Как читать книги

Глава 6

В конверте лежало четыреста баксов наличными и банковский чек на гораздо более крупную сумму. На дом не хватило бы, а вот на машину – вполне. Много денег – по крайней мере, для меня. Мама была экономной.

Квартира нормальная. Обставленная и все такое. Муж Вики, наверное, одолев три пролета, одной рукой затащил сюда диван. Или это сделал один из его братьев. Эти Уингейты – их тьма и тьма – похожи друг на друга, невысокие крепыши. В автосалоне они все работают в сервисном центре, кроме Билли, который больше подходит для продаж. В старшей школе я тайно была в него влюблена, только вот если Вики чего-то хочет, у нее нет выключателя.

Мебель, судя по запаху, новая. В холодильнике продукты на первое время: яйца, сок, молоко фирмы «Оукхёрст» – Вики знает, что оно мне нравится. Я заглядываю в ящики и шкафы. И опять все, что может понадобиться: банки с консервированным супом, тарелки не из пластика, стаканы не из пластика, ножи, которые режут. Вики хорошо постаралась, обустраивая тут все для меня. Мама, видимо, взяла с нее слово, и Вики была бы не Вики, если бы вдруг слово не сдержала.

В ванной пушистые полотенца, отбеливающая зубная паста и дорогой шампунь – Paul Mitchell. Я беру с полки флакон, открываю, нюхаю. Миндаль напоминает мне о маме.

Так Вики просит прощения за то, что больше не может быть моей сестрой.

Меня могли бы отпустить на похороны – думаю, что могли, ведь это всего на пару часов, но я узнала, только когда мама уже лежала в земле. Видеть меня никто не захотел. Ни Вики, ни тетки, ни остальные. Когда умерла мама, их мир развалился. И я их понимаю.

На туалетном столике в рамке фотография: я и Вики с родителями, когда мы еще были счастливы. По крайней мере, так считает Вики, а я была совсем маленькая и не понимала того. Вики повыше, в руке у нее тает фруктовый лед. У меня он выглядит окаменелостью, сарафан чистый и наглаженный. По верхнему краю рамки заковыристым шрифтом написано одно слово: СЕМЬЯ. Грустная фотография на самом деле, но мама на ней сияет, она влюблена и еще не овдовела. Отца я не помню – по словам тети Пэмми, он ездил на мотоцикле и был красавцем – и лишь время от времени размышляю, как бы все повернулось, если бы он у меня был. Я аккуратно кладу фотографию лицом вниз и сажусь на свою новую кровать, стараясь почувствовать себя свободной. Господи, у меня постель со свежим бельем и удобным матрасом. Спасибо, Вики. Спасибо, мама.

Я ложусь на фарфорово-белое покрывало и плачу. Наверное, целые сутки. Плачу по маме. Плачу по своей прежней жизни, до тюрьмы. А еще – вот ужас – плачу по своей прежней жизни в тюрьме, где мне было с кем поговорить и чем заняться. Я штамповала надписи на футболках. Три утра в неделю в Производственной, восемьдесят центов в час. Карманные деньги для тюремного магазина. А магазином у нас были два торговых автомата, в нижнем отсеке одного из которых навсегда застряло пирожное «Динг-донг».

Мне приходит в голову, что все эти слезы, наверное, не только по маме, но частично по маленькой идиотке во мне, которая думала, что за воротами тюрьмы меня будет ждать Трой. Даже несмотря на то, что он ни разу не позвонил, ни разу не приехал и ни разу не написал. Даже несмотря на то, что он сошелся с Беккой Фрай, моей бывшей подругой. Этот ген или клетка идиотки во мне считали, что он будет стоять в луче света у ворот тюрьмы.

Дня три, а то и все пять я даже к двери не подхожу. После двух лет в компании роковух, неудачниц и мужчин с оружием именно здесь, в городе, я не знаю, где небезопасно. Я пью много воды, ведь это бесплатно, а апельсиновый сок может закончиться. Здесь есть микроволновая печь, в морозильнике пачки готовой замороженной еды и ведро мороженого «Гиффорд» с мятой и шоколадной крошкой, еще есть кое-какие овощи, яблоки и бананы, десять банок куриного супа с лапшой, упаковки спагетти, рис и лапша быстрого приготовления. В этих трех комнатах я могла бы прожить довольно долго, но к еде я почти не притрагиваюсь.

Вики оставила мне одноразовый предоплаченный телефон и положила довольно много денег на его счет. Для начала я смотрю контакты – ни одного. Нет даже Вики. Я рассчитывала на тетю Линду, но нет. Тети Пэмми точно нет. Мама умирала медленно и тяжело, а горе делает с людьми странные вещи.

