Мир Уэйда

– Или мы все – просто куски мяса…. Кому-то сегодня везет, а кому-то, следовательно, нет. Тоже гармония, да ведь?

Гарри хмыкнул.

– Может…. Но я не хочу так думать. Мне не нравится эта мысль. Хотя она абсолютно лишена иллюзий, что практически ее доказывает, но… я прикладываю максимум усилий каждый божий день, чтобы отогнать ее подальше… и я планирую продержаться так еще некоторое время.

– Извини. Я не хотел искушать тебя сомнениями.

– Да уж… я бы назвал это подляной. Зная, какой я чуткий и нежный внутри….

– Не знаю-не знаю… фраза о том, что преподобный Роули может надрестать смерть была не особо чуткой…

Гарри хохотнул, кивая:

– Да, не чуткой. Но я просто хотел проверить есть ли там внутри еще чуточка Уэйда, которого я знал.

Тот слабо улыбнулся:

– Проверил?

– Да, друг, проверил. Всё на месте.

Уэйд допил виски и обернулся в зал. Кроме них оставались только братья Белен, но и они, похоже, уже расплачивались. Уэйд взглянул на часы, которые, кстати, ему подарила Кристин и вспомнил про свою идею, собрать все вещи, связанные с ней и посмотреть, что это даст… что он почувствует. Отзовется ли? Обрушиться ли волна новой боли или, напротив, сердце размякнет и согреется в воспоминаниях, словно укутавшись в шерстяной плед? Сейчас же он не чувствовал абсолютно ничего, кроме тяжести в голове и разочарования. Такое бывает, когда хочешь напиться, а не выходит.

Без четверти двенадцать.

– Дик должен закрываться….

– Сегодня он будет работать до последнего клиента. – покачал головой Гарри и испытующе глянул на бармена, который похоже всё слышал и теперь поджал губы в смиренном согласии.

– Да брось…. Тебя самого давно уже ждут дома. Я не позволю тебе просидеть здесь всю ночь.

– Да нет, это ты брось. – отозвался Гарри. – Ты тоже моя семья, Уэйд. Я люблю Рут, но если уж на то пошло, то тебя я знаю гораздо дольше.

Уэйд покачал головой, вспомнив, что именно в этом ключе думал о дочери совсем недавно. Как же они похожи! Удивительно просто! Но всё же где-то в глубине души он злился на дочь, хоть и считал себя самодостаточным родителем – отсюда и несколько жестковатые выводы в адрес Дины. Хотя давно пора смириться с тем, что твой ребенок может жить совершенно иначе, и опыт твой для него не представляет ни малейшего интереса.

– У тебя прекрасная любящая семья, не поступай с ними плохо. – покачал головой Уэйд.

– Рут поймет.

– Да, поймет… но это ни к чему, правда? Да и напиться сегодня мне, видимо, не удастся, а именно за этим я сюда и пришел. Хотя и получил гораздо больше, чем рассчитывал, благодаря тебе, Гарри. Ты разговорил меня… и даже рассмешил. Так что этот вечер можно запросто считать удачным. Правда. То, что положено делать лучшему другу в подобной ситуации, тебе удалось на ура. – Уэйд достал бумажник из заднего кармана – тоже, кстати, подаренный Крис, и положил на стойку купюру.

Гарри последовал примеру.

– Я провожу тебя.

– Старик, я же не девчонка… – возразил тот, вставая. – Не жди, что я приглашу тебя на кофе.

– Чего это?

– Ничего это. – огрызнулся Уэйд, чуть улыбнувшись, и с этим они, пошатываясь, вышли из бара с самым дурацким названием за всю историю питейных заведений, в котором провели большинство вечеров в своей жизни. Кристин любила это место. Уголок настоящей английской культуры, но напрочь лишенный пасторали и чванства, хотя сюда приходили и семьями.

Ночь стояла теплая. Небо чистое и звездное. Луна таращилась подбитым глазом. Красота и романтика. Все-таки обидно умирать летом. Эта мысль снова вернула Уэйда в нужное настроение, и когда они зашагали по Парковой, он сказал:

– Мне кажется, если повторять про себя «мы умрем» очень часто, каждый день, а может и час, то оптимизма и разума в этом мире прибавится. Рано или поздно, но слова доберутся до мозга, и мы станем счастливее. Когда ты знаешь, что умрешь, то становишься свободней, чем когда-либо, тебе не кажется? Смерть развязывает руки. Как бы счастлив был бы мир, если бы все доподлинно знали, что скоро умрут…. Ты только представь.

