Космология Великой Тартарии

Глава 2. Степи, горы и реки как первые ориентиры этногенеза

Пространство, которое античные авторы называли Скифией, а средневековые европейцы — Тартарией, не было однородным. Оно не походило на застывшую географическую карту, где границы проведены раз и навсегда. Это был живой организм, менявшийся от века к веку, от сезона к сезону, от одного движения кочевых орд к другому. И первое, что определяло жизнь в этом пространстве, — это степь. Бескрайняя, волнистая, поросшая ковылём и типчаком, она уходила во все стороны, насколько хватало глаз, и человек, впервые попавший в неё, терял привычные ориентиры. Здесь не было городов, не было дорог, не было заборов и межевых камней. Были только трава, небо и ветер. И ещё — реки, разрезавшие степь на огромные ломти, как нож разрезает каравай хлеба.

Степь формировала особый тип человека. Кочевник не привязывался к одному месту, потому что само место не позволяло привязываться. Пастбища выгорали, стада требовали новых трав, и орда снималась с места, складывала юрты на повозки и уходила туда, где ещё не ступали копыта её лошадей. Этот ритм — движение, остановка, снова движение — определял всё: устройство жилища, способ ведения войны, представления о времени и пространстве, даже отношения между людьми. Тот, кто не мог двигаться, был обречён. Тот, кто двигался слишком медленно, становился добычей соседей. Тот, кто двигался слишком быстро, терял связь с сородичами и растворялся в чужом мире.

Но степь не была единственным ландшафтом, формировавшим этногенез народов Тартарии. К северу от неё начинались лесостепи, а ещё дальше — густые леса, где жили совсем другие племена. К югу и востоку поднимались горы — Кавказ, Тянь-Шань, Алтай, Саяны, Хинган. Эти горные хребты не просто разделяли пространство. Они были источниками воды, без которой степь превратилась бы в пустыню. Реки, стекавшие с горных вершин, текли через степи, давая жизнь травам, животным и людям. Волга, Дон, Урал, Обь, Енисей, Лена, Амударья, Сырдарья — все эти водные артерии рождались в горах и несли свои воды через пространства, населённые кочевниками. Тот, кто контролировал верховья рек, контролировал жизнь в степях. Тот, кто контролировал устья, контролировал торговлю. И борьба за реки была не менее ожесточённой, чем борьба за пастбища.

Горы были не только источником воды. Они были естественными границами, отделявшими один мир от другого. Кавказский хребет разделял степи Предкавказья и плодородные долины Закавказья. Тянь-Шань отделял степи Казахстана от оазисов Средней Азии. Алтай был воротами между Сибирью и Монголией. Саяны — границей между сибирскими лесами и монгольскими степями. Хинган — рубежом между Маньчжурией и Монголией. Через эти горные проходы шли миграции, проникали торговые караваны, двигались армии. И каждый раз, когда очередная волна кочевников преодолевала горный перевал, она попадала в новый мир, где её ждали иные ландшафты, иные климатические условия, иные соседи.

Реки были не просто путями сообщения. Они были осями, вокруг которых складывались этнические общности. Волга, которую тартары называли Ател или Итиль, была главной рекой западной части Тартарии. Она начиналась на Валдайской возвышенности, текла на восток, затем поворачивала на юг и впадала в Каспийское море. По её берегам жили булгары, хазары, буртасы, черемисы, мордва. Она была границей между лесными и степными народами, между оседлыми земледельцами и кочевниками. Она была торговым путём, по которому шли меха, мёд, воск, ткани, металлы, рабы. И она была сакральной рекой, которой приносили жертвы, которую воспевали в песнях и легендах.

Дон, который греки называли Танаисом, разделял Европу и Азию. По его берегам жили сарматы, аланы, готы, хазары. Он впадал в Азовское море, которое соединялось с Чёрным морем, а через него — со Средиземным. По Дону шли греческие корабли, арабские купцы, скандинавские воины. Он был путём из варяг в греки, из Балтики в Византию, из северных лесов в южные степи.

Урал, который тартары называли Яиком, был границей между Европой и Азией в их северной части. По его берегам жили башкиры, казахи, калмыки. Он начинался в Уральских горах и впадал в Каспийское море. Его воды были домом для осетровых рыб, а его берега — местом кочевий для бесчисленных стад.