В квартире нет телевизора. И ни единой книги. Вики книг в руки не брала, и мама, которая читала мне по вечерам, даже когда я уже училась в старшей школе, переживала, что Вики, еще до Билли, отчаянно гуляла, как она говорила, «пугая мертвых». Это трудно представить, глядя на Вики сейчас: прическа из дорогого салона и пасхальный маникюр.

Здесь тихо, только неприятно гудят водопроводные трубы и не смолкает гул улицы. В окно видно, как на работу и с работы спешат люди, как едут детишки на трехколесных велосипедах, а за ними, уткнувшись в телефоны, семенят мамаши, вот проходят несколько групп африканцев в яркой цветастой одежде – женщины с сумочками, мужчины с авоськами, наполненными непонятно чем. Уж не поселила ли меня Вики в Портленде – том самом месте, где должна была начаться моя новая, полная романтики жизнь, – в качестве прощального «иди ты к черту» за то, что разбила мамино сердце?

Среди кучи магнитов на холодильнике, явно Вики позаботилась (ИИСУС ЛЮБИТ ТЕБЯ; ОТПУСТИ СИТУАЦИЮ И ВПУСТИ БОГА; БОГ ВЕДАЕТ; БОГ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ), я нахожу грязную наклейку с паролем Wi-Fi. Сразу возникает чувство, что я не одна, и становится немного легче дышать. Гуглю все подряд, наверстываю упущенное время. Я провожу час за часом на «ютюбе» – так проходят целые дни. Я засыпаю под видео о ребенке принца Гарри и Меган Маркл, под ураган «Дориан», разрушающий Багамские острова, под новые (для меня) песни Рианны, Леди Гаги, всех моих прежних любимцев, все это я заедаю разогретой пачкой замороженной еды, выпиваю большой стакан воды – и давай по новой.

Я нарочно долго мою посуду, стараясь наполнить время смыслом. Я обнаруживаю ключевые эпизоды Супербоул LIII[8], которые мне вовремя посмотреть не удалось, потому что Дженни Большая принялась трепать языком, что, мол, Том Брэди – подкаблучник, не мужик и что он мухлюет; что ее собака Элмо и то бегала ловчее; «Рэмс»[9] рулит, «Рэмс» рулит, «Рэмс» рулит – снова и снова, во все горло, хотя ее и просили заткнуться, поэтому еще до перерыва надзиратель сказал: «Так, ладно, дамы, – все, хорош».

Как бы то ни было, пока мы сидели за решеткой, Том Брэди получил свой шестой перстень. Целый месяц мы все были не в духе, и, сказать честно, я с этим так и не свыклась. Трой – футболист, принимающий игрок с длинными руками и ладонями, к которым мяч так и притягивается, неоднократный чемпион штата в классе «С», и игру я полюбила именно благодаря ему.

Где-то на пятый день, а то и на восьмой, проснувшись с каким-то противным ощущением в животе, я понимаю, что перебрала с интернет-серфингом. Впереди целый день, который надо чем-то заполнить, а потом еще дни, и мне кажется, что время имеет цвет, и цвет этот – бежевый. От меня уже пахнет, ведь я все в той же одежде, в какой пришла. Снимая ее, я недоумеваю, почему раньше этого не сделала. Зачем хранила тюремный запах? Но все-таки хранила. А теперь пора, и я принимаю душ, даже немного удивившись, что не рассыпалась на части. Вода очень горячая, а шампунь – вообще премия победительнице на конкурсе красоты. Я убираю свою вонючую одежду и открываю дорожную сумку.

Все не моего размера. В тюрьме размеров всего шесть: огромный, толстый, нормальный, худой, скелет и призрак. Когда меня привезли, у меня был нормальный, а когда вышла – скелет, потому что там даже яблоки на вкус были как бумага. Я беру розовую рубашку на пуговицах (розовый цвет мне подходит меньше других, и Вики это знает) и черные джинсы. Ничего голубого, слава тебе господи. Никогда больше не надену ничего голубого. Есть еще рубашка, тоже розовая. И черная джинсовая куртка Вики, еще со времен старшей школы, – раньше она была вся пропахшая сигаретным дымом «парня месяца», но не сейчас. Ни белья, ни обуви, и приходится надеть что есть: трусы недельной давности, потные носки и обувь, в которой ходила до тюрьмы. Обувь из прошлой жизни. Пара кроссовок New Balance, в которых мне не пришлось побегать.

