Дневники: 1931–1935

Еще я хотела сказать, что сейчас (тут вошла Нелли со счетом на 4ш/6п за мои туфли) …

Хотела сказать, что я закончила сцену в Хэмптон-корте186 (боже, хоть бы это была последнее правка).

Вот примерный график моей работы над «Волнами»:

С 10 сентября

по

апрель

ИТОГО

19 месяцев

Всерьез начала работу 10 сентября

1929

Закончила первую версию 10 апреля

1930

Начала вторую версию 1 мая

1930

Закончила вторую версию 7 февраля

1931

Начала исправлять вторую версию 1 мая

1931

Закончила править 22 июня

1931

Правлю печатную версию с 25 июня

1931

Закончу (надеюсь) к 28 июня 18 июля

–

Вулфы поехали на машине в Монкс-хаус после обеда в пятницу, 17 июля, а вернулись на Тависток-сквер в воскресенье.

17 июля, пятница.

Да, сегодня утром я, кажется, могу сказать, что закончила книгу. Беспокойная и вечно все теряющая, я в 18-й раз переписала вступление и пропустила несколько предложений. Л. прочтет завтра, а я открою дневник, чтобы записать его вердикт. Мое личное мнение – о боже! – трудная книга. Не помню, испытывала ли я когда-нибудь такое напряжение. Признаюсь, я нервничаю из-за Л. Начнем с того, что он будет честным, даже честнее обычного. Возможно, меня ждет провал, а я больше ничего не могу поделать. Я склонна думать, что у меня получилась хорошая, но бессвязная и нудная книга, сплошные судороги. В любом случае она трудная и сжатая, но я, по крайней мере, попробовала воплотить свою задумку, и если не смогла, то хотя бы попыталась, причем шла в правильном направлении. Я нервничаю. Может, она слишком коротка и претенциозна? Бог его знает. Я все время повторяю это, чтобы хоть немного снять груз с души, но все равно буду нервничать, когда Л. войдет, скажем, завтра вечером или в воскресенье утром в мой кабинет в саду, усядется с рукописью в руках и начнет: «Так!»

19 июля, воскресенье.

«Это шедевр, – сказал Л., зайдя сегодня утром в мою пристройку, – и лучшая из твоих книг». Он также считает первые сто страниц чрезвычайно трудными и сомневается, сможет ли их осилить любой обыкновенный читатель. Но боже мой! Какое облегчение! И я пошла гулять под дождем к Крысиной ферме187, ликуя и почти смирившись с тем, что на холме возле Нортхиза сейчас строят Козью ферму.

Вулфы поехали в Родмелл на летний отдых в четверг, 30 июля.

7 августа, пятница.

Монкс-хаус, Родмелл.

Я только что написала эти благородные слова: «Родмелл, август 1931 года». Родмелл прекрасен, но не лучше моих ожиданий. Кто еще во всем Сассексе может сказать такое? Погода самая разная; река разливается; лодка плывет; громкоговоритель, фотоаппарат, электрическое освещение, холодильник – вот так я перечисляю материальные блага, которые, стоит подчеркнуть, не имеют, в сущности, никакого значения188. И все же они есть, например моя просторная комната, в которой я просыпаюсь и ложусь спать, после того как пересеку сад с бледными в свете наших ярких фонарей цветами. Мы были в Оаре, но если сравнивать, то наши края мне нравятся больше. И я не обращала особого внимания на Сидни189, за исключением того, что он у Христа за пазухой, – странное чувство, будто его окружает маслянистая атмосфера спокойствия. Потом я подсела к Томми. Боже, какие прочные у меня корни, какой сильный фонтан неистовой индивидуальности – они полощут в нем ноги, Несса и Томми; заставили меня позировать с двух до четырех целых шесть раз, и я чувствовала себя согнутым куском китового уса. Это было забавно и даже интересно, но в то же время я кипела от ярости. Т. опаздывал. Не мог поменять свои планы и т.д. А мне приходилось тащиться по пыльным улицам.

