Кровь викинга… И на камнях растут деревья
- -
- 100%
- +
Кто такой Скиф? Это умерший раб, Кукшин предшественник. Скиф – это, собственно, не имя, его так называли потому, что он происходил из скифских племён. Родом он был откуда-то с севера и рассказывал, будто у них там чуть ли не полгода лежит снег.
Антиох говорит, что Скиф обликом был похож на Кукшу – такой же светловолосый и светлоглазый. Кто знает, может быть, Кукша и Скиф – одного роду-племени. Скиф, подобно Кукше, попал в рабство совсем молодым. Он рассказывал, что люди у него на родине, даже одного языка, часто нападают друг на друга ради добычи, особенно ради пленных, которых продают потом купцам-работорговцам. Купцы же везут пленных на продажу к сарацинам или христианам. В один из таких набегов Скифа взяли в плен, и он попал в рабство в Царьград.
Сначала Скиф сильно тосковал по родине, даже отказался принять Святое Крещение, надеясь, что его боги, если он будет им верен, вызволят его из неволи. Годы шли, а Скиф всё оставался рабом, видно, власть его богов не простиралась на Царьград. Со временем Скиф забыл и имена этих богов, и своё собственное имя, и родной язык.
– И ты забудешь, – говорит Антиох Кукше.
Антиох улыбается, но большие чёрные глаза его остаются печальными. Он часто улыбается: приветливо Кукше, подобострастно Димитрию.
– В конце концов, – продолжает Антиох, – Скиф перестал мечтать о возвращении на родину. Умер он возле котла с растопленным салом. Выронил черпак, ткнулся носом в пол и умер. И мы с тобой так умрём.
Антиох уверен, что тех, кто обездолен на этом свете, на том – ждёт вечное блаженство. Как же иначе? Ведь не может же Бог допустить такой несправедливости, чтобы человеку и при жизни страдать и после смерти мучиться! Сын Божий сказал: те, что на этом свете были последними, на том станут первыми. В праздники Антиох ходит в церковь и возвращается просветлённый, будто уже побывал на том свете. Кукше тоже хочется в церковь, но он язычник.
Разговорчивый Антиох охотно рассказывает всё, что знает сам, и Кукша узнаёт от старика много нового. Оказывается, Сын Божий, Иисус Христос, Чью слабость высмеивали викинги, был распят на кресте вовсе не из-за слабости, а нарочно принёс Себя в жертву, чтобы умилостивить Бога-Отца, перед Которым люди тяжко провинились. Они так сильно оскорбили Его, что их невозможно было простить без очень большой жертвы. Прежде люди всегда отдавали Богу лучших быков и баранов, но это были слишком пустяковые жертвы для искупления их грехов. Поэтому Сын Божий и принёс в жертву Отцу самое дорогое для Него – Себя.
Кукша не уверен, что люди стоят такой жертвы, однако ему по сердцу великодушный Сын Божий, добровольно пошедший на муку. Мужества у Него, оказывается, ничуть не меньше, чем у самого доблестного викинга, только оно у Него другое. И ещё Кукше нравится, что Христос учил богатых быть добрыми к бедным, а сильных – милостивыми к слабым. Кукше кажется, что он и сам всегда так думал, только не мог сказать этого словами. Правда, ему трудно понять, почему он должен подставить левую щёку, если его ударят по правой. Он привык думать, что на удар всегда следует отвечать ударом.
Коли в Царьграде любой человек, даже раб, как говорит Антиох, может принять Святое Крещение, Кукша хотел бы это сделать, и как можно скорее. Несомненно, здешний Бог могущественнее его родных богов, раз Ему поклоняется столько народу.
Может быть, этот Бог, который столь добр и могуществен, поможет Кукше вернуться на родину! Кукша день и ночь будет молить Его об этом и станет всегда поступать так, как Он велит! Даже научится подставлять левую щёку… Ясно, что Скиф зря отказался от крещения, Кукша не повторит его ошибки!