– Я беглянка, Вайолет, – шутила сестра, когда ускакивала рысью, чтобы встретиться с очередным парнем, с рокотом носиться по проселочным дорогам, выпивать в подворотне, пока мама, не ложась спать, молилась за свою старшенькую, за ее раскаяние и возврат к праведной жизни.

Однако в конце концов беглянкой оказалась я. Втюрилась я жестко, по самые уши.

– Не надо тебе ехать, Вайолет, – шептала мне Вики накануне вечером – мы обе в пижамах, наши кровати рядом, – когда я открыла ей наш с Троем план. – Не надо. Это я беглянка.

Я сбежала прямиком в непоправимое, и впоследствии Вики пришлось быть хорошей дочерью, той, которая сидела рядом с мамой в зале суда, той, которая должна была держать ее за чахнущие руки. Той, которая вышла за скучного парня с деньгами. Может быть, Вики не нравятся ее вещи, в которых она похожа на агента по недвижимости. Может быть, поэтому она положила в мою сумку розовое.

Я надеваю розовые вещи, потому что пришло время выходить и начинать дышать воздухом свободы. Вики Портленд не испугал бы – тут одностороннее движение, есть светофор, а мне вот страшно. Здесь магазины, рестораны, музеи и красивые, модно одетые люди на улицах, и это вам не Эбботт-Фоллз – тихий городишко, расположенный на реке, которому после сокращений на бумажной фабрике, кроме «Данкин Донатс» (там я познакомилась с Троем), церкви и спортивных секций в старшей школе, и похвастать-то нечем.

Итак, едва добравшись до конца квартала, я отступаю. Собственности у меня немного, но она позарез мне нужна, вот прямо немедленно, и я несусь назад, потом вверх по лестнице, отпираю дверь, тяжело дышу и принимаюсь касаться своих вещей. Стул, стол, куртка, вилка, полотенце, шампунь Paul Mitchell – мое, мое, мое. Потом хватаю мамино кольцо и сжимаю его в кулаке, крепко, еще крепче, и мамин бриллиант впивается в ладонь, словно шип утешения и вины.

Два дня спустя я предпринимаю еще одну попытку и крадучись спускаюсь мимо двух других квартир. Кажется, что там никогда никого нет, однако по вечерам с лестницы тянет запахом вареного лука. Не такой уж и ужасный запах. Выйдя на улицу, я какое-то время стою на крыльце, как будто это трамплин для прыжков в воду, а улица – бассейн с шестиметровой глубиной. Над дверными звонками наклейки: Амузу, Стюарт/Дрисколл, Слейтер, Ругаба, Тумбли/Харрис, Абди. Звонок «Три Б» без наклейки – это я.

Растущие вдоль улицы старые деревья пустили почки и уже начали покрываться весенней зеленью, от которой мне всегда почему-то грустно. Из-за широко раскинувшихся ветвей здания на улице выглядят не такими облезлыми. Книжная дама из Книжного клуба научила нас заклинанию, которое мы произносили хором: «Я читаю. Я мыслю. Я обсуждаю прочитанное».

Наконец я схожу на тротуар и иду. Два квартала, потом направо, здесь улица более оживленная, с интенсивным утренним движением и сердитым бибиканьем, но есть булыжная мостовая и торговый центр со скамейками и парапетом. На той стороне площади художественный музей, перед входом неказистая скульптура – приземистая ржавая семерка. Цифра семь. Видимо, знаменитая.

Когда мы с Троем ехали в Портленд, горланя песни так громко, что звенели стекла, впереди у нас была жизнь, где могло найтись место и этому музею. Мы бы пошли туда и были бы без ума, причем оба, от какой-нибудь особенно офигенной картины. Небольшой, с глянцевой поверхностью, но неизвестной. Мы были бы теми единственными, кто оценил ее величие. И картина потом навсегда стала бы «нашей» картиной, а художник – «нашим» художником.

Вот какие мысли меня тогда занимали.

Везде люди, ни одно лицо не кажется знакомым, некоторые подчеркнуто спешат, в портфелях и сумках у них очень важные бумаги. Встречаются и типы, претендующие на артистическую натуру: кольца в носу и навороченные татуировки. У Троя их было шесть, а я иголки терпеть не могла. Не было, а есть. У Троя, где бы он сейчас ни находился, шесть татуировок, но для меня он теперь в прошедшем времени.

Я двигаюсь в потоке людей, боясь, что кто-то из них выхватит у меня банковский чек, который я крепко сжимаю в руке, стараясь при этом запомнить дорогу, чтобы вернуться – а вдруг заблужусь? Оказывается, я живу в той части центра города, которая называется «полуостров». Считай, в историческом центре. Который, видимо, и расположен на полуострове. Здесь пахнет океаном. Я миную «Ренис», эту сеть магазинов по сниженным ценам я знаю по родному городу («Ренис: приключение Мэна»), и сердце у меня слегка подпрыгивает, когда я, резко развернувшись, вваливаюсь в магазин. Женщина за прилавком, вздрогнув от неожиданности, оглядывает меня с ног до головы и сбрасывает со счетов, решив, что я безвредна. Я рада, что внешне безвредна.

