Настоящее сокровище Вандербильтов

Kristy Woodson Harvey

The Wedding Veil

© Kristy Woodson Harvey, 2022

© Новоселецкая И., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Посвящается

Моей невестке Дороти Коулман, моей кузине Сидни Пэттон и всем невестам. От каждой из вас есть немного в этой истории о том, что значит быть частью чего-то, что было, есть и будет еще долго после того, как вас не станет.

Пролог. Волшебство5 июня 1879 г.

Шестилетняя Эдит Дрессер на роликах бороздила узорчатый шерстяной ковер в комнате матери – Сьюзан. Ноги передвигала с трудом: колесики плохо скользили по ворсу, словно утопали в песке. Зато сейчас, пока три ее сестры катались на роликах в столовой, ее восхитительная мама принадлежала ей одной. Эдит жила ради таких мгновений полнейшего счастья. Мама собиралась на вечерний прием. Обычно одеваться ей помогала камеристка, но той сегодня нездоровилось. Вместо нее перед маминым гардеробом стояла Эдит – ролики прибавляли ей рост, – восторгаясь висевшими в ряд туалетами на все случаи жизни.

– Дорогая, а если сегодня вечером я буду в розовом, как ты считаешь? – спросила Сьюзан. Эдит пыталась сосредоточить внимание на матери, но взгляд сам собой устремлялся в дальний угол узкого стенного шкафа.

– Мне нравится розовый цвет, мама. – Эдит неуклюже протопала к хорошо знакомому наряду и пальчиком робко провела по кружевному краю любимой вещи, которую они с сестрами обожали примерять: это была мамина подвенечная фата.

Сьюзан с улыбкой наблюдала, как дочь рассматривает самый ценный предмет ее гардероба. Поддавшись порыву, она встала у малышки за спиной, сняла с вешалки длинную фату и жестом велела Эдит следовать за ней. В окружении роскоши светлой спальни Сьюзан надела на головку дочери дорогую сердцу «шапочку Джульетты», бережно касаясь украшающих ее жемчужин, и заулыбалась.

– Ах, какая прелесть моя девочка! – воскликнула она, расправляя на плечиках дочери отороченный по краю кружевом тюль, составлявший резкий контраст с серым шерстяным платьем Эдит. Та затаила дыхание, застыла, словно статуи во дворе, чтобы не дай бог не порвать фату.

Глядя в зеркало, Эдит видела, что она преобразилась. Да, на нее по-прежнему смотрело ее собственное отражение, в ее обычном платье, с любимыми роликами на ногах. И в то же время это была совсем не она.

Сьюзан наклонилась к дочери, встретившись с ней взглядом в зеркале.

– В один прекрасный день – сказала она, – ты вырастешь и встретишь мужчину, которого сильно полюбишь, и тогда ты наденешь эту фату, как это сделала я, когда выходила замуж за твоего папу.

Эдит смотрела, как ее глаза широко распахиваются, воображая эту картину. Потом она наморщила носик.

– Мама, но я хочу остаться с тобой.

В других домах, знала Эдит, в таких же, в каком жила она, от маленьких девочек требовали, чтобы они были тише воды, ниже травы. Им не дозволялось кататься на роликах в комнатах и уж тем более примерять элегантные туалеты своих мам. С какой стати у Эдит возникнет желание расстаться с мамой, которая разрешает ей держать во дворе с десяток черепашек?

Рассмеявшись, Сьюзан присела на корточки перед дочерью, снова поправила на ней фату, обняла и сказала:

– Нет, Эди. Ты встретишь замечательного мужчину и станешь самой красивой невестой. Папа поведет тебя к алтарю, твои сестры будут сопровождать тебя в качестве подружек невесты, а мне придется шмыгать носом в платок и вытирать глаза от счастья и гордости за тебя.

Эдит пришла в замешательство.

– Если ты будешь счастлива, зачем же тогда плакать?