Обь и Енисей текли с Алтая и Саян на север, в Северный Ледовитый океан. По их берегам жили тунгусы, якуты, буряты, остяки. Они были путями для сибирских народов, которые не знали лошадей, но знали оленей, собак и лодки. По Оби и Енисею шли меха, мамонтовая кость, рыба, птица. Эти реки были границами между лесами и тундрой, между миром оседлых рыболовов и миром кочевых оленеводов.

Лена, самая длинная река Северо-Восточной Азии, начиналась в Байкальских горах и текла на север, в море Лаптевых. По её берегам жили якуты, эвенки, эвены, юкагиры. Она была осью якутского мира, рекой, вокруг которой складывалась культура саха. Якуты называли её Улахан Юрэх — Великая Река. Они верили, что в её верховьях живут духи-хозяева, а в низовьях — духи холода. По Лене шли якутские лодки, гружённые рыбой, мехами, железом. И по Лене же пришли русские казаки в семнадцатом веке, чтобы поставить остроги и объясачить якутские роды.

Амударья и Сырдарья, которые греки называли Оксом и Яксартом, текли с Тянь-Шаня и Памира в Аральское море. По их берегам жили согдийцы, хорезмийцы, саки, массагеты, тюрки. Они были реками оазисов, вокруг которых складывались города, дворцы, библиотеки, обсерватории. Самарканд, Бухара, Хива, Мерв — все эти центры науки и культуры стояли на берегах Амударьи и Сырдарьи или в их оазисах. И именно здесь, в этих оазисах, расцвела та астрономия, которая позже стала частью тартарской космологии.

Степи, горы и реки формировали не только хозяйство и политику. Они формировали само представление о мире. Кочевник видел мир как бесконечное пространство, по которому движутся стада, люди, ветры и светила. Он не знал тесных границ, не знал стен, не знал замкнутых горизонтов. Его мир был открытым, текучим, подвижным. И это отражалось в его представлениях о небе. Небо для кочевника было не куполом, накрывающим землю, а продолжением степи — таким же бесконечным, таким же открытым, таким же полным движения. Звёзды были стадами, которые пасут небесные пастухи. Луна была всадником, скачущим по небесной степи. Cолнце было ханом, который объезжает свои владения.

Горы в этой картине мира были не просто препятствиями. Они были местами, где земля соприкасается с небом. Вершины гор считались обиталищами богов, духами-хозяевами, предками. На горных перевалах кочевники оставляли жертвы — камни, ленты, еду, — чтобы задобрить духов и обеспечить себе безопасный проход. Горы были «axis mundi», осью мира, соединяющей землю и небо. И тот, кто жил в горах, обладал особой силой, особым знанием, особым зрением. Не случайно шаманы многих сибирских народов считались выходцами из горных родов. Не случайно многие легенды о происхождении народов возводили их предков к горным вершинам.

Реки в этой картине мира были небесными дорогами, отражёнными на земле. Млечный Путь назывался Небесной Рекой, по которой текут души умерших. Земные реки считались продолжениями небесных. Волга была земным отражением небесной реки. Дон был земным отражением другой небесной реки. Амударья и Сырдарья были земными отражениями ещё двух. Истоки рек в горах считались местами, где небесная вода проникает в земной мир. Поэтому верховья рек были священными. Там нельзя было шуметь, нельзя было ругаться, нельзя было убивать животных без нужды. Там нужно было вести себя так, как подобает вести себя в присутствии богов.

Эта связь между земным и небесным не была метафорой. Она была практическим знанием. Кочевник, который перегонял стада с одного пастбища на другое, должен был знать, когда ждать дождя, когда ждать засухи, когда река выйдет из берегов, когда она обмелеет. Он должен был знать, где находятся броды, где — источники, где — зимние пастбища. И он должен был знать, как всё это связано с движением светил. Весеннее равновесение означало начало кочевий. Летнее Cолнцестояние — время, когда трава достигает полной силы. Осеннее равновесение — время, когда стада возвращаются с летних пастбищ. Зимнее Cолнцестояние — время, когда жизнь замирает и ждёт нового Солнца. Этот календарь был не отвлечённой астрономией. Он был расписанием жизни, высеченным на скрижалях неба.

Народы, жившие в разных ландшафтах, создавали разные календари. Кочевники степей ориентировались на движение Солнца и Луны. Охотники лесов — на поведение животных и птиц. Рыболовы рек — на нерест рыбы и разливы рек. Земледельцы оазисов — на положение звёзд, определяющих время посева и жатвы. Но все эти календари были связаны с небом. Все они требовали наблюдения за светилами. Все они порождали астрономические знания, которые передавались от поколения к поколению, от рода к роду, от народа к народу.