– Уэйд, я хочу еще раз повторить свой вопрос, который уже задавал – я должен беспокоиться?

– Да, должен. – Уэйд бросил на него взгляд, сравнимый с сигнальной ракетой. – А еще о Джинни, о Рут и, вообще, обо всех, до кого тебе есть дело. Каждый день, потому что рано или поздно это случиться и с тобой. Мы все умрем и, возможно, раньше, чем ты сам. И тогда тебе понадобиться вся твоя философия, и дай Бог, чтоб ты не был один…. Это я понял совсем недавно.

Гарри ничего не сказал на это. А что тут скажешь? Ты прав, дружище? Но только не надо об этом говорить. Потому что я на грани долбанного катарсиса! Мне страшно до одури! За всех, за себя, даже за Йозефа-мать-его-Клерка, но главное – за тебя. Так что помалкивай! Держи при себе эту правду и возвращайся, как ни в чем не бывало! Потому что ты составляешь мою вселенную! И без тебя она начнет рушиться!

Так они и шли, пока Уэйд не остановился на подъездной дорожке дома № 37.

– Ты точно в порядке? – спросил Гарри, уперев кулаки в бедра.

– Ну слушай… может, поцелуешь меня еще? – скривился Уэйд. – А то, по-моему, весь вечер к этому и идет.

– А что… – задумался Гарри, изобразив на лице некое подобие страсти, и придвинулся вплотную. – Если это поможет?

– Иди в ад, извращенец! – Уэйд оттолкнул того от себя.

– Ладно… – усмехнулся шериф. – До встречи. Если захочешь поговорить, звони в любое время. Только не слишком уж заморачивайся. Не позволяй своим мыслям завести тебя слишком далеко.

– Ладно, Гарри… увидимся завтра. Если, конечно, ты придешь к Дику.

– Все-таки хочешь напиться?

– Да. – кивнул Уэйд. – Хочу.

– Тогда увидимся.

Уэйд устало кивнул и поплелся в дом, а Гарри последовал примеру, чувствуя, что вот-вот упадет. Весь вечер он держался бодрячком, но только он один знал, чего это стоило. Боль Уэйда передавалась и ему. Он понимал, что пара дурацких шуток не заглушат ее, потому что он прекрасно знал, чем для его друга была Крис. Дружба дружбой, но Крис была всем. Не такая, как Рут. Рут – девчонка… вдвое моложе. Жена-любовница, не более. Гарри, конечно, любил ее, но понимал, что чувства к жене не дотягивают и до половины того, что чувствовал Уэйд к Кристин. Нельзя так любить. И он был прав – было бы здорово вообще никого не любить. Не больно… хотя и неправильно.

Уэйд захлопнул за собой дверь, бросив под нос: «Я дома», и зажег свет. Какая же грязь повсюду… Крис бы не простила. Но теперь ведь это не его проблема, в конце концов. В его планы на эту ночь уборка не входила, и Уэйд отправился в спальню, где открыл платяной шкаф и уставился внутрь, словно художник или мыслитель. Неужели за всю свою жизнь он ни разу не купил себе одежду сам? Выходит, что так. Он помнил все эти вещи и события, к которым они были приурочены. Жизнь, измеренная тряпками, хоть и со смыслом. Было конечно и полно вещей, которые Крис покупала просто так, типа клетчатой рубашки и брюк хаки, которые были сейчас на Уэйде, да и последние полторы недели…. Но такие подарки сейчас не играли особой роли, потому что Уэйд искал только по-настоящему значимые вещи. Как, например, черная рубашка с коротким рукавом, пагонами и звездочками на нагрудном кармане. Ее Крис подарила после ссоры, которая разгорелась из-за того, что Уэйд наследил в гостиной. Так она извинилась за ту оплеуху, что отвесила ему в сердцах. А он стоял дурак-дураком и хлопал глазами, словно маленький мальчик, который вот-вот расплачется.

Уэйд с нежностью смотрел на свои аккуратно разложенные вещи и вспоминал, что они значили для него. Синяя рубашка с маленьким сердечком на внутренней стороне воротника, подаренная на День всех влюбленных в восемьдесят третьем, на которой пришлось пришивать заново несколько пуговиц, потому что леди Кристин выпила лишку и решила не озабочиваться расстёгиванием, а просто сорвать ее к едрене фене. Белые льняные брюки – на первый день лета в год их переезда в Вермингтон, когда все казалось радужным и источало запах нового. Свитер с оленем Рудольфом на Рождество две тысячи пятого, окрашенное приездом дочери с мужем вместо обычной открытки. Черные брюки с множеством карманов на пятьдесят второй день рожденья, когда он напился в зюзю и плакал, причитая, как ошеломительно сложилась жизнь. Толстовка Red Socks в год, когда те стали чемпионами. И Уэйд с Крис были там на стадионе и едва не разорвали голосовые связки от криков счастья.