– Потому что мамы всегда плачут, когда выдают замуж дочерей.

Эдит смотрела на маму, пытаясь вспомнить, видела ли она когда-нибудь, чтобы та плакала от счастья. Нет, ничего такого она не припоминала, но, правда, Эдит, бывало, по многу часов не видела маму: у нее была своя жизнь, в которой Эдит не участвовала. По ее наблюдениям, маме нравилось жить с папой, а также с Эдит и ее сестрами – Сьюзан, Полиной и Натали. Тогда не исключено, что и Эдит понравится иметь собственную семью. Но у нее есть условия. Подумав про свою любимую сказку, «Золушка», девочка заявила:

– Если мне суждено выйти замуж, пожалуй, я хотела бы быть принцессой.

Сьюзан весело рассмеялась.

– Ну конечно. Ты обязательно станешь принцессой. Будешь жить в замке в большом-пребольшом поместье, где можно подолгу гулять и дышать свежим воздухом. У тебя будет своя камеристка и детская, где будут звенеть голоса славных малышей. Ты найдешь мужа, который будет любить тебя больше всего на свете и положит к твоим ногам всю землю и небо.

Это навело Эдит на чудесную мысль.

– Мама, а можно я выйду замуж за папу?

Сьюзан снисходительно улыбнулась.

– Ну, вообще-то, у папы уже есть жена – я. Но ты найдешь такого же замечательного человека, как папа – доброго, красивого, любящего. И он будет заботиться о тебе так же, как папа заботится обо мне.

Эдит кивнула. Внезапно ей подумалось, что стать невестой – это очень, очень важно. Девочка снова посмотрела на себя в зеркало. Ах, какая красивая фата! Какая она сама красивая в этой фате!

– Это волшебная фата, да, мама?

Сьюзан энергично закивала.

– Конечно, волшебная, милая, – шепотом отвечала она. – И ты раскрыла секрет ее волшебства. Надев эту фату в день своей свадьбы, ты будешь счастлива вечно.

Эдит напоследок еще раз взглянула на себя в зеркало, и у нее возник вопрос: должна ли она поделиться этой судьбоносной новостью со своими сестрами? Пожалуй, нет. А то еще погубит свое счастье. Это только ее тайна, ее и мамина. Свадебная фата – волшебная. И, как только она наденет ее, ей будет обеспечена сказочная жизнь, которую обещала мама.

Джулия. Следуя правилам.В наши дни

Многие месяцы мама твердила мне, что в Эшвилле устраивать свадьбу в апреле рискованно. «Джулия, и снегопад может случиться», – снова и снова напоминала мне она.

Но сейчас, когда я стояла у кирпичной дорожки, что вела к зимнему саду в поместье Билтмор, и охваченная благоговением, с восхищением любовалась оранжево-желтым полем тюльпанов, тянувших свои головки к солнцу, мне казалось, что никакого снега и быть не может. Перед сооружением из кирпича и стекла стоял длинный стол под сводом из гирлянд роз, гортензий и, разумеется, тюльпанов.

– Идеально, – шепотом выдохнула в это священное безмолвие моя лучшая подруга Сара, которой была отведена роль одной из свидетельниц на моей свадьбе. В ответ я лишь кивнула, чтобы не нарушать тишину, продлить мгновение этого божественного покоя.

Сара взяла меня под руку.

– Готова?

Я машинально кивнула. А в каком, собственно, смысле? Разве к этому можно быть готовой? Бракосочетание еще только завтра, но свадебная неделя уже стартовала. Начало ей положил сегодняшний девичник. Пока мой суженый, Хейз, вместе с друзьями стреляет по тарелочкам, пьет бурбон и предается всем прочим развлечениям, как полагается жениху и его шаферам накануне свадьбы, я буду здесь потягивать шампанское и есть сэндвичи в компании мамы, подружек невесты, моей тети и женщин из семьи Хейза, включая его мать. Отношения между ними сложные, отчего и мое отношение к этому мероприятию неоднозначное. Однако мои сомнения по данному поводу помогла развеять женщина, которой я обязана великолепием этого дня: моя бабушка, Барбара.