Ужинали с Розамундой Леманн190 и лордом Дэвидом; она мне понравилась, и, наконец, наконец, наконец-то, в четверг 3-го мы сели в машину, захлопнули дверцы и уехали. До сих пор приятно вспоминать. Утром я в шутку начала писать «Флаша», чтобы разгрузить мозги, закрученные «Волнами» в тугой узел; Л. готовится к выступлению на радио и исправляет гранки; никаких гостей, кроме Беллов; никто не звонит, не приходит сообщить, что ужин готов, и не суетится на кухне. Энни191, собранная, аккуратная, проворная, управляется со всем к трем часам; вспомнила, что мне надо пойти и поставить пирог в духовку. И свет, и тени, и прогулки – сегодня до Нортхиза и обратно через пустошь; я почти смирилась с розовато-серым уродством на фоне Телскомба. Козья ферма не так уж и бросается в глаза, как могло бы быть. Правда, однажды я пришла в ярость от Уэртинга192 и миссис Вулф193 с ее внезапной игривостью, очаровывавшей торговцев бриллиантами в 1870-х. Как странен этот внезапный всплеск сексуальности у восьмидесятилетней женщины! Как отвратительно ее дешевое заигрывание с мистером Леггом [неизвестный], который арендовал специальный автомобиль и возил ее в Павильон194. «Мило, а?» – рассмеялась она, как будто вернулась на полвека назад и побывала на пляже с другими еврейками. Такое вот ощущение. А потом видишь ее старой, румяной, разодетой и расфуфыренной, требующей развлечений, удовольствий, пирожных, поездок – но довольно! Я написала эти слова прошлым летом, а нынешним все закончится одним огромным семейным чаепитием числу к 25-му.

Прекрасные изгибы ползущих серых облаков195 и длинные сараи; Вита пишет сегодня утром о письмах КМ196 и говорит, как она тоскует в своем саду по всем поэтам, но это уже прошлое; тем временем Гарольд ушел из «Standard»197 и, говорят, собирается устроиться редактором новой утренней газеты. «А ты меня любишь?» – спрашивает она.

10 августа, понедельник.

Нет, не позволю я этому дню быть плохим, хотя по всем признакам он именно такой. Сначала спор с Л. за завтраком по поводу встречи с его семьей – обычная ожесточенная перепалка, из-за которой я лишилась своей коробки [?]; затем началась головная боль, отчасти вызванная Чарльстоном198, где нам было очень весело, я раздавала подарки, а потом ввязалась в очередной жалкий и мрачный, изысканно неловкий диалог с Рэймондом; должна ли я пригласить его в гости или не должна? Несса пригласила, хотя у нее есть Роджер, а будет еще и Джин199. Теперь и мы пригласили Роджера, а я сижу в своей пристройке этим бледным пасмурным утром и не могу продолжить писать «Флаша» из-за головной боли; завтра мы поедем в Лондон, и мне надо начать исправлять первые гранки200 «Волн», чем, возможно, и займусь после дневника. Нет, говорю я, не позволю этому дню быть плохим. Но каким образом? Спокойствие и контроль. Поем яблок, посплю после обеда. Вот и все. А теперь – «Волны».

Сейчас 10:45, я прочла первую главу «Волн» и не внесла никаких правок, кроме двух слов и трех запятых. Да, по крайней мере написано точно и по существу. Мне нравится. В кои-то веки мои гранки не будут исчерканы вдоль и поперек. Мое детище растет, и я думаю: «Преодолеваю одну преграду за другой… Мы пригласили Рэймонда. Я преодолеваю море, несмотря на головную боль, несмотря на горечь… А еще, возможно, я получу коробку [?]». Теперь немного попишу «Флаша».

15 августа, суббота.