Взяв тележку, я с минуту медлю – дышу. Потом выбираю кошелек, две упаковки трусов, в каждой по шесть пар, с кружевной отделкой. Прощайте, провисшие старушечьи панталоны из хлопка. Добавляю упаковку из трех пар носков с кроликами, причем кролики в очках, и две футболки с длинным рукавом моего нового размера «скелет», одна зеленая, другая черная в тонкую фиолетовую полоску. После чего выбираю сумочку, маленькую и недорогую, надеясь, что она не выглядит уцененной. Нахожу на распродажном стеллаже юбку и пару туфель без каблука – вдруг попаду в приличное место. Там же есть блузка со сборками на рукавах, но она один к одному тюремного голубого цвета. Так что нет.

Подойдя с тележкой к кассе, я достаю из кармана наличные и протягиваю их кассиру левой рукой, потому что из правой ни за что не выпущу чек. Ни на одну наносекунду. Мне страшно тратить деньги. Я даже не знаю, сколько стоит аренда моей квартиры. Или возьмут ли меня на работу. В последнюю минуту добавляю бутыль средства для стирки, чтобы вручную постирать все, что купила. Прачечная самообслуживания в Эбботт-Фоллз стоила довольно дорого, и я даже представить себе не могу, во что это обойдется здесь.

В соседнем квартале мне попадается банк, где женщина с рядами тугих косичек и помадой цвета сливы помогает мне открыть два счета, текущий и сберегательный, на сумму банковского чека в моем конверте. Но сначала я должна объяснить свое положение.

– Всем нам приходится с чего-нибудь начинать, мисс Пауэлл, – говорит банковская служащая по имени Лиллиан.

Хотя я призналась, что совершила непреднамеренное убийство, она мне улыбается, и ее доброе лицо чуть ли не полностью меняет мое восприятие настоящего. У нее легкий акцент – видимо, она знает, как начинать с нуля.

– Сестра оставила меня здесь одну, – рассказываю я. – Я видела, как ее машина скрылась за поворотом.

У меня так сильно трясутся руки, что я не в состоянии открыть конверт.

– Давай помогу. – Лиллиан берет у меня конверт и вскрывает канцелярским ножом. – Вот видишь? Трудно будет не всегда.

Я говорю Лиллиан, что все, что у меня осталось от мамы, – кольцо не по размеру и этот чек, и спрашиваю, нельзя ли сделать копию чека, чтобы оригинал оставить себе.

– Ой, нет, – отвечает она, искренне расстроившись за меня. – Могу отдать тебе копию, но не оригинал. – Она разглаживает чек на чистом столе. – Вот как надо сделать, – говорит она, проводя пальцем по маминой подписи. – Теперь давай ты.

Я провожу пальцем по маминому имени, написанному замысловатым почерком, – Элеанор В. Пауэлл, – воображая, что ощущаю тепло ее руки.

– Вот так, – говорит Лиллиан. – Чувствуешь?

Я киваю, бесконечно благодарная этой доброй женщине, которая предупреждает меня, что пока не пройдет пять рабочих дней, я не смогу ни выписать чек, ни воспользоваться дебетовой картой. Они должны все перепроверить, и как их осудишь? Что касается ПИН-кода, она советует выбрать что-нибудь, что легко запомнить, и я беру последние четыре цифры своего личного номера осужденного. Но меня тут же поражает в самое сердце мысль, какой же это глупый ПИН-код.

– Все нормально, милая, – говорит Лиллиан, – его можно потом изменить.

Но я не в состоянии снова проходить через все действия, связанные с банковской картой, поэтому оставляю как есть.

Выходя из банка, я чуток плачу, и это странно, ведь Лиллиан была такой милой, а я выбрала дурацкий ПИН-код, и моя мама умерла от горя, и мой бойфренд-тире-жених-тире-будущее-тире-все не пришел на суд и ни разу не приехал ко мне, и если я умру прямо здесь, то ни один человек на целом свете об этом не узнает.

Мы с Троем тогда ехали в Портленд, город нашей мечты. Его мать была против: «Ах, нет, молодой человек, ты туда не поедешь, а поедешь обратно на север». То есть в колледж. Но он на север не поехал. Из-за меня. Вдобавок за нарушение по части алкоголя его вывели из состава футбольной команды. Это был еще один серьезный повод бить тревогу, но я была не из тех, кто эти сигналы замечал. Единственный повод, который видела я, был весь в бабочках. В синих птицах и ромашках.