Может, человек и не способен повлиять на погоду – в конце концов, никто не властен над силами природы, – но бабушка была из тех женщин, которые, очевидно, могли устроить даже ясный безоблачный день. Вместе с моей тетей Элис, занимавшейся организацией свадьбы, она подобрала коричневые стулья «Кьявари»[1], что сейчас стояли вокруг стола, провела бессчетное число встреч с флористом, до мельчайших подробностей обговорила меню для нынешнего обеда, и, ко всему прочему, каким-то образом добилась, чтобы день выдался теплым и солнечным, наполненным благоуханием восхитительных тюльпанов. Потому что это был мой день. Пусть ей и не очень нравился мой жених.

Бабушкаоткрыто свое мнение никогда не выражала. Но я чувствовала, что она не одобряет мой выбор. Знала это.

Мама, напротив…

– Это здесь! Здесь! – пропела она у меня за спиной. Обернувшись, я увидела, что мама идет по тропинке со своей сестрой-двойняшкой.

– А мы-то надеялись, что придем сюда на часок пораньше, выпьем без никого по бокалу шампанского. Облом, – тихо произнесла Сара.

– Зато мама сама выглядит как бокал шампанского, – заметила я.

Она нарядилась в элегантное облегающее платье цвета шампанского, подпоясанное тоненьким ремешком, и изящные желтовато-коричневые туфли-лодочки. На тете Элис было до жути схожее платье голубого цвета, но с палантином. Эти туалеты на маме с тетей воочию я видела впервые, зато за последние месяцы мне про них все уши прожужжали.

– Обе выглядят роскошно, – похвалила Сара. – И в одном стиле. – Они сделали одинаковые прически, только мамины волосы были гораздо светлее, почти белокурые. А Элис все еще героически пыталась имитировать темный цвет, хотя ей приходилось постоянно бороться с сединой.

– Я тебе говорила про «ПауэрПойнт»? – спросила я.

Сара наморщила лоб, из чего я заключила, что она об этом не слышала.

– Бабушка брала уроки по освоению планшетов в гериатрическом центре, чтобы оказывать более действенную помощь в организации свадьбы. Всех в семье заставила прислать ей фотографии своих туалетов – в комплекте с обувью, аксессуарами и сумочками – на каждое мероприятие. Потом подготовила презентацию и разослала всем в качестве памятки. Скажем так, – добавила я, наблюдая за приближением мамы, – некоторые из первых вариантов ансамблей, что мы отправили бабушке, не прошли проверку.

Сара прыснула со смеху. Когда дело касалось семейных торжеств, бабушка ничего не оставляла на волю случая.

Улыбаясь, мама обняла и поцеловала Сару и меня.

– Нет, нет, – подхватила мою мысль мама и, передразнивая бабушку, отчеканила: – Это не запреты. Простокоррективы.

Элис взяла меня под руку.

– Ну что, пожалуй, мы справились. Здесь все готово. Мы все в подобающих туалетах. И снега нет.

– А если б даже шел? Какие проблемы? – полюбопытствовала я.

– А доставка продуктов? Это был бы сущий кошмар, – ответила тетя Элис.

– Но где же бабушка? – спросила я, наконец-то заметив ее отсутствие. На этот обед мы все собирались в эшвиллском домике, что расположен в горах, в коттедже, которым ее семья владела на протяжении многих поколений, и я предположила, что бабушка отправится сюда с мамой и тетей Элис, поскольку мы с Сарой уехали раньше.