Меня уже трясет – занимаюсь гранками. Могу читать лишь несколько страниц за раз. Так было и в процессе написания – бог ее знает, есть ли у этой отпечатанной экстатичной книги хоть какие-то достоинства. Отмечу здесь лишь то, что я чувствую вибрации; получаю бурные впечатления от Роджера, Рэймонда, Сивиллы201, Виты. Вчера Сивилла напросилась в гости, а я только и гадала, какое удовольствие она получила от двухчасового пересказывания собственных бесплодных сплетен?! Она и на холмы-то взглянула лишь раз. Худшее в Сивилле то, что в ее поступках все время ищешь какой-то мотив. «Я пытаюсь доказать, что я женщина, которая любит свою страну». Нет ощущения, что Сивилле по-настоящему что-то нравится, как, например, Вите, когда она любуется видом и не может вымолвить ни слова. Сивилла окидывает взглядом столы и стулья, как сорока в поиске блестящих вещей – фактов, которыми она поделится с кем-то еще. Никогда почти не позволяет себе быть самой собой, а я иногда грешу этим. Затем, уже стоя в дверях, она попыталась заставить нас пригласить ее остаться. Я сопротивлялась. «Зачем ей это?» – спрашивала я себя. У Гейджей202 она уже была и тоже, полагаю, напрашивалась остаться. Как видите, общество Сивиллы не наводит на возвышенные мысли, не вызывает ярких чувств, а лишь заставляет красоваться. Старушка Вита, лохматая и упрямая, пишет очередной роман, но относится к нему так же беспечно, как и всегда. Эдди203 в письме поносил книгу «Вся страсть ушла». Она была раздосадована; затем порвала его письмо. 1 октября Гарольд запускает новый журнал «Action»; два пенса за номер. Холодно и сыро; включаем свет за обедом; кошка окотилась в угольной яме; соседская породистая сука спаниеля умерла при родах. Влажный ветреный август, самый холодный за последние 14 лет; фермеры жгут сухую траву. Тем временем страна переживает кризис. Назревают великие события. Мейнард204 посещает Даунинг-стрит и распускает сенсационные слухи. Значит ли это, что мы живем в кризисе? Не суечусь ли я понапрасну? Не будут ли следующие поколения с ужасом обсуждать наше затруднительное (финансовое) положение?205 Порой мне кажется, что мир в отчаянии, и я тогда иду прогуляться по холмам. Вчера вечером, после ухода Сивиллы, после грома и дождя, особенно странных, нежных и мимолетных, я стояла у ворот и смотрела, как туча над холмом Эшема вспыхивает словно изумруд, коим она и является. А остальные холмы вокруг скрылись в тумане.

16 августа, воскресенье.

Я действительно должна извиниться перед дневником за то, что использую его в качестве оправдания своего безделья; сегодня утром я вычитывала гранки, последнюю главу, но полчаса спустя поняла, что должна остановиться и дать своему разуму отдохнуть от напряжения. Я не могу писать «Флаша», потому что выбрала неправильный ритм. В «Волнах», как ни крути, есть напряжение и плотность, раз уж книга так напрягает мои мозги. А что скажут рецензенты? А мои друзья? Наверняка ничего нового.

Л. занимается алфавитным указателем имен и печатает в доме фотографии, которые мы проявили вчера вечером.

Причина, по которой Коулфакс ужасно скучна, заключается в том, что она никогда не чувствует и не думает самостоятельно. Вот почему я умру от скуки, если она проведет здесь хотя бы одну ночь. Кроме того, она вечно собирает факты о людях, причем не из интереса, а из любопытства. И поэтому не стоит больше посещать такие места, как Аргайл-хаус, ведь вас будут звать снова и снова*.

Думаю, это хорошая идея – писать биографии; оттачивать способность точно передавать реальность; и использовать свои романы просто для поэтичного самовыражения. «Флаш» вполне служит этой цели.

Вчера у нас был абсолютно счастливый день. Я набрала [шрифтом] несколько стихотворений Дэди206 в своей новой комнате; гуляла по пустоши. Л. обрезал яблони; день был чудесный – эта переменчивая погода необычайно капризна, но красива. Более прекрасной погоды мне и не вспомнить. Я в затруднительном положении из-за Этель, которая со всей настойчивостью напрашивается к нам в гости. Когда люди вроде Г.Л. Дикинсона, отталкивают нас, мы испытываем сначала шок, а потом поразительное облегчение. Есть ли хоть кто-то, кто не хочет нас видеть? По словам Этель, наша популярность как у королевской семьи. Она разозлила меня тем, что сказала леди Крейк207, будто я живу в декорациях и являюсь затворницей. А теперь, увы, мне надо вернуться к Бернарду (и его реакции на смерть Персиваля208).

Одно из высказываний или упреков Сивиллы: «Ах, если бы только мы с Артуром209 могли позволить себе загородный коттедж», – при этом за дверью ее ждал «Rolls-Royce»210 с шофером.

* Сегодня, в среду [19 августа?], эта бедняжка прислала жалостливое письмо о том, какое раньше было лето, о своих сожалениях и о том, как, несмотря ни на что, они с Артуром сполна получили удовольствие, а встреча с нами, пускай и вызвала ностальгию, все же утешила ее.

17 августа, понедельник.

Ну а сейчас, на часах примерно 12:30, я внесла последние правки в гранки «Волн»; завтра они отправятся в печать и никогда, никогда больше, надеюсь, не вернутся ко мне на прочтение.

19 августа, среда.

Гранки в типографии со вчерашнего дня, и больше я их не увижу.

1 сентября, вторник.

