- -
- 100%
- +
Вокруг меня тут же образовалось пустое пространство. Студенты почему-то не хотели находиться рядом со мной. Я слышал возбуждённые шепотки.
— Знал бы ты, что про тебя говорят, Сев, можно я буду звать тебя Сев? — Данила уже что-то жевал, нагружая в мою тарелку кулебяку из большой бадьи, — Я успел перекинуться словами с некоторыми ребятами с факультета, мнения разделились. Одни говорят, что ты какой-то Имперский родственничек, которого пристроили в академию по блату, надеясь, что способности у тебя пробудятся. Но это бред, как я считаю.
Он начал усиленно работать челюстью, так что речь его стала невнятной.
— Ещё есть вариант, что ты всё-таки заключил контракт, но дух, который тебя подцепил настолько силён, что ты для Империи что-то вроде тайного оружия в войне с проклятым западом, — Данила рассмеялся, — да ты жуй-жуй, слушать и с набитым ртом можно.
Я взялся за ложку и начал поглощать кулебяку, которую так услужливо наложил мне граф Череватов.
— Третья версия, вообще невероятная, якобы ты пресветлый князь Меньшиков, который переродился в новом теле и, что ты готовишься защитить столицу от нашествия ледяной чумы. Здорово?
— Угу, — кивнул я, проглатывая очередной кусок мяса, — особенно мне нравится версия про тайное оружие против запада или, что я Меньшиков. Не отказался бы я сейчас стать князем, а не
Я не договорил, потому что у меня за спиной появилась тень. Я обернулся и увидел ехидное лицо князя Ланского-младшего, тот как всегда весело скалился.
— Что, Соколов, мечтаете стать князем? — глумливо хохотал он.
Рядом с ним стояли два долговязых типа в дорогих костюмах, на пальцах у них сверкали перстни с гербами. Я разобрал гербы — принадлежали они родам Воронцовских и Иполитиных.
— Вы в князья мордой не вышли, «сударь», — последнее слово он почти выплюнул, — не понимаю, как ваш род вообще дворянство получил, наверное, ваша бабка была чьей-нибудь фавориткой или служанкой.
Я взорвался. Вскочил с места, хватая подвернувшуюся под руку вилку. Данила Череватов, схватил меня за руку и тоже поднялся.
— Князь, а вы ничего не путаете? — добродушный толстяк Череватов резко стал собранным и серьёзным, — вы решили оскорбить моего друга при таком стечении народа? Вы нарываетесь, князь. За такие слова простой люд обычно сразу даёт в морду.
— Как хорошо, что мы с вами не простой люд, да граф? — глаза Ланского ехидно блестели, — хотя вот от Соколова можно ожидать такого
— Благодарю вас, граф, но я могу постоять за себя сам, — я сверлил взглядом княжеского выродка, а потом сделал то, чего никак не ожидал от себя.
Я с размаха залепил Ланскому пощёчину. Удар получился таким звонким, что этот хлопок разнёсся по всему залу. Гомон сотен голосов тут же смолк, а все взгляды обратились в нашу сторону.
А в голове у меня зазвучал радостный смех Парадокса.
«Получил по мордасам, крысиная морда»
В этот раз я даже не обратил на него внимания.
Ланской обескуражено смотрел на меня. Он никак не ожидал, что какой-то простой дворянин-однодворец посмеет поднять на него руку, да ещё и при таком количестве народу. Он взялся за наливавшуюся краснотой щёку и зашипел:
— Ах, ты смердящая подзаборная шелуха, да как ты
— Князь! — спокойно сказал Череватов, — вы зарвались и заслужили этого, если вы продолжите, то я буду вынужден потребовать у вас сатисфакции.
— Сатисфакции? — Ланской взвизгнул, — да ты
— Что здесь происходит? — возле нас материализовался Збарский и смерил нас взглядом.
— Судари Ланской, Череватов и Соколов, вы что-то не поделили? Если хотите, можем обсудить проблему в моём кабинете или в кабинете ректора. Вам не понравилось в академии?
Говорил он скорее с Ланским, чем с нами.
— Я — князь, — взвился блистательный наследник княжеского рода, — и попрошу обращаться ко мне
— Вы в первую очередь студент академии, — Збарский наставил на него тонкий указательный палец, — в академии нет титулов, будь вы хоть князь, хоть император. За стенами академии вы, может быть, и владелец титула и золотого венца, но здесь вы, сударь Ланской, просто студент.