И еще много-много вещей. Вся жизнь в шкафу. Кому-то нужны были фотографии, чтобы воскресить кадры из прошлого, а Уэйду оказалось достаточно этого шкафа. Он вспомнил всё, и решимость его возросла. Он стащил клетчатую рубашку и хаки – бросил прямо на пол – и надел синюю рубашку с сердечком на внутренней стороне воротника и черные брюки с карманами. Потом встал на четвереньки и достал из-под кровати коробку, где лежали новенькие мокасины того же черного цвета – подарок на день рождения уже этого года – и тоже надел их. Крис говорила, что черный ему идет, как никакой другой. Странно, что Уэйду не пришла в голову мысль одеться так на похороны… он был, как дурак в своей клетчатой рубахе и брюках хаки… клоун. Но никто не сказал ему этого, никто не озаботился внешним видом несчастного вдовца, для которого все эти последние полторы недели пролетели, как один длинный невыносимый, тяжелейший день.

Уэйд автоматически переложил бумажник – всегда так делал, а потом пошел в ванную. Она до сих пор оставалась самым чистым местом в доме, если не считать пустую банку из-под пива в раковине. Уэйд поморщился, словно от этого, банка, узнав о собственном уродстве и никчемности, должна была испариться, а потом справил нужду. После этого он подошел к раковине и уставился на свое измученное отражение… но чистая опрятная одежда все-таки делала свое дело, молодила и несколько охулиганевала, словно Уэйд начинал превращаться в того молодого буяна, без страха и задней мысли вышедшего против дюжины. Неужели дюжины?..

Волосы, будто присыпанные инеем были кое-как расчесаны и местами стояли торчком, а глаза, некогда пронырливые и вечно любопытные, провалились и отекли. Он грубо схватил себя за щеки и оттянул вниз, создав гримасу, похожую на маску из Крика, потом умылся холодной водой и, наконец, открыл шкафчик… в конце концов, разве не к этому он шел все эти полторы недели?

Вообще Уэйд плохо разбирался в таблетках, если не сказать больше. Он всегда был здоровяком, и почти никогда не нуждался в них. Он знал, что такое аспирин и парацетамол. Для жизни ему этого вполне хватало – хотя… Крис наверное, все же видней. Ведь это было на ее плечах. Иногда она приносила ему какую-то желтую таблетку, если у того вдруг побаливало сердце; иногда белую – если голова; а когда у Уэйда приключились проблемы с желчным пузырем – она принесла коричневую. Вот, в общем-то, и все его знания о фармацевтической продукции. Он даже не представлял, где Крис хранит всё это добро, но знал, что когда у нее бессонница, она приходит в ванную, включает воду и выпивает таблетку из пузырька, который хранится в этом шкафчике. Он и сейчас тут стоял. Уэйд взял его в руки и прочитал – Золпидем 5 мг. Звучало серьезно…. Уэйд считал, что названия, начинающиеся с буквы «З», несут в себе нечто отрицательное и очень опасное, сообразный код. Еще один вклад в фармацевтику от непревзойденного знатока, который точно знал, что если шалит сердечко. Надо выпить что-то желтое! Он открыл пузырек. Внутри было наполовину пусто. Интересно, а этого хватит? Он понятия не имел. Но Крис пила одну и после этого спала, как убитая всю ночь, а здесь их… – Уэйд высыпал на ладонь маленькие белые кругляшки и посчитал – одиннадцать.

Одиннадцать – это много… – подумал он. Должно хватить. Жалко только Гарри… таких друзей просто так не сыскать. Ему будет тяжело. А вот у Дины всё будет нормально, у нее ведь есть Дэниэл. Она справиться. А Уэйд – нет. Без Крис – нет. Она была всем для него. Самоубийство – это просто решение не жить дальше. И он не уговаривал себя в баре, как сказал Гарри, он цинично шел и готовился к тому, что собирался сделать. Человеческая смерть для мира – это ничто. И кто это сказал, что человек не вправе распоряжаться собственной жизнью. Религия? Но религия – это орудие политиков и не более чем. Иисус тоже знал, на что идет и чем все это для него закончится…. Цинично? Да. Никто не отрицает. Если Бог есть, то он никогда бы не поступил так… потому что знал бы, что от его живого сына куда больше пользы для людей, чем от мертвого. А так… людей просто сделали вечными должниками. Такое может понравиться только человеку… но никак не Богу. Так что не надо всей этой фигни….