Несколько дней постельного режима, головной боли и неодолимой сонливости, которая накатывала на меня, пока я пыталась читать «Джудит Пэрис», а затем «Айвенго». Заметка о «Джудит Пэрис»211: этой книге место в лондонском музее. Хью выпрыгивает из штанов от напускного энтузиазма – коллекция ярких бусинок на память, разрозненных. Почему? Нет никакого связующего чувства – лишь «я такой энергичный, такой выдающийся, такой творческий». Написано, конечно, довольно грамотно и сдержанно, но у слов нет опоры. Банальная мешанина из ярких образов – пыль, которую хочется смахнуть.

Заметка о Скотте212. Пустой блеск. И я уже знаю, что этот персонаж (забыла его имя) попадет в цель. В общем, я не в восторге. Удивительно, что мой отец серьезно относился к этой сцене213. И все же что-то в книге есть. Искреннее желание развлечь читателя, время от времени разбавляемое (как же редко!) ощущением глубины – да и то в юморе. Ровена, Ревекка [персонажи «Айвенго»], искусственная красота – бутафорские драгоценности мадам Тюссо214. Интересен сам дизайн – все плоское, размалеванное. Но у меня как будто бы больше доверия и симпатии к Скотту, чем к Хью. Поднимается вопрос морали: что все мы моралисты, но принципы наши переменчивы. Мой гнев из-за того, что Скотт не такой уж сильный, отчасти связан с кризисом в Англии этим летом (если его вообще назвать летом).

Сегодня утром – я еще была в ночной рубашке – мужчина пришел класть плитку Нессы в верхней комнате. Л. в Лондоне. День рождения Джойс215. Жаркое сентябрьское утро. Слетаются грачи, воркуют.

3 сентября, четверг.

Я встречаю этот день – последний день отпуска – с очень хорошими результатами. Мой разум снова спокоен и плодотворен, а я чувствую себя посвежевшей и свободной, появились силы общаться. И я уже не содрогаюсь при мысли о какой-нибудь встрече. Странно, как я упиваюсь отдыхом; как становлюсь сухой и безжизненной, а потом напитанной и энергичной. Кстати, елизаветинская проза великолепна, и это все, что мне сейчас любо и дорого. Вчера вечером я «купалась» в Деккере216 как в родной стихии. Конечно, он намного благороднее Скотта и писателей XVIII века. Мы слушали концерт Баха217, когда над горой Каберн сгущались пурпурные тучи и сверкали молнии, озаряя меловой карьер бледным сиянием. В какой-то момент гнедые лошади бросились врассыпную, дико брыкаясь своими длинными ногами. Хуже всего то, что мои мозги напитываются слишком быстро – переполняются. В ожидании завтрака я сегодня утром читала Монтеня218 и нашла пассаж о страстях женщин, их ненасытности, и тут же противопоставила его замечаниям Сквайра219, придумав на ходу целую главу «Стука в дверь» [«Три гинеи»] – или как это назвать? – как раз в тот момент, когда я собиралась отвлечься и предаться размышлениям о втором томе «Обыкновенного читателя» и елизаветинцах. Нет писем ни от Виты, которой я писала, лежа в постели, ни от Нессы, которой я отправила £50. Несколько писем от американских безумцев, которым я должна ответить. Должна ли? Вряд ли. Написать ли мне «Во что я верю» для американского журнала «Nation»220? Нет. Но во что же я верю? Другие люди думают об этом. А я почему нет?

Так о чем я говорила? Как же меня разозлила насмешка Дезмонда над миссис Дэллоуэй и ее витанием в облаках221. Вдохновилась написать несколько слов о творческом процессе самого Дезмонда, но это, я полагаю, никогда не появится в прессе. О его светскости, учтивости и благопристойности как писателя; о мягкости и податливости. Его аудитория – дамы и джентльмены на чаепитии. О его робости. Как он все укутывает во фланель (Браунинг222 сказал это о холодном парижском утре). В моих словах о Дезмонде есть правда, а не одна только злоба. Есть еще его нелепые колебания и нервозность как автора по поводу публикации. Вечная снисходительность. Его теперь уже постоянная сутулость. Его в плохом смысле слова отстраненность. Я имею в виду, что он никогда не трогает крапиву голыми руками – всегда в перчатках. Его болтливость. Ну, буду надеяться, что все его восемь томов провалятся и он не сможет заплатить налоги, а Майкла223 съедят леопарды. Тогда я встречусь с ним, и на глазах у меня будут слезы. Однако порицание и даже похвала Дезмонда угнетают сильнее, чем откровенный гнев Арнольда Беннетта, лишающий меня жизненных сил.