Но здесь, в Царьграде, дело обстоит иначе, чем в стране франков, где император крестил викингов, как только они его об этом просили, здесь к крещению нужно долго готовиться, знакомясь с христианским учением. Такая подготовка называется оглашением и длится не менее двух лет.
Кукше, поскольку он раб, надо обратиться со своим делом к хозяину. Нет, Кукша может не бояться отказа – это единственное, в чём не отказывают даже рабу.
Глава четвёртая. Столкновение с Димитрием
По соседству с лавкой Кириака находится мастерская, где делают восковые свечи. Оттуда доносится благоухание воска, и Кукше чудится, будто он в родных Домовичах после сбора лесного мёда. Погрузившись в воспоминания, он не замечает, что на него смотрит Димитрий. Наёмник уже давно обнаружил у Немого странную черту – иногда Немой работает, явно не сознавая этого. По выражению его лица видно, что он где-то за тридевять земель отсюда, а здесь только его руки, выполняющие привычную работу. До сих пор руки не подводили раба, но вечно так продолжаться не может, когда-нибудь он обязательно допустит оплошность. Особенно если этому помочь. Димитрий наливает в макальню чрезмерно остывшего сала и замирает в ожидании.
Да, Кукша сейчас не здесь, он за околицей родной деревни у костра, сложенного из ольховых и берёзовых дров, он помогает бортникам, добытчикам лесного мёда, среди которых и его отец. Бортники сваливают в котёл опорожнённые соты, растапливают их и выливают воск в особые низкие посудины. Когда он остывает, его выколачивают из посудин, и получаются круги воска, за которые хорошо платят заезжие купцы. Надо заботиться, чтобы воск в котёл попадал чистый и не пригорал – пригоревший стоит в несколько раз дешевле.
Кукша не замечает, что за ним внимательно следит Димитрий, не замечает, что сало в макальне слишком холодное и пристаёт к свечам комками. Он спокойно окунает свечи в макальню и вешает их на подставки, батожок за батожком.
В Домовичах никто никогда не спрашивал купцов, куда поедет домовичский воск. Кому какое дело? А здесь в мастерской, изготовляющей восковые свечи, Кукша часто видит точно такие же круги, как те, что отливают в Домовичах. Кто знает, может быть, они оттуда и привезены?
На подставках всё больше неровных свечей. Димитрий напрягается, как кошка, выслеживающая мышь. Близок час его торжества! Проклятый раб заплатит ему за всё!
Кукша меж тем начинает обрезать готовые свечи о горячий лист меди. Запах воска будит тоску о доме и мысли о побеге. Но куда бежать? Ведь он даже не знает, в какой стороне его родина. Судя по царьградскому солнцу, можно догадываться, что она лежит на север от Царьграда. Впрочем, даже если бы он и знал туда дорогу, всё равно у него ничего не вышло бы, ведь, как говорит Антиох, на всех дорогах полно стражников. Нет, о побеге нечего и думать. Недаром его здесь никто не стережёт.
– Где были твои глаза, скотина? – вдруг слышит Кукша. Голос Димитрия исполнен негодования. Как же, ведь на подставке полно некрасивых свечей, за которые хозяин его не похвалит!
От неожиданности Кукша вздрагивает, батожок, покрытый застывшим салом, выскальзывает у него из рук, свечи падают на горячую медь и мгновенно оплавляются почти наполовину. Кукша проворно поднимает обронённый батожок, но поздно – полтора десятка свечей пропали.
Димитрий тут как тут. Он вырывает у Кукши из рук батожок, переводит гневный взгляд с испорченных свечей на Кукшу. Его душит праведный гнев, он размахивается и бьёт Кукшу по лицу связкой горячих оплавленных свечей. Кукша не успевает защититься, удар обжигает ему щёку, правда левую, а не правую.
