Истины нет. И не будет

© Вячеслав Абрамов, 2026

ISBN 978-5-0070-6775-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Про бессилие науки перед тайною Бермуд

Живу себе вроде спокойно, несмотря на житейские проблемы и сложную международную обстановку. Ну и, на беду, слышу: учёные наконец-то решили неразрешимую загадку природы. А именно, что появилось раньше — курица или яйцо?

Неужели в мире стало одной загадкой меньше? Этот вопрос тысячи лет не давал покоя философам и ученым мужам. Будоражил простых обывателей, склонных к размышлениям. Сколько бессонных ночей, вздохов и стенаний, сколько изнасилованных мозговых клеток!

Взгляды на проблему излагали в своих трудах классики философии из Древней Греции. Аристотель, например, считал, что ничего из курицы и яйца не было первично, а появились они одновременно. Он рассуждал: если бы первый человек должен был родиться без отца или матери, то это было бы противно природе. Яйцо не могло быть первым, чтобы дать начало птицам, ибо само должно быть снесено птицей, и не может быть первой птица, раз сама появилась из яйца.

С ним были согласные и несогласные. Вопрос широко обсуждался, и каждый его решал по-своему. Даже возник анекдот.

Яйцо и курица занимаются любовью. Яйцо пыхтит:

— Ой, похоже я раньше!

Курица:

— Какой сюрприз!

И вот уже без анекдотов на этот вопрос дан окончательный ответ! Причём ответ этот вполне обоснован как с научной и философской, так и с сугубо практической точки зрения. Чай, не до нашей эры живём.

Первым всё-таки появилось яйцо. В специальной дискуссии, посвященной решению этой проблемы, приняли участие учёный-генетик, эксперт в области философии науки и хозяин птицефермы. Уж кому, как не им, определить наконец истину?! Поставить все точки над сомнениями веков!

Джон Брукфилд, специалист по эволюционной генетике из Ноттингемского университета, следующим образом обосновывает эту точку зрения: «В процессе жизни животного генетический материал сохраняется неизменным. Следовательно, первая птица, которая постепенно превратилась в того, кто является современной курицей (предполагается, это было еще в доисторические времена), сначала существовала в виде эмбриона внутри яйца». Живой организм, скрытый в яичной скорлупе, имеет ту же ДНК, что и птица, которая из него в будущем вылупится. Из всего этого можно заключить, что в эволюционном смысле первым всё-таки было яйцо.

С этими выводами согласились приглашённые на дебаты эксперты — профессор Дэвид Папино из Лондонского университетского колледжа, и хозяин птицефермы Чарльз Боурнс. Дэвид Папино является специалистом по философии науки. Его объяснение было ещё проще: первый цыпленок появился из яичка, следовательно, яичко было раньше цыпленочка.

Всё. Можно, братцы, спать спокойно.

Но дёрнул же лукавый меня полезть в блудливый Интернет!

Там висит заголовочек: «Британские ученые дали ответ на вопрос, который многие годы ставил в тупик самые блестящие умы человечества: что появилось первым — курица или яйцо».

Ну вот, думаю, — лишний раз можно увериться в первичности яйца! Что оно всему начало!

Читаю: согласно данным исследований, первой все-таки появилась… курица. Бляха муха, это что же такое?!

Ученые из университетов городов Шеффилда и Уорика провели тщательные исследования. Чтобы было ещё тщательнее, с помощью мощного компьютера смоделировали на генетическом уровне процесс появления куриного яйца.

И теперь они отмечают, что ключевую роль в формировании яйца играет протеин овоклединин-17 или ОС-17. Он участвует в создании яичной скорлупы. Без этого протеина, который находится в организме курицы, появиться яйцо не может.

«Данный протеин был известен уже давно, однако только сейчас мы установили, что он напрямую связан с формированием яйца и контролирует данный процесс», — заявил профессор Колин Фримэн.