Он повернулся ко мне.
— Теперь вы, сударь Соколов, — его палец направился в мою сторону, — в стенах академии не принято поднимать руку на своих соучеников. Все конфликты надо решать в рамках приличий и правил академии. Также через какое-то время вам станет доступно такое развлечение, как тренировочные спарринги, на которых вы сможете выплеснуть всю накопленную вам за семнадцать лет энергию. Я понятно выражаюсь?
Он посмотрел на нас двоих.
— Да, профессор, — первым сдался под тяжёлым взглядом Ланской.
Мне пришлось тоже кивнуть.
— Отлично, — холодно улыбнулся Збарский, — а теперь к самому важному. Вы оба наказаны. С завтрашнего дня вы поступаете в распоряжение Степана Андреевича, главного по кухне, думаю, на первый раз недели наказания для вас будет достаточно.
Ланской вскинул было голову, но его негодующий взгляд быстро погас. Он смотрел в пол и беззвучно шевелил губами. Но, то ли Збарский был обучен чтения по губам, то ли он читал мысли, но он посмотрел на Ланского и тихо ему сказал, чтобы никто не слышал.
— А если вы хотите сообщить об этом отцу, то это ваше право, Андрей, но я не советую этого делать. Мы с вашим отцом были очень дружны во время учёбы, так что не стоит.
Збарский улыбнулся и исчез. Гул в столовой вновь возобновился, теперь все обсуждали произошедшее.
— Увидимся во время отработки наказания, князь, — я улыбнулся Ланскому, вернее его гордо удалявшей спине.
Череватов удивлённо на меня посмотрел.
— Ты не расстроен, что тебе неделю придётся таскать тяжёлые горшки и мыть посуду в столовой после учёбы?
Я рассмеялся.
— Ни капли, Данила. Я же буду там не один. А видеть, как княжеский отпрыск моет котелок будет для меня удовольствием. Браться рассказывали мне, что это нормальная практика, когда провинившиеся студенты отрабатывают свой проступок на кухне. Так что не умру.
— А ты жесток, друг, — Данила тоже улыбнулся, — ну как ты ему вдарил, его даже перекосило от удивления, да так звонко
Мы уселись и продолжили трапезу.
«Молодец, мальчик, ты не безнадёжен».
Голос Парадокса снова проник в моём сознании, но я не обратил на него никакого внимания. Я наслаждался своей маленькой победой.
Глава 3
Сумка с нехитрыми пожитками уже стояла в моей маленькой комнате. По приезде в Академию мы сложили все вещи в одной большом помещении, теперь же кто-то очень заботливый их доставил.
Я вытряхнул из сумки всё на измятую кровать. Среди вороха одежды лежали и мои драгоценности — томик стихов одного современного поэта, старые дедовские часы, и небольшой кошелёк с деньгами, которые мне удалось скопить за недолгие семнадцать лет. В основном это были подарки от родных, выигрыши в карты.
Карты для меня были единственной возможностью заработать на то, что мне действительно нужно. Родители деньги мне давали крайне редко.
«Бедный мальчик», — ехидный голос Парадокса снова появился в самый неожиданный момент.
— Ты так и будешь появляться, когда захочешь, или установим какие-нибудь границы? — я решил не идти на конфликт со своевольным духом, а попробовать договориться.
«Конечно, я же теперь всегда с тобой», — зашуршал Парадокс, — «но не беспокойся, я большую часть времени сплю. А насчёт правил — скука! Никаких правил».
— Хотя бы скажи, что ты можешь делать? Что в нашем контракте?
Но Парадокс замолчал.
— Ну и молчи, гад! — злобно прошипел я и завалился спать.
Я лежал, ворочаясь в постели: всё никак не получалось уснуть, какая-то заноза сидела в душе.
«Спи, хозяин», — Парадокс снова зашевелился, — «Если будет что-то интересное, я разбужу».
Мои глаза тут же начали слипаться. И только последняя мысль мелькнула в голове: «Он что, приказывает мне? Может влиять на меня?»
Но развить эту мысль я не успел. Сон обхватил меня своими мягкими лапами, и я исчез.
Проснулся от смутной тревоги. В мире что-то изменилось, какая-то незаметная мелочь, но такая важная, что она пробудила меня среди ночи.
Я лежал в полной темноте и прислушивался. В западном крыле не раздавалось ни одного звука, это было не удивительно — крыло было пустым. Внезапно что-то царапнуло мой слух, я напрягся, весь превращаясь в одно большое ухо. Где-то далеко я услышал крик, тихий, приглушенный, но точно человеческий.