Но, наверно, всё равно – теперь он должен подставить Димитрию другую щёку. Однако на это он ещё не способен, он готов сделать многое из того, что велит распятый Бог, только не это. Наверно, сейчас он навсегда лишится Его помощи, и не видать ему родины, как своих ушей. Что поделаешь, значит, не судьба!
Кукша выхватывает из котла с салом медный черпак на длинной деревянной ручке. Димитрий испуганно следит за его действиями. Кукше плевать, что перед ним, рабом, свободный, полноправный гражданин Византийской империи. Хоть бы это был хозяин Кириак или даже сам царь, всё равно он получил бы своё! Димитрий закрывает голову, и удар приходится на руки. Но удар столь силен, что Димитрий со стоном валится наземь.
Кукше неизвестно, что делают в Царьграде с рабами, поднявшими руку на свободного. Антиох ему про это никогда не рассказывал. Но если бы Кукша взглянул сейчас на Антиоха, он увидел бы ужас в глазах старого раба, увидел бы, что Антиоха бьёт дрожь, что старик пытается что-то сказать и не может.
По всему этому Кукша мог бы заключить, что ему нечего ждать пощады. Однако он ничего не видит. Ноздри у него раздуваются, как у загнанного коня. Пощады он, впрочем, и не ждёт. Помешкав мгновение, он швыряет черпак и бросается на улицу в пёструю шумную толпу.
Глава пятая. Рябой
Уже много дней Кукша бродит по городу, не решаясь ни с кем заговорить и не отвечая, если к нему обращаются. Ночует он то в нише какого-нибудь здания, то в углу крытого портика вместе с городскими оборванцами или бродячими псами, которые увеличивают собой несметные толпы царьградских нищих. Он предпочитает улицы, расположенные подальше от храма Святой Софии – там лавка Кириака, там он скорее наткнётся на кого-нибудь, кто его знает. Но и вдали от Святой Софии ему постоянно мерещится, будто кто-то смотрит на него чересчур внимательно.
На узких царьградских улицах тесно стоят двух – и трёхэтажные дома. Стремясь выгадать место, их строят так, что этажи выступают один над другим и повсюду над улицей нависают закрытые балконы с непременными боковыми окнами. На подоконниках стоят вазы с цветами, из-за цветов целыми днями на улицу глазеют любопытные, чаще всего женщины. Кукшу пугают эти праздные взгляды, ему всё чудится, что из окон глядят неспроста.
Малолюдные улицы и переулки кажутся Кукше более безопасными, но, чтобы раздобыть еды, он вынужден толкаться на самых шумных улицах и площадях. Он никогда в жизни не попрошайничал и не крал, поэтому, несмотря на голод, ему не приходит на ум попросить или украсть. Он подбирает выброшенные торговцами гнилые плоды или овощи, и это его единственная пища.
Когда Кукша проходит мимо пекарен, голову ему кружит горячий хлебный дух. Из харчевен доносится нестерпимый запах жареного мяса. Зеленные лавки завалены соблазнительными плодами. Прямо под открытым небом торговцы жарят рыбу – пищу царьградских бедняков.
Кукша останавливается посмотреть, как жарят рыбу, всё равно спешить ему некуда. На большой сковороде кипит оливковое масло, в него, издавая страшное шипение, шлёпаются свежие голубоватые рыбины. Когда они подрумянятся с одного бока, торговец с небрежной ловкостью переворачивает их на другой.
По улице, шатаясь и петляя, идёт пьяный. Когда он проходит мимо торговца рыбой, его вдруг неудержимо влечёт на таганок. Торговец не успевает оттолкнуть пьяницу, сковорода опрокидывается, и несколько рыб падают на землю.
Торговец накидывается на пьяницу с кулаками. Пьяница не остаётся в долгу. Между ними завязывается драка. Возле дерущихся сразу собирается толпа любителей даровых развлечений. Зрители хохочут, дают советы, подбадривая то одну, то другую сторону – словом, получают от зрелища полное удовольствие.