Открыла дневник еще раз, дабы зафиксировать, что сегодня 3 сентября. Битва при Данбаре224, битва при Вустере225 и смерть Кромвеля226. Тяжелый ветреный пасмурный день с редкими проблесками солнца, но дождя нет. Странно, что я до сих пор помню слова отца, сказанные в Сент-Айвсе в этот самый день, и всегда вспоминаю их, когда пишу в дневнике 3 сентября, обычно что-то простое и понятное227.

15 сентября, вторник.

Я пришла сюда, дрожа от ощущения полного провала. Я имею в виду «Волны»; Хью Уолпола, которому книга не нравится*; Джона Л., который собирается написать о том, насколько она плоха; и Л., который обвиняет меня в чувствительности, граничащей с безумием. Я имею в виду, что у меня острая депрессия, и я уже чувствую на языке до боли знакомый привкус слов «борись, борись!»228. Неважно. Здесь мне не нужно скрывать буйство своих чувств. Господи, как не хочется, чтобы Хью носился по Лондону и говорил всем, что новый роман ВВ – это разочарование; книга ни о чем, хотя и прекрасно написанная. Не добавить ли мне тогда, что думает Брейс229… Ладно, лучше постараюсь отказаться от взвешивания противоположных мнений. Как бы то ни было, в моей голове сплошные книги, а я, видит бог, старалась говорить правду и, как бы напыщенно это ни звучало, выжимала ее капля за каплей из своего разума. Так что я, по сути, не в ужасе, но чувствую, что «Волны» ознаменуют крах моей репутации.

* Все так: Хью написал, что считает роман «нереальным», но он его взволновал230.

16 сентября, среда.

Ох, а сегодня утром я «как пчела в цветах плюща»231 – не могу писать в свое удовольствие. Джон [Леманн] говорит: «Но мне роман понравился, действительно понравился; я был глубоко впечатлен и поражен тем, как в нем раскрыт совершенно новый метод… Мне кажется, что разница между этим романом и поэзией невероятно тонка и условна. Вы каким-то образом сочетаете скорость прозы и насыщенность поэзии…» Еще он сказал, что роман очень трудный и т.д. Но вот мой разум разгорячен и затоплен, и я тут же вдохновляюсь на написание «Письма к молодому поэту»232.

Боже, что за непостоянство – нет, волна эмоций во мне.

19 сентября, суббота.

Последние несколько дней были просто райскими – наконец-то немного тепла; и теперь, закончив книгу, не испытывая особого беспокойства и выслушав изысканное мнение Джона, я спокойна; о, а еще я гуляю и хочу пожаловаться на два уродливых бунгало на вершине холма. Именно. Причем навечно изуродовал эти холмы наш «потенциальный кандидат от лейбористов» [Ф.Р. Хэнкок]. Моего голоса он не получит. Я погрузилась в мечты о доме далеко отсюда, где-нибудь в Дорсете. Но как же я счастлива! Как спокойна и сладка жизнь с Л. здесь, в ее размеренности и порядке, и сад, и комната по вечерам, и музыка, и мои прогулки, и то, как я легко и здорово пишу о Донне233 по утрам, и будто бы все стихи обо мне. Я начала запоем читать поэзию – купила Скелтона234 в Танбридж-Уэллсе235. А в один прекрасный жаркий день мы ездили к Исдейлам и видели чучело волка; сейчас мне надо переодеться для вечеринки по случаю дня рождения Анжелики236. Вчера на чай приезжали Джордж и Маргарет [Дакворт].

21 сентября, понедельник.

Я пишу о Донне, а сегодня утром мы «отказались от золотого стандарта237». Мейнард и Кан238 будто вступили на тропу войны. Мы сидели и обсуждали экономику с политикой. Охрана на посту: Тауэр в безопасности (это шутка М.). Телефон все время звонит; газеты вышли с опозданием. Мы разошлись, и вот я пишу о Донне. А что еще, спрашивается мне делать, когда мы можем разориться; лучше бы все писали о Донне, тогда, быть может, мы бы не отказались от золотого стандарта, – такова моя версия величайшего кризиса и т.д. и т.п. – болтовня, кудахтанье кур, которые золотых яиц не несут.

22 сентября, вторник.