Степи, горы и реки были не просто фоном для этногенеза. Они были его движущей силой. Они определяли, какие народы будут жить вместе, какие — враждовать, какие — смешиваться. Они определяли, какие языки будут звучать в этих пространствах, какие боги будут им покровительствовать, какие календари будут отсчитывать их время. Они определяли, какие знания будут накапливаться, какие наблюдения будут записываться, какие открытия будут совершаться.

Волга и Дон, Урал и Обь, Енисей и Лена, Амударья и Сырдарья — все эти реки были не просто водными путями. Они были нитями, на которые нанизывались этносы, как бусины на ожерелье. Они были границами и одновременно связями. Они разделяли и соединяли. Они были источником жизни и источником смерти. Они были земными отражениями небесных рек и небесными дорогами, проложенными по земле.

И когда европейские картографы шестнадцатого и семнадцатого веков рисовали Великую Тартарию, они наносили на карту эти реки с особой тщательностью. Они знали, что без рек Тартария — ничто. Они знали, что тот, кто контролирует реки, контролирует торговлю, а тот, кто контролирует торговлю, контролирует всё остальное. Они знали, что реки — это артерии империи, без которых она не может существовать. И они знали, что реки — это ключ к пониманию того, как народы Тартарии представляли себе мир.

Степь, гора, река — три стихии, три силы, три измерения тартарского мира. Степь давала движение. Гора давала высоту. Река давала жизнь. Вместе они создавали пространство, в котором человек не мог оставаться один. Он должен был объединяться с сородичами, чтобы перегонять стада. Он должен был договариваться с соседями, чтобы проходить через горные перевалы. Он должен был делиться с другими, чтобы пользоваться речными бродами. И из этих объединений, договоров и дележей рождались народы, племена, орды, империи.

Этногенез народов Тартарии был не просто биологическим процессом. Он был географическим процессом. Он был процессом адаптации к ландшафту. Он был процессом приспособления к климату. Он был процессом освоения пространства. И в этом процессе человек не просто приспосабливался к среде. Он создавал среду. Он рыл колодцы, прокладывал дороги, строил мосты, возводил крепости. Он оставлял следы на земле, которые сохранялись на столетия, а иногда — на тысячелетия.

Курганы, разбросанные по степям Евразии, — это не просто могильники. Это метки на теле земли, которые показывают, где жили, где кочевали, где умирали народы Тартарии. Эти курганы несут в себе информацию о том, как эти народы хоронили своих вождей, какие предметы клали в могилы, какие жертвы приносили. Они несут в себе информацию о торговых путях, о военных походах, о миграциях. Они несут в себе информацию о космологии. Потому что в курганах находят изображения Солнца, Луны, звёзд. Находят фигурки животных, которые позже станут зодиакальными. Находят предметы, которые связаны с небесными культами.

Горные святилища — это тоже метки на теле земли. Наскальные изображения, выбитые на скалах Алтая, Тянь-Шаня, Кавказа, показывают, как древние люди представляли себе небо. Эти изображения — не просто рисунки. Это карты неба. Это схемы созвездий. Это календари, высеченные на камне. Это молитвы, обращённые к богам. Это заклинания, призванные обеспечить удачу в охоте, в войне, в кочевании.

Речные броды — это тоже метки на теле земли. Возле бродов возникали поселения. Возле поселений — рынки. Возле рынков — города. Возле городов — государства. Так реки становились осями политической истории. Так Волга стала осью Хазарского каганата. Так Дон стал осью Сарматии. Так Амударья и Сырдарья стали осями Хорезма и Согдианы. Так Лена стала осью Якутии. Так Обь и Енисей стали осями Сибири.

Тартария не была создана одним народом. Она была создана многими народами, которые жили в разных ландшафтах и говорили на разных языках. Но все они были связаны общей географией. Все они жили в одном пространстве, которое диктовало им свои законы. И все они смотрели в одно небо, которое диктовало им свои знаки.

Арабский географ, писавший в двенадцатом веке, описывал Волгу как реку, которая течёт из земли славян в землю хазар, а затем впадает в море Хазар. Он описывал её как торговый путь, по которому идут меха, мёд, воск, рабы. Он описывал её как границу между мирами. Он описывал её как реку, которую нужно переходить с осторожностью, потому что на другом берегу живут другие люди, с другими обычаями, другими богами, другими законами.