Кукша глядит на золотисто-коричневую рыбину, лежащую на земле. Сердце в груди у него колотится так, что он слышит его удары. Ему и невдомёк, что за ним наблюдает здоровенный детина с рябым лицом.
«Раз она извалялась в земле, её уже никто не купит, значит, всё равно она пропащая», – думает Кукша, но никак не может решиться взять рыбу. «Ну, бери, бери, – понукает он себя, – ведь драка кончится, и тогда будет поздно».
Кукша воровато озирается по сторонам, Рябой делает вид, будто поглощён дракой. Убедившись, что на него никто не смотрит, Кукша нагибается, хватает рыбу и пускается бежать. Вскоре он сворачивает в узенький крытый переулок, настолько тёмный, что даже днём его освещают фонари, в которых горят масляные плошки. Кукша забивается под деревянную лестницу, идущую снаружи дома, и набрасывается на еду. Вдруг он слышит, как рядом с ним кто-то произносит:
– Хорошо ли поджарилась рыбка, дружок?
Перед Кукшей, загораживая ему дорогу к бегству, опускается на корточки огромный человек. В тусклом свете Кукша видит большое рябое лицо, косматую бороду и густые чёрные брови. Судя по одежде, этот человек – нищий, один из бесчисленного множества нищих, наводняющих Царьград.
– Дай-ка её сюда!
Рябой протягивает руку к рыбе. Кукша невольно прячет рыбу за спину. Рябой со вздохом опускает руку. Кукша видит на его лице улыбку.
– Нехорошо поступаешь, – укоризненно говорит Рябой. – Украл у меня рыбину и не отдаёшь.
– Я не крал, – выдавливает из себя Кукша. Это первые слова, которые он произнёс с тех пор, как убежал из мастерской.
– Где же ты её взял?
– Нашёл.
– Где нашёл?
– На земле.
– А как она там очутилась?
– Упала.
– А почему упала?
– Прохожий повалил таганок.
– Верно. А зачем он его повалил?
– Он пьяный.
– Вот это ты врёшь, – осклабился Рябой. – Он не пьяней тебя, он твой сообщник. Он только притворился пьяным. Я видел, как вы с ним сговаривались, что он опрокинет сковороду и затеет драку, а ты тем временем украдёшь рыбу.
Эта ложь поражает Кукшу, он не находится, что возразить, и изумлённо таращит глаза на Рябого.
– Отдавай рыбу, или я кликну стражников!
При упоминании о стражниках Кукша съёживается. Он протягивает рыбу Рябому. Пусть берёт, пусть подавится, только бы поскорей проваливал.
– Вот так-то лучше! – замечает Рябой, беря рыбу.
Однако он и не думает уходить. Он счищает землю с рыбы, а потом неторопливо ест, выплевывая кости к Кукшиным ногам. При этом он загадочно поглядывает на Кукшу. Наконец он спрашивает:
– Ты кто?
Кукша молчит, глядя в землю.
– Молчишь? – говорит Рябой. – То-то! А я знаю, кто ты.
У Кукши сжимается сердце, он напрягается, словно ожидая удара.
– Да, знаю, – продолжает Рябой. Он умолкает, глядя в упор на Кукшу, и вдруг выпаливает: – Ты беглый раб!
«Погиб!» – думает Кукша. В голове молнией вспыхивает мысль – оттолкнуть Рябого и бежать. Так он и делает. Но он слишком ослаб за время голодных скитаний по Царьграду. Рябой вцепляется в него мёртвой хваткой. Кукша скоро понимает, что ему не вырваться из рук этого здоровенного оборванца, он готов заплакать от мучительного чувства бессилия. Его вдруг охватывает такая слабость, что даже начинает клонить в сон.