Но этого британским ученым было мало. Они установили, что у различных видов птиц существуют различные варианты данного протеина. А курицы обладают уникальной формой ОС-17, без которой известное всем куриное яйцо появиться на свет не может!

Полный пип! Как дальше жить?! Все мозги разбили на части и извилины заплели! Какие тут Бермуды, их загадка — это фигня по сравнению с базовой проблемой яйца и курицы.

Придётся разбираться. Иначе всё вокруг утратит свой смысл.

Чтобы разобраться, наверное нужно перво-наперво установить: а чем же курица отличается от яйца? Это пока можно выполнить и без моделирования на мощном компьютере.

Яйцо — оно такое округлое, неправильный, но эллипсоид. Курица не имеет геометрических пропорций.

Идём дальше. Курица может самостоятельно передвигаться, яйцо — нет. Курица кудахчет, и особенно громко кудахчет, когда сносит яйцо. Яйцо молчит.

Курица несёт яйца и вылупляется из яйца. Яйцо же за весь период своей сознательной жизни не совершает ровным счётом никаких действий. Ибо, как только на нём появится трещина, яйцо перестаёт существовать и продолжает своё бытие в образе и подобии курицы!

На этой мысли натыкаемся на версию о том, что курица первична: если бы не было курицы, то откуда взяться яйцу? Опять же, курица может снести, а может и не снести яйцо, а из яйца обязательно вылупится курица! Хотя, пардон, может появиться и петух… А как курица без петуха-то, да без этого самого… топтания?

Учёные, выходит, про это забыли? Впрочем, за исследованием проблемы веков можно и забыть…

А может, первым появился петух? И так ему понадобилась для эволюции размножаться яйцами, что природа смилостивилась и произвела для него курицу? Однако, занесло…

Пойдём путём другим. Допустим, эволюцией «а-ля Дарвин» была произведена курица, но она не несла яйца. И в какой-то эволюционно оправданный момент у неё каким-то образом, но не яйцом, родилась та самая курица, которую мы теперь считаем первой правильной курицей, так как именно она, благодаря эволюции, приобрела способность снести яйцо.

Но в таком случае получается, что эволюция как-то не совсем процессуальный естественный отбор. Раз есть какой-то момент. Ведь оправданным он может быть только чем-то (кем-то) разумным.

Объяснение может быть другое: мутация. Что-то прилетело, подломило ДНК прапракурицы так, что без яйца уже было не обойтись. А естественный отбор постановил, что так оно будет лучше.

Но тогда, господа, естественный отбор — вторичен! Тем более, что таких «случайностей» (когда что-то откуда-то прилетело и всё потом зашевелилось) получается многовато.

Один неразрешённый вопрос порождает множество. Может, поэтому профессора и лауреаты скромно молчат. Подразумевается, что они знают. Знают где? В сознании. Сознанием занимается мозг. Не всегда и не у всех, но у учёных-то — точно.

Ох, много ночей утекло… Я перестал употреблять и кур, и яйца. Даже выращенные без петухов в соответствии с передовыми достижениями науки.

И однажды мне явилась курица. Несомненно, во сне. Я сразу понял, что она — говорящая, причём не британским говором, а нашим. То есть, британские учёные за ней не стоят. Такого случая я упустить не мог. И прямо в лоб, по-простому спросил:

— Скажи мне, о курица, что же появилось раньше, ты или яйцо?

Курица покосилась на меня круглым глазом. Так, как это умеют делать только курицы. И ничего не сказала.

Но я и без слов понял: раньше появились куриные мозги…

Жил-был умник, который не считал себя умником

Жил-был один умник. Конечно, он жил не один. Вокруг были другие люди.

Это так обычно начинают рассказы, потому что речь-то пойдёт как бы об одном.

Он сам никогда не считал себя умником. Его так называли.

А он, даже совсем наоборот, — никогда ничего не мог понять.