В ту же секунду откуда-то сзади донесся ее голос:

– Девочки, давайте сюда, живо! Вы должны это видеть! – Одна из дверей зимнего сада распахнулась, и моему взору явилась бабушка во весь свой полный рост – пять футов два дюйма[2]. Синий трикотажный костюм, маленькая шляпка, туфли-лодочки на маленькой шпильке. Она замахала рукой, подзывая нас, да еще с таким видом, будто это поместье принадлежало ей. Мы поспешили на ее зов.

Мне сказали, что торжественный обед будет проходить под открытым небом, в саду – для моей мамы, страшившейся снегопада, еще один повод поддаться панике. Но, переступив порог зимнего сада, я поняла, что это не совсем так. В окружении пальм, гортензий и орхидей, среди которых порхали райские птицы и – что самое удивительное – сотни бабочек, стоял маленький столик, а на нем – ведерко с откупоренной бутылкой шампанского и пять бокалов. В мгновение ока бабушка принялась разливать шампанское, вручая каждой из нас по бокалу.

– Я подумала, что мы должны поздравить нашу девочку до того, как сядем обедать в саду, – объяснила она.

Я улыбнулась, обводя взглядом четырех своих самых любимых женщин. Порой мама сводила меня с ума, но я ее обожала. С тетей Элис они вечно то собачились по пустякам, то души друг в друге не чаяли, но обе мне всегда подставляли плечо. И Сара за меня стояла горой. С самого детства, с тех пор, как нам было по пять лет и она заступилась за меня, защитив от несправедливых обвинений в том, что я болтаю на уроке. Никого не удивило, что она стала государственным защитником. Ну и, конечно, бабушка. Образец стойкости, мужества и – как и любая замечательная бабушка – мудрости. Я черпаю у нее вдохновение каждый божий день.

– За мою умницу и красавицу Джулию, – произнесла она тост, поднимая бокал. – Тебе всегда было предначертано завоевать мир. Будь счастлива, родная моя.

Все радостно подняли бокалы, чокнулись. А я почувствовала, как меня охватывает знакомая паника. Неужели я выйду замуж? Завтра? За Хейза? И, пожалуй, самый важный вопрос: а нужно ли?

Следуй правилам, стала твердить я себе. Следуй правилам. Остальные, возможно, искренне пили за мою свадьбу, но бабушка устроила мне проверку. Спрашивала меня, почему я внезапно изменила себе, отказалась от той жизни, о какой всегда мечтала. Я приосанилась, отвела назад плечи, убеждая себя, что это мое решение. Мое будущее – это Хейз и наша семья, которую мы с ним создадим. Остальное образуется само собой.

В сад бабочек начали прибывать мои подруги. Откуда ни возьмись, появился мужчина в черно-белой униформе. Он стал разносить гостям шампанское. Надо же, сколько женщин пришли поддержать меня, мое решение сочетаться браком с любимым мужчиной! Значит, зря я извожу себя сомнениями. Глупости все это. Каждая девушка нервничает перед свадьбой. Разве нет?

Подняв глаза к потолку, я рассматривала десятки стеклянных панелей – ручной работы, не иначе, – которые образовывали крышу этого исторического здания. Интересно, что бы я чувствовала, разрабатывая чертежи массивных арочных окон, вставленных в обрамление этой чудесной кирпичной кладки? Осознав, что я завидую архитекторам, жившим более века назад, я невольно задалась вопросом: правильно ли я поступила, что отказалась от карьеры своей мечты? Я опустила глаза и заметила, что на ободок моего бокала села бабочка. Сара щелкнула фотокамерой в телефоне, выводя меня из раздумий. Бабушка постучала вилкой по бокалу.

– Дамы, прошу внимания. Сначала небольшой сюрприз, ну а потом уже за стол.

Гости взволнованно загудели. Я придвинулась ближе к бабушке и шепотом, чтобы не спугнуть бабочку, спросила:

– Мы пьем шампанское в зимнем саду. Чем не сюрприз?

– Джули, сюрпризов много не бывает. И в жизни, и уж тем более на торжественных приемах. – Бабушка вскинула брови. – Именно сюрпризы направляют нас на жизненном пути.