Я выскочил из постели, натянул штаны, рубаху и, сунув ноги в ботинки, осторожно вышел из комнаты. Крик, всё ещё приглушённый, стал более отчётливым, я двинулся по коридору. Старый деревянный пол поскрипывал под ногами, расстеленные ковровые дорожки никак не приглушали этот скрип. Настенные светильники почти все были погашены, только в конце коридора мелко дрожал клочок света.
Я осторожно скользил по коридору, прислушиваясь к напряжённой темноте. Внезапно крик прервался. И тишина стала абсолютной. Я замер. Внутри заворочалось беспокойство.
«Поднимись этажом выше, там что-то интересное», — прошептал Парадокс.
Я замер. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что там? — одними губами спросил я.
«Увидишь. Не бойся».
Легко ему говорить – не бойся. Я сглотнул ком и двинулся к лестнице. Чем выше я поднимался, тем сильнее становился запах. Сначала я не понял, что это. А потом узнал. Пахло кровью.
Тяжёлый запах с примесью железа. Он разлился по этажу и заполнил всё пространство.
Этот этаж был точной копией того, на котором размещалась моя комната — такой же узкий, один фонарь горел где-то в центре этажа. Я осторожно двинулся вдоль стены, прислушиваясь и принюхиваясь. Чем дольше я крался по коридору, тем сильнее становился запах крови. Меня начало мутить.
Внезапно у самой границы темноты и света от тусклого фонаря я увидел какую-то массу, лежавшую у стены. Масса шевелилась. Я замер, пытаясь с расстояния рассмотреть в этом шевелении хоть что-то.
— Помогите, — тихий, едва различимый шёпот долетел до меня.
Я тут же, забыв про опасение и страх, ринулся к этой массе, что оказалась человеком.
Длинные спутанные волосы были все в крови, вокруг тоже натекло немало. Я вляпался в эту лужу, но не обратил внимания.
— Что с вами? — я присел у человека, — кто это сделал?
Глаза парня в ужасе распахнулись, он смотрел мне за спину. Я резко обернулся, но там никого не было.
— Надо остановить кровь, куда вас ранили? — я принялся осматривать заляпанное кровью тело незнакомца, но раны не увидел. Он весь был в крови, словно сама кожа его кровоточила.
— Меня зовут, — прошептал он, — Кирилл Застрожный, скажите родителям, что я — он не договорил, его широко раскрытые глаза сомкнулись.
Я был в панике. Надо было что-то делать.
«Я бы на твоём месте делал ноги», — голос Парадокса заставил меня успокоиться, — «Если тебя найдут над окровавленным мальчишкой, то тебе не поздоровится».
— Но он же умирает, ты можешь чем-то ему помочь? Может позвать кого-то?
Парадокс противно захихикал:
«Могу добить, чтобы он не мучился. Он теперь пустышка, если даже и выживет, толку от него не будет».
Я решил не слушать своего духа и бросился со всех ног по коридору к лестнице, на свой этаж. Необходимо было привести помощь.
Я бежал по коридору, не разбирая дороги. Ноги скользили по полу, ботинки хлюпали — видимо, я вляпался в кровь, и теперь мои следы оставались на каменных плитах лестницы.
Лестница. Ступени. Ещё одна лестница. Этаж встретил меня мёртвой тишиной.
Дверь Збарского.
Я забарабанил в неё кулаками.
— Андрей Семёнович! Андрей Семёнович, откройте! Там человек умирает!
Тишина. Я забарабанил по двери изо всех сил.
За дверью послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые. Щёлкнул замок, и дверь распахнулась.
Збарский стоял на пороге в длинной ночной рубахе и в наспех накинутом халате. Длинные волосы его были спутаны. Но глаза у него не были сонными, словно я не разбудил его только что.
— Что стряслось, Всеслав?
— Там на втором этаже студент. Он весь в крови. Умирает. Я услышал крик и пошёл проверить.
Он смерил меня взглядом, задержавшись на моих ботинках. Только сейчас я заметил, что они действительно в крови.
— Ждите здесь.
Он скрылся в комнате, не было его несколько минут. Наконец он вышел, одетый в чёрный сюртук и брюки.
— Ведите. Я уже вызвал лекарей, на всякий случай.
Мы двинулись обратно по коридору. Збарский шагал быстро, широко, и я едва поспевал за ним.