Убедившись, что Кукша оставил попытки вырваться, Рябой выпускает его из рук и толкает на прежнее место. Словно в полудрёме, Кукша вяло думает, что Рябой сейчас кликнет стражу и его, Кукшу, потащат в темницу. Там его забьют в колодки, как рассказывал Антиох, будут долго мучить, а потом казнят. Конечно, казнят. Ведь он не просто убежал – он ударил свободного!
Неужели где-то на свете есть деревня Домовичи, в которой постоянно слышен шум порога, в которой есть матушка, чья одежда пахнет коровьим молоком, навозом и дымом, и нет стражников, колодок и темниц?
Однако Рябой не спешит звать стражу. Он доволен, что его догадка подтвердилась, с торжеством в голосе он сообщает Кукше:
– Я даже понял, откуда ты родом, по твоей белобрысой морде. А когда услышал, как ты говоришь, у меня и сомнений не осталось.
Рябой поднимает рыбий хвост, безнадёжно извалявшийся в земле, и, повертев, кидает его на колени Кукше:
– На, ешь! Радуйся, что я сегодня добрый!
Кукша обгладывает рыбий хвост и тщетно пытается сообразить, что надо от него Рябому. Если он не собирается сдавать Кукшу страже, то почему не уходит? А Рябой ковыряет в зубах и, словно подслушав Кукшины мысли, говорит:
– Надо бы тебя сдать страже. Да уж больно я сегодня добрый. Сам не знаю, что на меня нашло.
У Кукши отлегло от сердца. Рябой меж тем продолжает:
– Предлагаю тебе хорошее дело – быть моим рабом. Согласен?
Кукша молчит.
– Если станешь мне служить, я не донесу на тебя. А не станешь – донесу. Так станешь?
Кукша поспешно кивает.
– Пойдём, – говорит Рябой, поднимаясь. – Отныне я твой господин. Только не вздумай убежать. Убежишь – плохо твоё дело. Я всё равно тебя найду и тогда уж обязательно сдам стражникам. А будешь меня слушаться, тебе же лучше. Как тебя зовут?
– Немой, – отвечает Кукша.
Кукшин ответ развеселил Рябого.
– Хорошее имя! – говорит он. – Надо бы лучше, да некуда! Отныне ты и на самом деле будешь немой. Значит, заруби себе на носу: ты немой. Так оно надёжнее. Ты слишком прост, у тебя ничего не стоит выведать, кто ты и откуда. Говорить будешь, только когда я разрешу, понял?
Кукша кивает.
– Вот так, – одобрительно говорит Рябой. – Если видишь, что к тебе кто-то обращается, мычи. Знаешь, как мычат немые?
И Рябой показывает: глухо мычит и разводит руками.
– Повтори, – велит он Кукше.
Кукша повторяет, и Рябой остаётся доволен. Теперь Кукша его раб.
Поистине счастливый город Царьград! Здесь даже нищий может в один прекрасный день обзавестись рабом!
Глава шестая. Андрей Блаженный
По улицам трусцой бежит человек, время от времени подпрыгивая, как делают дети. Губы его шевелятся, он улыбается каким-то своим мыслям. Трудно сказать, молод он или стар. Волос и бороды он не стрижёт и, как видно, нечасто моется. Из-за грязи не разобрать, седой он или белокурый. Одежда его состоит из ветхой тряпки, болтающейся на чреслах. Необыкновенная худоба его открыта взорам прохожих. Это Андрей Блаженный.
Навстречу ему важно шествует богатый горожанин в жёлтой шёлковой хламиде[58]. У него холеная иссиня-чёрная борода. Пальцы его сверкают дорогими перстнями, в калите[59], подвешенной к поясу, звякают монеты. Горожанин надменно оглядывает прохожих, он не устаёт упиваться сознанием своего превосходства. Заметив богача, Андрей останавливается, глаза его загораются весельем, точно он увидел что-то очень забавное.
– Дай мне что-нибудь! – просит Андрей.
– У меня ничего нет, дурачок, – отвечает горожанин.
– А я тебя узнал! – говорит Андрей.