Уэйд налил стакан и высыпал горсть таблеток в рот, а потом запил. Это много. Этого должно хватить…. Не то, чтобы он поощрял самоубийства… нет, напротив, как и большинство Уэйд считал, что, к примеру, подростки вообще не имеют права этого делать, поскольку гормон играет, и искажено видение ситуации. Им кажется причем совершенно искренне, что кроме их дурацкой любви больше ничегошеньки и нет, а непонимание настолько радикально непреодолимое, что пережить это ну просто никак невозможно. Но даже, если взять самого несчастного подростка на планете, на которого свалились все возможные возрастные беды плюс насилие и побои, он все равно не имеет права убивать себя перед собой же, поскольку всё это пройдет – и боль, и унижение, и тоска. У большинства самоубийц нет достаточной аргументации и убедительной базы для этого. Всё на эмоциях. Но он также считал, что есть случаи, когда другого пути просто нет. К примеру, когда умирает всё самое дорогое в твоей жизни, или когда умираешь ты сам и просто не хочешь чувствовать боль или медленность умирания. Почему нет? Всё и так ясно. Поэтому Уэйд не испытывал и намека на угрызения совести и несказанно обрадовался, когда захотел спать. Неистово захотел спать. Веки слипались, никакой тошноты, никакой боли – ничего, только непреодолимое желание спать. Просто мечта инсомника. Те, кто склоняются к иному способу, явно прогадывают. Да и вообще, Уэйду было всегда интересно, по какому принципу люди выбирают способ…. Что это – проявление психохарактеристики личности? Что за люди, которые лезут в петлю? Им что никто не предупредил, что тело испражняется? Или они специально хотят насрать напоследок? И не надо забывать про синий торчащий набок раздувшийся язык, который довольно сложно запихнуть обратно. А те, кто вскрывают вены? Это что обиженные вниманием люди? Хотят последнего шоу? Тем более что шоу действительно обеспечено, потому что потере сознания предшествует агония, лицо сводит судорогой, после которой действительно сложно будет расслабить мышцы, сведенные кошмарной гримасой. Так что частенько человека так и хоронят с перекошенным изуверским лицом. Также расслабляются сфинктеры заднего прохода. Абсолютно белый труп плавает в собственном говне и крови. Бедняги те, кому суждено столкнуться с этой картиной воочию…. Да ну, и так умираешь – зачем вся эта лишняя боль, кровища и дерьмо, или вообще какой бы то ни было дискомфорт? Что может быть лучше, чем смерть во сне? Хотя, конечно и здесь есть свои прорехи – сложновато дозу рассчитать, ведь каждый организм реагирует на вещество по-своему. Так что всегда маячит возможность захлебнуться в блевотине или остаться больным, немощным.

Уэйд осел на пол, так как ноги уже не держали. Он и представить себе не мог, что может так клонить в сон…. Ничуть не сопротивляясь, он улегся на спину, уложив колени рядом, и подумал о Гарри, о том, что завтра первым делом позвонят ему в участок. Представил, как омертвеет его лицо, и как покатятся слезы. Да, скорей всего Гарри заплачет, и это будет ужасно. Украдкой, чтобы никто не заметил. А Уэйд еще не плакал по Крис, ходил, словно в ступоре каком-то. Дышал на автомате…. Но когда Гарри приедет сюда, то будет держать себя в руках. Даже, когда зайдет в ванную – в самое чистое место в доме, где будет лежать его лучший друг-мертвец.

Уэйд горько улыбнулся и закрыл глаза. Он уже засыпал. Мысли уносили его подальше отсюда, куда-то, где нет ни высотных домов, ни множества машин, ни единого следа прогресса. Так они мечтали когда-то…. Таким они представляли себе Вермингтон перед тем, как переехать. В их фантазиях там были просто деревья и маленький домик…. И Крис на его пороге… стоит, распахнув руки. Живая и прекрасная как утро…. Какой хороший сон… – подумал Уэйд. – Какая хорошая смерть….

– Я дома… – сказал он ей, и нить, связывающая его с реальностью, оборвалась.