Словно услышав ее, баб очка-данаида на моем бокале расправила свои оранжево-черные крылышки и упорхнула в орхидеи, где ей было самое место.

В дверях появилась женщина лет пятидесяти пяти в черно-белой униформе экскурсовода Билтмора. В руках она держала стопку книг.

– Позвольте представить вам одного из замечательных гидов Билтмора, – во всеуслышание объявила бабушка. – Она проведет для нас экскурсию по зимнему саду и парку. А в честь свадьбы Джулии мы получим особый подарок. С помощью персонала Билтмора для каждой из присутствующих мы сделали фотоальбом, в котором собраны снимки со свадьбы Корнелии Вандербильт.

– Бабушка! – Я схватилась за грудь. – Не может быть! – Вместе с бабушкой я с детства периодически посещала Билтмор, бывала здесь много раз, и за годы взросления прониклась очарованием здания. Еще больше меня завораживала личность Корнелии Вандербильт – сначала девочки, потом – женщины, – которая выросла и жила здесь. Я знала, что она была первой невестой в Билтморе, но не припоминала, чтобы когда-либо видела фотографии с ее свадьбы. Экскурсовод вручила мне альбом, и сердце мое затрепетало от благодарности. Бабушка была такой чуткой и заботливой.

– Помнишь, как я впервые привела тебя сюда? – спросила она. – Тебе тогда было всего шесть лет, и архитектурные изыски Билтмора вызвали у тебя не меньший восторг, чем кондитерская.

– Ты – лучшая бабушка на свете, – рассмеялась я. – Дарила мне билет сюда каждый год на мой день рождения.

– А другие дети любят Диснейленд.

– Билтмор для меня и был Диснейлендом, – улыбнулась я.

Бабушка обвила меня рукой за талию и привлекла к себе.

– Хорошо, что у нас появится еще одно воспоминание о Билтморе, что это место, которое мы всегда очень любили, станет частью самого особенного уик-энда в твоей жизни.

Я открыла фотоальбом на первой странице, и бабушка радостно захлопала в ладоши при виде фото Корнелии Вандербильт, стоящей у подножия парадной лестницы в Билтморе. На ней изысканный атласный туалет, в руках – букет орхидей и лилий.

– Взгляните на первый снимок в ваших фотоальбомах, – с улыбкой обратилась к нам экскурсовод. – Вы видите, что фата Корнелии украшена бельгийским игольным кружевом. – Я присмотрелась. Мы с бабушкой склонились над снимком и охнули в унисон.

– Вот уж и впрямь вещь, достойная восхищения, правда, дамы? – спросила экскурсовод.

У меня бешено заколотилось сердце. Ну что за глупости! Я просто чрезмерно взвинчена из-за свадьбы, взволнована сегодняшним обедом. С другой стороны…

– Вот это да! – восхитилась Сара, глядя через мое плечо. – Невероятно!

– Не то слово, – отозвалась я. – Свадебный туалет Корнелии где-нибудь экспонируется? – поинтересовалась я у гида.

Женщина удрученно покачала головой.

– Платье безвозвратно утрачено, равно как и фамильная реликвия – фата, в которой выходили замуж Корнелия Вандербильт, ее мать Эдит, а также сестры Эдит и ее мама. Их местонахождение для всех остается загадкой. Но команда мастеров из Лондона по фотографиям не без труда воссоздала до мельчайших деталей свадебный туалет Корнелии. Он войдет в экспозицию выставки «Романтика моды», которая скоро откроется здесь, в Билтморе.

– Джули! – вскричала Сара. – Мы непременно должны ее посетить!

Я перехватила взгляд бабушки. Она наверняка тоже заметила.

– Бабушка?

– Что? – Ее лицо оставалось непроницаемым.

– Просто… – тихо заговорила я, отвернувшись от экскурсовода, – тебе не кажется, что эта фата похожа нанашу?