— Рассказывайте подробно, — бросил он на ходу.
— Я проснулся от какого-то чувства тревоги. Потом услышал крик. Пошёл на звук. На втором этаже нашёл парня. Он лежал в луже крови. Сказал, что его зовут Кирилл Застрожный. Просил передать что-то родителям, но не договорил. Потерял сознание.
— Он был один?
— Да. В коридоре больше никого.
Збарский ничего не ответил, только ускорил шаг.
Когда мы поднялись на второй этаж, запах крови стал невыносимым. Збарский, казалось, даже не заметил его. Он уверенно двинулся вперёд, туда, где тусклый свет фонаря выхватывал из темноты неподвижное тело.
Я остановился в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Збарский опустился на корточки рядом с парнем, положил руку ему на шею.
— Жив, — произнёс он глухо. — Но пульс слабый, едва прощупывается.
Он провёл ладонью над грудью студента, и я увидел, как его пальцы окутало слабое серебристое свечение. Видимо, так проявлялся контракт Збарского. Мне стало интересно, что у него за дух.
Лицо Андрея Семёновича стало каменным.
— Контракт разорван, — сказал он. — Не расторгнут по обоюдному согласию, не ослаблен временем. Именно разорван. Словно кто-то вырвал духа из него живьём.
Он поднял взгляд на меня.
— Вы ничего не трогали? Не пытались ему помочь?
— Я хотел остановить кровь, но не нашёл раны. Он просто истекал кровью, и я не понимал откуда. Поэтому побежал за вами.
Збарский кивнул и снова склонился над телом.
— Нужно вызвать целителей с Ментального факультета. Они работают с такими повреждениями.
Он выпрямился и посмотрел на меня в упор.
— Соколов, вы понимаете, как это выглядит со стороны?
Внутри у меня всё похолодело.
— Я ничего не делал! Я просто нашёл его!
— Я вам верю, — тихо сказал Збарский. — Пока верю. Но другие — не поверят. Студент найден в крыле, где живёте только вы и я. Я — преподаватель, куратор, меня не заподозрят. А вы — первокурсник с аномальным духом, изгой, как вы выразились.
Он помолчал.
— Вам нужно быть готовым к тому, что завтра о вас будут говорить. Много и нелестно.
Я сглотнул.
— Что мне делать?
— Ничего. Просто продолжайте учиться. И держитесь подальше от любых происшествий. Если это не вы, значит, в академии что-то происходит, — лицо его было хмурым.
— Если выживет — останется пустышкой. Без духа, без контракта. Для аристократа это конец.
Збарский вздохнул и полез в карман за платком — вытереть руки, заляпанные кровью
— Возвращайтесь в свою комнату, Всеслав. И постарайтесь уснуть. Завтра будет тяжёлый день.
Я кивнул и, не говоря ни слова, побрёл обратно. В голове шумело, перед глазами стояло окровавленное лицо Кирилла Застрожного.
«Вот видишь, — мурлыкнул Парадокс, когда я закрыл за собой дверь комнаты. — А ты боялся, что будет скучно. Веселье только начинается».
Я ничего не ответил. Стянул с себя одежду, бросил её в угол и рухнул на кровать.
Я лежал, глядя в тёмный потолок. Сна не было до самого рассвета.
Мысли ворочались тяжёлые, липкие. Перед глазами то и дело всплывало окровавленное лицо Кирилла Застрожного, его глаза, распахнутые от ужаса, и последний, оборвавшийся на полуслове шёпот: «Скажите родителям, что я»
Что он хотел сказать? Что он их любит? Что просит прощения? Или что-то другое, что-то важное, что я теперь никогда не узнаю?
Парадокс молчал. Видимо, спал. Я не знал, спят ли духи, подобные ему. Может он делал вид, что спит. После его ночного «веселье только начинается» мне меньше всего хотелось с ним разговаривать.
Когда за окном начало сереть, а каменная стена соседнего здания из чёрной превратилась в тёмно-серую, я наконец провалился в тяжёлое забытьё.
Проснулся я от удара колокола.
Звук был мощный, низкий, он прокатился по всей академии, заставляя вибрировать стены и дребезжать оконные стёкла. Я подскочил на кровати, сердце обезумев билось в груди. Колокол ударил ещё раз, и ещё четыре раза. Шесть часов.
Академия просыпалась.