– Кто же я? – спрашивает богач, приосанившись.
– Ты тот самый верблюд, коему нипочём не пролезть в игольное ухо!
– Что ты мелешь, безумный? Будто вообще есть такие уши, в которые можно пролезть…
– Узки и прискорбны уши, – продолжает Андрей, – ведущие в царство небесное, а ты больно толст и тучен. Иного осла так навьючат, что бедняге не пройти по узкой улочке.
– Хоть ты и убогий, – кисло улыбается горожанин, – а лаешь не хуже доброго пса.
– Дай убогому златицу[60], – просит Андрей.
– Нет у меня златицы.
– Тогда дай медницу[61] или кусок хлеба.
– Я тебе сказал: ничего у меня нет! – огрызается горожанин. – На всех не напасёшься. Вы только и знаете, раз богатый, значит, давай. А знали бы вы, сколько мы, богатые, совершаем всяких добрых дел! Кто жертвует на храмы, на приюты?
Горожанин снова приосанивается и становится ещё более важным, а взгляд Андрея грустнеет.
– Множество пчёл в улье, – говорит он, – но одни входят, другие выходят, так же и муравьи. А море, от всей Поднебесной принимая и пожирая реки, не насыщается. Разинул пасть свою змей великий, и никто не может наполнить чрево его снедью, а глотку – золотом.
– Болтаешь невесть что, – говорит богач, – одно понятно, что наглости в тебе не по убожеству твоему!
– Привыкла земля, – продолжает Андрей, – всё отдавать богатым, этим лакомым обжорам, кумиролюбцам и сребролюбцам. Но как море и змей не бывают сыты, точно так и богатые!
Последние слова Андрей говорит уже в спину уходящего богача, который наконец сообразил, что ему нет никакой пользы от бессмысленных речей юродивого. И Андрей пускается дальше, бормоча что-то о бездушных камнях и страшном нелицемерном судии.
Оказавшись в шумной сутолоке одной из самых людных улиц, Андрей прикидывается пьяным, натыкается на прохожих, выкрикивает бессмыслицы. Люди толкают его, бьют по шее, плюют в лицо, колотят палками по голове, а он на всё отвечает дурацким смехом.
На другой улице на Андрея набрасывается толпа мальчишек, они валят его, привязывают к его ноге верёвку и, впрягшись, волокут Андрея по земле. Остальные пинают его ногами и кричат:
– Бешеный, бешеный!
Кто-то раздобыл горшок сажи, и все с хохотом мажут ею лицо юродивого. Прохожие останавливаются и с интересом следят за мальчишеской забавой. А мальчишки волокут Андрея дальше. На Хлебном торгу они бросают его и отправляются поискать себе какого-нибудь нового развлечения. Юродивый поднимается с земли, и завсегдатаи Хлебного торга видят на его измазанном лице кроткую улыбку. Кое-кто окликает его:
– Как поживаешь, Блаженный?
– Что-то давно тебя не видать!
– Вконец ты отощал, того гляди, ребра кожу прорвут!
Некоторые сердобольные люди дают ему оболы, другие – хлеба или овощей, третьи – жареной рыбы или сыру: на хлебном торгу продаётся всякая снедь. Андрей принимает подаяния и идёт к ближайшей харчевне. Там, у входа в харчевню, он всё до крошки раздаёт таким же нищим, как он сам.
Двое хорошо одетых юношей стоят неподалёку, наблюдая за Андреем. Один из них, судя по одежде, служит в царской гвардии. Он дергает товарища за рукав.
– Нам пора идти, милый Епифаний, – говорит гвардеец. – Не забывай, что мы торопимся.
– Сейчас, сейчас, дорогой Патрокл, – отмахивается Епифаний, он так растроган незлобивостью и кротостью юродивого, что у него увлажняется взор, он восклицает: – Нет, ты только вдумайся, самый жалкий из всех отверженных – и он же самый щедрый! Он отдает всё, что имеет!