– Пожалуй, – вмешалась в наш разговор Сара.

– О, Джули, – улыбнулась бабушка, – думаю, твоя любовь к Билтмору просто сводит тебя с ума. – Она посмотрела на фото. – А что плохого в том, что в твой особенный день на тебе будет нечто столь же великолепное, как фамильная фата Вандербильтов?

Я пытливо всматривалась в ее лицо, но она лишь улыбалась.

– Итак, дамы! – громко произнесла тетя Элис. – Пришла пора чествовать нашу очаровательную невесту!

Я рассмеялась. Мои подруги, с бокалами в руках, окружили меня и повели к столу.

Я снова взглянула на фото Корнелии. Фата на ней была точь-в-точь как моя. Впрочем, мы ведь находились в Билтморе, где я прежде подолгу мечтала о том, как обрету свое счастье. И сегодня был канун моей свадьбы. Возможно, бабушка права: моя одержимость Вандербильтами в конце концов свела меня с ума.

Эдит. Торжественно клянусь.2 июня 1898 г.

Каждая невеста хочет, чтобы в день свадьбы рядом с ней была ее мать.Странное желание, если учесть, что твоей матери уже пятнадцать лет как нет в живых, думала Эдит Стайвезант Дрессер в последние минуты перед тем, как должна была решиться ее судьба и ей предстояло взять новую фамилию. И все равно, когда сестра закрепила на ее голове фату – фамильную драгоценность из игольного кружева, – она невольно пожалела, что не мама помогла ей надеть атласное платье с воротником-стойкой, сшитым ее любимым французским модельером. Платье, достойное принцессы. Платье, достойное знатной наследницы. Платье, достойное носительницы фамилии Вандербильт.

– Ты обворожительна, – сказала Полина. – И будешь очень счастлива, – добавила она, сжимая обе руки сестры. Сьюзан и Натали с восхищением смотрели на невесту.

Эдит обернулась, глядя на шлейф, отороченный точно таким кружевом, какое было на свадебном платье бабушки. Как написала газета «Нью-Йорк джорнал»: «У вас есть кружево – замечательно. У вас есть предки – еще лучше. Но, если у вас есть и кружево и предки, это превосходно».

Однако предки есть у всех. Пусть и не такие влиятельные, могущественные, родовитые, как у нее. И почему в глазах общества фамилия имеет столь важное значение? Впрочем, это и к лучшему, рассудила Эдит. Если б не ее фамилия, вряд ли бы она стояла сейчас здесь, раз и навсегда кладя конец финансовым затруднениям последних лет.

Мама посоветовала бы не изводить себя тревогами, сказала бы, что ее происхождение дает ей огромные преимущества. А она за свои двадцать пять лет достаточно намучилась, подумала Эдит.

– Помнишь, как мы в детстве примеряли эту фату? – спросила Полина с мечтательностью в лучистых глазах: она всегда была романтичной натурой.

– И мама говорила, что когда-нибудь мы все найдем себе чудесных мужей, – таких, как папа, – ответила за Эдит Натали. – Что эта фата принесет нам счастье.

Эдит улыбнулась. К своей огромной радости, она прекрасно помнила, как мама нежными белыми руками закрепляла фату на головках дочерей и в восторге хлопала в ладоши.

– Да, счастливое было время, – произнесла Эдит и, помолчав, добавила: – Правда, те деньки почти стерлись из памяти. – Сердце сжалось от пронизывающей душевной муки. Родители оставили ее сиротой, когда ей было всего десять лет.

Сьюзан, самая старшая и самая серьезная из сестер, поспешила взять ее за руку.

– Я чувствую, что они оберегают нас. А ты?

Эдит кивнула. Она чувствовала влияние родителей на ее жизнь, словно они незримо присутствовали рядом, направляя каждый ее шаг.

– Я верю, что они одобрили бы мое бракосочетание с Джорджем.