Сейчас бы заметила. Увидела бы повод бить тревогу в ту же минуту.

Мы остановились во Фрипорте, чтобы зайти в спортивный магазин «Л. Л. Бин», где Трой хотел купить клетчатую рубашку из плотной фланели и ботинки с грубыми подошвами – что-то вроде предупреждения жителям Портленда: в городе появился настоящий мужик. Но потом мы заблудились и оказались на Шоссе 88 – ну ошиблись, с кем не бывает, – мы были уже почти у цели, несколько километров до «пункта назначения», как мы в шутку называли Портленд. Потому что так было нам «назначено судьбой». Мы были счастливы и ехали в назначенный судьбой город в отремонтированной «тойоте» Троя, чтобы начать совместную жизнь – Трой играл бы металл-рок в какой-нибудь группе, а я работала бы в «Данкин Донатс» (у меня и опыт был), откладывая деньги на колледж. Сразу по приезде мы собирались расписаться в муниципалитете. Мамы нас потом простят. Моя считала, что Трой на меня дурно влияет. Его мама считала, что дурно влияю на него я.

В тот день перед отъездом из Эбботт-Фоллз Трой купил бутылку «хорошего виски», чтобы отпраздновать (позднее я узнала от Рене, что «Джим Бим» – полное дерьмо) и запасся колесами, которым я не очень доверяла. Но от слов «назначено судьбой» будто искры сыпались. Жизнь представлялась нам полной любви и солнечного света, когда рыхлые облака рассеиваются лишь для нас двоих. Вот мы и отпраздновали немного, сначала выпили за это и за то, а потом потеряли счет времени и отпраздновали по полной, и Трой положил одну из таблеток мне на язык, а я облизала его соленый палец, и тогда мы свернули на лесистую дорогу и при свете дня занялись любовью, это было великолепно и красиво – такой бывает любовь в день свадьбы. Он ее так не называл, а называл по-другому. А потом он сказал: «Малышка, мне лучше не садиться за руль, давай-ка ты поведешь, девчонку они не загребут».

Я так и сделала. Повела машину.

Здесь, в Портленде, мне вдруг кажется, что все в избытке. Солнце, люди, свобода, здания. Я все еще мысленно воспроизвожу путь, которым шла, и вижу приятный с виду ресторан со столиками на тротуаре – вдруг у них есть работа. Вдруг можно будет не отвечать на вопрос о статье, и никто ничего не заметит. Вот еще ресторан и кофейня – может, у них есть работа. Потом крытая автостоянка – она автоматическая, работы нет. И тут, как раз когда я готова вернуться тем же путем, и поскорее, напуганная до смерти, в своей розовой блузке, которая мне велика, и черных джинсах, которые мне тоже велики, в потных носках и кроссовках, с сумкой из «Ренис», дыхание перехватывает, и я останавливаюсь прямо здесь, на улице, чтобы увидеть в витрине магазина себя, безнадежную неудачницу.

Но вместо себя я нахожу там дремлющую на солнце кошку черепахового окраса. Она безмятежно свернулась клубком, заснув прямо на книге о знаменитой кардиохирургше, которая в детстве ела грязь. Книга та мне не понравилась, но сейчас она словно старый друг.

Кошачьи усы подрагивают во сне. И лапы тоже, немножко. Кошке снится толстая мышка – как вкусно. На бледно-розовом ошейнике – девочка? – буквы по кругу. Я вижу лишь ИЮТ ДЛЯ ЖИВ. Ошейник гармонирует с розоватыми пятнами на почти полностью серой шерстке. Вывеска в окне призывает: ВЫБЕРИ МЕНЯ. Господи, что это со мной опять? Опять рыдания взахлеб прямо здесь, на тротуаре в Портленде, где у витрины книжного магазина я плачу как младенец, потому что кошка поднимает голову и раскрывает глаза, как будто хочет сказать: «Вайолет Пауэлл, где тебя черти носили?» И я внезапно сознаю, что я Сделаю Первым Делом.

Глава 7

Он стоял на стремянке, охваченный радостным чувством, и вбивал гвозди в раму, которую соорудил для идеального квадратного стекла, за бесценок добытого в «Мэрденс»[10]. Когда Фрэнк обнаружил его, то пришел в неописуемый восторг: то были распродажные остатки, закаленное стекло синего цвета, квадрат сорок пять на сорок пять. Если повезет, стекло с рамой встанет как влитое.