороны, мог подумать, что это казачий паренек изловил старика и зачем-то строго его допрашивает. Машков все еще совещался с Ермаком, а других ватажников мало интересовал мальчишка, они были заняты лошадьми.