Епифаний снимает с себя плащ и подходит к юродивому:
– На, добрый человек, прикрой свою наготу.
Юродивый смотрит на него проницательным взглядом, надевает плащ и вприпрыжку пускается прочь, что-то выкрикивая и улыбаясь бессмысленной улыбкой.
Он прибегает на шумную рыночную площадь, каким в Царьграде несть числа. Торговцы, покупатели и праздношатающийся люд встречают юродивого насмешками и глумливыми приветствиями. Огромный рябой оборванец, увидев на юродивом плащ, осклабившись, подходит к нему. Следом за оборванцем плетётся белоголовый отрок.
– Да ты никак с обновой! – говорит оборванец, не спуская глаз с плаща. – Ну-ка дай пощупать! Товар что надо, ничего не скажешь. Где взял? Украл небось?
Андрей не отвечает рябому оборванцу. Его заинтересовал отрок. Юродивый делает шаг к нему и кричит:
– Грязь! Грязь! Хозяин твой грязь! Беги грязи, юноша!
С этими словами он кладёт на лицо отрока свои чёрные от грязи руки, и тот брезгливо отшатывается.
– Ну, ты руки-то не больно распускай! – говорит оборванец. – Ишь ты, обижать бессловесного!
– Беги грязи, бессловесная скотина! Пастух твой грязнее грязи! – кричит юродивый отроку и трусцой пускается дальше.
Поздно ночью Андрей Блаженный укладывается спать в углу портика на голых каменных плитах. На одну полу плаща он ложится, другой укрывается. Едва задремав, он чувствует, что с него кто-то стягивает плащ. Андрей приподнимается, чтобы помочь вору вытянуть плащ из-под своего тела. Он видит, как на улицу, освещённую луной, выбегает светлоголовый отрок с его плащом в руках и как к нему тотчас подходит огромный человек и забирает плащ. Оба уходят вместе. Андрей тяжело вздыхает и закрывает глаза.
– Хищные патриаршьи дети, – бормочет он, – заблудшая юная душа!..
Глава седьмая. Кабак Мустафы
В царственном городе нет равенства даже среди нищих. Они заполняют форумы и улицы Царьграда, их столько, что вряд ли кто-нибудь решится сосчитать. Но среди них есть тысяча, а может быть, немного больше или меньше таких, которые находятся под покровительством патриаршьего двора. Горожане называют их насмешливо «патриаршьи дети».
Патриаршьих детей легко узнать по бычьим загривкам, сытым рожам и багровым от пьянства носам. Они значатся в особых списках, по которым им каждый месяц раздают свинцовые жетоны – тессеры. По этим жетонам патриаршьи дети получают деньги, хлеб, мясо, а иногда и одежду. Патриаршьи дети пользуются безраздельным правом просить милостыню у церкви Святой Софии, возле которой находится патриарший двор. Святая София – главная церковь Царьграда и всего христианского мира, поэтому попрошайничество здесь гораздо прибыльнее, чем где бы то ни было.
На паперти[62] этого храма не составляет труда насбирать за день сто оболов[63], в то время как бедному подёнщику редко удаётся заработать тяжёлым трудом более десяти. Не диво, что патриаршьи дети весьма неохотно принимают в свою среду новых людей и без пощады избивают всякого, кто осмеливается самовольно просить милостыню у Святой Софии. Не брезгают они и воровством.
Рябой, новый хозяин Кукши, – один из этих избранных. Пока в Святой Софии идёт служба и к вратам храма тянется вереница прихожан, Рябой лежит на паперти, изображая расслабленного, он жалобно гнусавит:
– Подайте Христа ради расслабленному!
И голос его сливается с множеством других голосов. Здесь слепые, горбатые, безногие, безрукие, покрытые гнойными язвами и струпьями, бесноватые и расслабленные, настоящие и мнимые, здесь все виды человеческого убожества, какие только встречаются под синим небом этой благословенной страны.