Я спустил ноги на холодный каменный пол, потянулся к рубахе, висевшей на спинке кровати. Вчерашняя одежда, каким-то образом испачканная, так и лежала в углу — от неё исходил не самый приятный запах. Я брезгливо отодвинул её ногой и достал из сумки чистую рубаху и брюки.
Умывался я холодной водой, возле шкафа оказалась неприметная дверца, за ней располагался санузел. Горячей воды, почему-то не было, хотя вентиля на кране было два. Не было здесь и зеркала, но я и без него знал, что выгляжу неважно: глаза красные, лицо осунувшееся, под глазами тени.
В столовую я шёл один. Перед тем, как уйти я бросил взгляд на дверь Збарского, надеясь, что сейчас она распахнётся и выйдет Андрей Семёнович и скажет мне, что всё хорошо, а вчерашний случай — просто плохой сон. Этого, к сожалению, не случилось.
Чем ближе я подходил к центральной части академии, тем больше студентов попадалось навстречу. Они сбивались в кучки, что-то оживлённо обсуждали, но при моём появлении замолкали. Я ловил на себе косые взгляды, слышал обрывки слов: «Соколов, западное крыло Застрожный море крови».
Я стиснул зубы и ускорил шаг. В груди засела заноза, хотелось плюнуть на всё и сбежать из академии, спрятаться в лесу.
У входа в столовую меня перехватил Череватов. Он возник словно из ниоткуда, загородил дорогу и, сияя своей неизменной улыбкой, хлопнул меня по плечу.
— Сев! Живой! А я уж думал, ты после вчерашнего решил затвориться в своей келье и поститься до конца семестра, — он расхохотался, — Ну и ужасы рассказывают в академии.
Он тоже был уже в курсе всех слухов. Откуда только это все узнали.
Я невольно улыбнулся. Удивительный человек этот Данила. Вокруг творится чёрт знает что, а он всё такой же — весёлый, громкий, жизнерадостный.
— Привет, Данила. Ты уже в курсе?
— В курсе? — он фыркнул. — Да вся академия только об этом и гудит. Я, знаешь ли, пока шёл сюда, услышал три версии случившегося. Первая: ты — тайный агент проклятого запада и пытался выведать секреты у бедного Застрожного. Вторая: ты — перерождённый Меньшиков и решил начать новую Ледниковую чуму с третьего курса Объединения.
Он сделал паузу, и его улыбка чуть померкла.
— А третья Третья мне совсем не нравится. Говорят, что ты каким-то образом вырвал у него духа. Просто взял и вырвал. И теперь Застрожный — пустышка. А ты владелец этого духа.
Я невесело улыбнулся.
— Опять три версии? Ничего оригинальнее придумать не могли? Откуда вообще все узнали о происшествии?
— Спрашиваешь ещё, — он хохотнул, — в академии полно дерьмовых ясновидцев, факультет менталистов так вообще почти в полном составе могу бродить, где им заблагорассудится в своих астральных и прочих формах.
Я почувствовал, как кровь отливает от лица.
— Я его не трогал. Я нашёл его уже таким. И позвал Збарского.
— Да ладно, мне можешь не рассказывать, — Череватов снова хлопнул меня по плечу, но теперь уже мягче. — Я тебе верю. Но ты пойми, Сев, люди будут верить в то, во что им удобно верить. А удобно им верить, что виноват ты. Ты — чужак, у тебя странный дух, ты живёшь в Западном крыле. Идеальная мишень.
Я хотел ответить, но в этот момент заметил Иду, шедшую под руку с маленького роста блондинкой.
Ида прошла в нескольких шагах от меня. Её светлые волосы были аккуратно уложены, мундир с серебристо-голубой нашивкой сидел безупречно. На шее висел её ледяной амулет с голубым сапфиром.
Она бросила на меня взгляд и тут же отвернулась, сделав вид, что не узнала. Я хотел поприветствовать её, но она уже скрылась в столовой.
–Что это с ней?
Череватов тоже проводил девушек взглядом.
— Боится, что ещё. Про тебя такие ужасы рассказывают. К тому же, я слышал, — что у её семьи часто проблемы с духами, они не всегда слушаются, потому что очень уж сильные.
«Привыкай, хозяин, — мурлыкнул Парадокс. — С нами так будет всегда. Люди боятся того, чего не понимают. А мы с тобой — самая большая загадка в этой академии».
Я ничего не ответил. Просто пошёл в столовую вслед за графом Череватовым. Тот рассказывал, что первая лекция у нас с ним общая.