Мисс Холтби говорит: «Это поэма, причем более цельная, чем любая другая ваша книга. На редкость утонченная. Она трогает душу, пожалуй, даже сильнее, чем “На маяк”». И хотя я записываю эту фразу, потому что она отображает кривую моих эмоций – боже, как все плохо было на прошлой неделе, а потом случился накал чувств, – сейчас все стабильно. Полагаю, мне больше нечего бояться, ведь люди только и делают, что повторяют одно и то же. А я быстро забываю сказанное. Чего я действительно хочу, так это услышать, что книга солидная и что-то значит. Что именно она значит – я не пойму, пока не напишу следующую. Я будто кролик, который далеко впереди гончих – своих критиков.

27 сентября, воскресенье.

Лин [Ньюмен] и Кингсли Мартины239 в доме, а я прокралась сюда, чтобы, как я говорю, писать письма. Разговоры действуют мне на нервы, и затылок начинает болеть. Еще к нам приезжали Исдейлы240. «Мистер И. был одним из тех ревнивых джентльменов, и поэтому он бросил меня». Молчание с моей стороны. «Я была очень молода и должна была занять более жесткую позицию». «Как ужасно, что такая дружба оборвалась!» – сказала Джоан. И мы прогулялись по саду.

Этель, должно быть, в прекрасном настроении. В целом «Губителей» хвалят, причем искренне241. Я отравила телеграмму, так как не хочу писать. Мать Дотти242 умерла. Вита уезжает с ней за границу. Мы выпустим книгу 8-го, несмотря на всеобщие выборы, ведь я все равно не жду, что она будет продаваться243.

30 сентября, среда.

В этот последний вечер [в Родмелле] я пришла в кабинет, чтобы навести порядок в бумагах. Все в нежных сумерках; на краю сада горят желтые георгины Л. Ясным осенним днем я побывала в Эшеме, на нашей дорожке, по которой мы гуляли в ночь нашей свадьбы. Помню, как гордилась своим новым почтовым ящиком! Но все кончено, я имею в виду лето, и я сожалею об этом, хочу остаться и успокаивать свой разум (тут пришло маленькое жалкое письмецо) елизаветинскими поэтами. Вместо этого мы завтра уезжаем, и разве ускоренное сердцебиение не свидетельствует о том, что напряжение, связанное с «Волнами», друзьями, рецензентами, продажами и т.д., натягивает во мне струну, на которой многие люди будут легкомысленно бренчать этой зимой. Ничего не поделаешь: так всегда бывает после выхода книги.

Она выйдет уже через неделю. Но я не чувствую себя такой беззащитной, как обычно, ведь я уже получила три отзыва и едва ли меня удивят разнообразием похвал и порицаний. Я должна определиться с планами на осень и линией поведения; заняться спокойной работой и не переутомлять себя встречами с людьми.

Но сейчас я твержу, что лето закончилось – мокрое, изнурительное, часто испорченное головной болью, – таким был август. Сентябрь лучше. Как же я была счастлива, когда писала о Донне здесь, наверху; когда десятки раз гуляла в одиночестве; и в какую ярость пришла в тот день, когда обнаружила на холме это уродливое строение, которое назвала «ужасом Хэнкока», а потом мы много-много раз играли в буль, и случился великий финансовый кризис, а потом поездка к Дотти и Исдейлам, да еще грандиозный калейдоскоп разговоров, который я пережила молча, то есть не присоединяясь и не ища удовольствия от бесед, в конце прошлой недели. В гостиной стоят корзины, полные яблок, и их все больше, а я должна всерьез заняться уничтожением и приведением в порядок своих бумаг за два месяца.

5 октября, понедельник.

Тависток-сквер, 52.

Заметка: я вся трепещу от удовольствия и никак не могу продолжить «Письмо к молодому поэту», ведь только что позвонил Гарольд Николсон и назвал «Волны» шедевром. Ох! Значит, все было не зря. Я имею в виду, что эта идея, которая пришла ко мне здесь, оказывает влияние и на других людей. Сейчас выкурю сигарету и успокоюсь.

8 октября, четверг.

Что ж, продолжу свой эгоистический дневник: я не очень-то волнуюсь, нет. И хотя я держусь подальше от всех этих разговоров, ведь «Волны» – это, как ни крути, мое приключение, путешествие в одиночку, все же старое доброе ЛПТ, которое подмигивает, улыбается и покровительствует мне, – длинная, особенно для ЛПТ, добрая и откровенная рецензия, – не очень-то меня волнует. Как, впрочем, и рецензия Гарольда в «Action»244. Да, в какой-то степени; конечно, я была бы несчастна, если бы меня раскритиковали, но мне, слава богу, это, похоже, не грозит; к тому же мы ужасно устали от людей и посылок.