Не потому, что она любила его: любовь – это блажь. Изысканное общество гудело, обсуждая истинные мотивы их союза: ей нужны деньги, чтобы и впредь вести привычный для нее образ жизни; он стремился связать себя прочными узами с аристократическим родом, чтобы утвердиться в высшем свете. Так устроен мир. Эдит убеждала себя, что родители приветствовали бы ее решение. Надеялась, что мама с папой ее бы поняли. А сестры, которые всегда были ей поддержкой и опорой, поощряли каждый ее шаг на избранном ею пути. Бабушка, умирая, оставила письмо, в котором напоминала им, чтодом, в котором царят дружба и единство, никогда не рухнет. За последние пятнадцать лет на их долю выпало немало испытаний и невзгод, но Эдит и ее сестры всегда грудью стояли друг за друга, незыблемые как гора.

И теперь, здесь, сегодня, они будут праздновать победу.

Эдит смотрела в зеркале на свои опущенные плечи. Злополучная привычка сутулиться выработалась у нее с годами, потому как она всегда хотела казаться ниже своих шести футов[3]: женщинам полагалось быть изящными статуэтками, – во всяком случае, так считала Эдит. Частенько она сожалела, что природа не наградила ее более миниатюрными формами.

– Спину держи прямо, – велела ей Полина. Отводя назад плечи сестры, она и сама приосанилась. – Ты должна гордиться собой. Джордж Вандербильт выбрал тебя, во всей твоей великолепной красе.

Склонность Полины к выспренности порой доходила до смешного. Но, возможно, сейчас она была права. В свете Эдит постоянно расточали комплименты, восхищаясь ее манерой держаться, ее элегантностью и красотой. Не могли же все ошибаться. Нет, конечно. Эдит по очереди поцеловала сестер, готовых отправиться в церковь. Затем выпрямилась во весь свой немалый рост и приняла величественную горделивую позу.

Входя в Американскую церковь святой Троицы в своем любимом Париже, она и вовсе натянулась как струна, отчего казалась еще выше. На церемонию бракосочетания из Нью-Йорка приехали все Вандербильты. И через несколько минут Эдит войдет в их семью.

– Готова? – спросил ее брат Лерой, выводя Эдит из раздумий.

Она улыбнулась. После смерти родителей Лерою пришлось несладко. Среди детей Дрессеров он был единственным мальчиком, и Эдит догадывалась, что брат оказался в незавидном положении. Но сегодня это был сильный энергичный молодой человек, которому предстояло повести к алтарю сестру.

– Думаю, да, – ответила она. В ее голосе прозвучала уверенность, которой она отнюдь в себе не чувствовала.

– Ну, вообще-то, еще не поздно и передумать, – пошутил Лерой.

– Да нет, теперь уже поздно, – прошептала Эдит, зная наверняка, что она не стала бы отменять свадьбу, даже будь у нее такая возможность.

Замужество – ее единственная миссия, самая важная роль в ее жизни. И сегодня она исполнит свое предназначение. Сделав глубокий вдох, в сопровождении Лероя Эдит ступила в усыпанный цветами проход.

Многие месяцы друзья, совершенно чужие люди, репортеры с любопытством следили за развитием событий, которые должны были увенчаться пышным зрелищем – бракосочетанием Эдит с одним из представителей «четырехсот», как окрестили когорту богатейших семей Америки. Джордж Вандербильт не кичился своей принадлежностью к тому изысканному обществу, тем, что он входит в круг избранных, имеющих доступ в бальную залу миссис Кэролайн Астор[4], куда он даже не заглядывал, что восхищало в нем Эдит. В отличие от своих сестер, Джордж был равнодушен к маскарадам и прочим подобным развлечениям. Не увлекал его и бизнес, которому посвятили себя его отец и братья. Джордж избрал иную стезю: книги, ученость, искусство, дизайн. Свои усилия он сосредоточил на строительстве дома, какого в Соединенных Штатах Америки еще не видывали.