Я вернулся в Западное крыло один. Череватов остался в столовой — сказал, что ему нужно «перетереть с огневиками какие-то важные дела». Договорились встретиться за пятнадцать минут до лекции.
В комнате было так же темно и прохладно. Светильник на столе почему-то не хотел работать.
Я подошёл к сумке, которая так и валялась на кровати, и вытащил из неё две тонкие тетради в кожаных обложках и перьевую ручку. Ручка была, пожалуй, единственной по-настоящему дорогой вещью, помимо дедовских часов, которая у меня была. Тонкая, из тёмного дерева, с бронзовым пером и едва заметной позолотой по краю. Её подарил мне Вадим, средний брат, перед отъездом в свою первую экспедицию.
«Держи, Севка, — сказал он тогда, вкладывая ручку мне в ладонь. — Ты у нас головастый, может, хоть ты выучишься на кого путного».
Вадим был единственным, кто не смотрел на меня как на пустое место. Он сам был не слишком удачлив — дух у него проснулся поздно, слабенький, земляной, второго уровня. В семье над ним тоже посмеивались. Может, поэтому он меня и понимал.
Я сунул тетради и ручку в старый кожаный портфель, который нашёл здесь же, в шкафу — видимо, от прошлого жильца остался, — и вышел в коридор.
До лекции оставалось около получаса.
Восемь утра. Главный лекционный зал академии гудел, как улей.
В лекционный зал я вошёл вместе с Череватовым, который появился ровно в тот момент, когда я подходил к дверям, словно ждал где-то за углом. Он тут же принялся что-то рассказывать про огневиков, про то, как они «чуть не спалили лабораторию на первом же занятии», но я слушал вполуха.
Зал был огромный. Высокие сводчатые потолки, ряды деревянных скамей, поднимающихся амфитеатром, и большая кафедра внизу, возле которой уже стоял Збарский, перебирая какие-то бумаги. Свет лился из высоких стрельчатых окон, и в нём плавали пылинки, создавая ощущение торжественности и покоя.
Первокурсники рассаживались строго по факультетам. Это было видно сразу по цветам нашивок на мундирах. Только у меня такой нашивки не было.
Слева, заняв почти треть зала, расположились студенты с алыми шевронами. Факультет Подчинения. Стихийники. Огонь, вода, земля, воздух — всё, что можно подчинить грубой силой. Они держались шумно, уверенно, многие уже сейчас поигрывали маленькими огоньками на ладонях или заставляли воздух дрожать вокруг пальцев. Ланской сидел в первом ряду, вальяжно откинувшись на спинку скамьи, и что-то втолковывал своим прихлебателям. Когда он увидел меня, лицо его расплылось в любимой крысиной усмешке.
Правее, более компактной группой, сидели студенты с серебряно-голубыми нашивками. Факультет Объединения. Менталисты. Те, кто работает с разумом, памятью, эмоциями. Они были тише стихийников, но в их глазах читалось что-то такое, от чего мне становилось не по себе, словно они видят тебя насквозь. Ида сидела во втором ряду, рядом с той самой блондинкой, что была с ней в столовой. На меня она даже не взглянула.
Ещё одна группа, немногочисленная, но впечатляющая — студенты со стальными нашивками, отливающими серебром. Факультет Воплощения. Телесники. Те, кто работает с собственным телом — усиливает его, трансформирует, заставляет регенерировать. Они все как на подбор были крепкими, жилистыми, с цепкими взглядами. Я слышал, что у них самая высокая плата за контракты — они платят кровью, болью, а иногда и частями собственной памяти.
И наконец, самая малочисленная группа — человек десять, не больше, с нашивками изумрудного, почти чёрного цвета. Факультет Грани. Те, кто заключил контракт с духами реальности. Пространство, время, вероятность, материя. Говорили, что каждый из них — ходячая аномалия, и что до выпуска доживает едва ли половина. Они сидели особняком, не разговаривая даже друг с другом.
А я я сидел с краю, рядом с Череватовым, который пристроился к своим стихийникам. У меня, единственного во всей аудитории, нашивки не было. Всё так и кричало, что мне здесь не место. Збарский поднял голову от бумаг и обвёл зал взглядом. Гул постепенно стих.
— Доброе утро, первокурсники, — его голос разнёсся под сводами, и даже те, кто ещё шептался, тут же замолкли. — Меня зовут Андрей Семёнович Збарский. Я читаю у вас теорию контрактов. И сегодня мы начнём с самого важного.