Этот взгляд — взгляд человека, который видит в реке не просто воду, а порог между мирами. Река — это граница. Но река — это и переход. Река — это опасность. Но река — это и спасение. Река — это смерть. Но река — это и жизнь. В этом двойственном отношении к реке отражается двойственное отношение ко всему миру, который кочевник видит вокруг себя. Мир прекрасен и ужасен одновременно. Мир даёт жизнь и отнимает её. Мир полон богов и демонов, духов и чудовищ. И река — это самый наглядный образ этого мира.

Гора — это другой образ. Гора — это высота. Гора — это близость к небу. Гора — это место, где земля касается неба. Гора — это место, где живут боги. Гора — это место, куда не доходит суета. Гора — это место молчания. Гора — это место откровения. На горе можно услышать голос неба. На горе можно увидеть то, что не видно в степи. На горе можно понять то, что не понятно внизу. Поэтому горы были местами паломничества. Поэтому горы были местами жертвоприношений. Поэтому горы были местами, где люди искали ответы на самые важные вопросы.

Степь — это третий образ. Степь — это бесконечность. Степь — это свобода. Степь — это движение. Степь — это отсутствие границ. Степь — это отсутствие ориентиров. Степь — это испытание. Степь — это одиночество. Степь — это встреча. В степи можно заблудиться. В степи можно найти себя. В степи можно потерять всё. В степи можно обрести всё. Степь — это жизнь кочевника, которая есть постоянное движение между жизнью и смертью, между голодом и сытостью, между миром и войной.

Три образа, три стихии, три измерения. Из них складывается мир Тартарии. Из них складывается космология тартар. Потому что космология — это не просто учение о звёздах. Космология — это учение о том, как устроен мир. А мир тартар устроен степью, горой и рекой. Мир тартар устроен движением, высотой и глубиной. Мир тартар устроен так, что человек в нём не хозяин, а гость. Гость, который должен вести себя с уважением к хозяевам — к духам степи, к духам гор, к духам рек. Гость, который должен знать правила. Гость, который должен знать, когда можно войти, а когда нужно ждать. Гость, который должен знать, как поблагодарить за гостеприимство и как уйти, не оставив после себя зла.

Эта гостевая этика пронизывает всю тартарскую культуру. Она проявляется в обычаях, в обрядах, в фольклоре. Она проявляется в том, как тартары встречают гостей, как они провожают умерших, как они относятся к животным, как они говорят о богах. Она проявляется в том, как они смотрят на небо. Потому что небо — это тоже хозяин. Хозяин, который даёт свет и тепло, но который может и лишить их.

Глава 3. Скифы, саки и массагеты: рождение кочевой ойкумены

Скифы не были первым народом, который приручил лошадь и научился кочевать. Задолго до них, в бронзовом веке, по евразийским степям уже передвигались племена, которые разводили скот и умели обрабатывать металл. Но именно скифы, появившиеся на исторической сцене в первом тысячелетии до Рождества Христова, создали то, что можно назвать кочевой цивилизацией в полном смысле этого слова. Они не просто перемещались по степи. Они создали культуру, которая была не хуже, а в некоторых отношениях и сложнее культур оседлых народов. Они создали искусство, которое до сих пор восхищает своей выразительностью. Они создали мифологию, которая отражала их представления о мире. И они создали ту систему координат, в которой позже развивалась космология всех народов Тартарии.

Греки называли их скифами. Персы называли их саками. Китайцы называли их сэ. Но сами себя они называли сколотами, что, по всей видимости, означало «стрелки» или «лучники». Это самоназвание многое говорит о том, как скифы видели себя. Они были народом лука и стрелы. Они были народом, который владел оружием, требующим не только силы, но и точности, не только мужества, но и расчёта. Лук был не просто инструментом охоты и войны. Лук был символом их мира. Тетива, натянутая до предела, стрела, летящая в цель, — это образ, который пронизывает всю скифскую культуру. И этот же образ можно найти в их представлениях о небе. Cолнце, летящее по небу, — это стрела, выпущенная невидимым лучником. Луна, меняющая свою форму, — это тетива, которая то натягивается, то ослабевает. Звёзды — это искры, высеченные кремнём при выстреле.