Но ему раз за разом хотелось понять — и приходилось думать. Так появилась у него вредная и дурацкая привычка — думать.

В детстве он был пухленьким розовощёким мальчиком, и был такой, как все.

В школе учился всему, чему учили. Чему не учили — не учился.

И в институте учился и учился, но ни к чему особо полезному не приучился.

Потом уже и жизнь его стала учить, а он не мог этой жизни научиться.

Не научился ни приумножать, ни делить, ни поднести, ни отнести. Ни разводить, ни сводить.

Не мог обувать, окучивать, отжимать, доить. Не получалось подъезжать, подмахивать или подламывать и подсиживать.

А привычка думать — никак не выводилась.

И стал он подозревать, что как-то всё вокруг неправильно. Говорят одно, а делают другое.

Главное — с выражением произносить правильные слова, а делать можно неправильное. Но! — только то, что другие делают, и чтобы без разговоров, втихаря, без выражения.

Не попадёшься — поощрят, попадёшься — накажут.

Даже тот, кто призывает возлюбить ближнего своего, сначала всех карает, а потом прощает и говорит, что любит. Это вообще как-то не по уму. И не по душе.

Он думал-думал — и нашёл объяснение!

И на некоторое время ему полегчало, даже привычка думать как-то притормозилась, не будоражила.

Ага, это же всё — игра!

Одни играют с другими. В игре все учатся, на ошибках или на выигрышах.

Если это так — то всё становится объяснимо. Все безобразия и красоты этой жизни.

И всё как бы понарошку, если что — можно выйти из игры, как в детстве: «а я в это не играю», — и пойти в другую песочницу.

Раз всё игра — надо только знать правила. Уяснить, кто за кого играет. И всё в твоей жизни наладится! И в жизни всех других всё станет правильно!

И он стал уяснять. И тут обнаружил: никто ведь не играет! Все в этой жизни возятся не понарошку, а всерьёз! И что вместо правил — только понятия.

Последние сомнения развеяли конкретные ребята, предложившие ему зажать яйца в верстаке и посмотреть, что с ним будет от такой игровой ситуации.

А неконкретные ребята намекнули на то, что те, кто не со всеми — те против всех. Все — это такая сила, которая противников укатывает в асфальт.

И ему пришлось делать вид, что он не относится ко всему этому безобразию как к игре, а очень серьёзно относится — как к НЕигре.

Ведь жизнь — очень ответственная эпидерсия, и прожить её нужно так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

Но, когда притворяешься, прежде всего видишь своё притворство, а через него, как через увеличительное стекло — всё это сумасшествие вокруг!

А привычка думать — блин, никак не уходит! Только обостряется!

И додумалось, что здесь не всё так просто, как в простой игре, в которой правила уже установлены и всем известны.

Тут есть другие умники, которые тоже понимают, что это игра.

Эти умники отличаются от него уверенностью в том, что только они имеют право быть самыми умными, и видят в других умниках досадную помеху себе.

Они также уверены в том, что могут менять правила игры.

И к игре они относятся ещё серьёзнее, чем все прочие, не ощущающие игры.

И упаси тебя Бог, если будешь говорить, что всё — игра. Тебя засмеют, а когда от веселья отойдут — объявят умалишённым.

От умника до умалишённого в этой игре — только один публичный шаг.

Недаром все умалишённые считают себя умниками.

Они не виноваты. Им нечем увидеть, услышать и понять, что такие как они умники построили дурдом. И никого оттуда не выпустят, пока не вылечат. И с ума сошедших, и тех, кого с ума сошедшие считают таковыми.

Хотя… По идее, после пребывания в дурдоме, хоть какая и хоть какого качества жизнь должна показаться чудом с праздником. Умникам есть, к чему стремиться.

Единственное полезное воздействие большого города

В большом городе многое можно найти. Многое, но не всё.

Можно найти деньги, власть, знания. Не найти светлый чистый дух.

А потерять можно всё.

И можно самому — потеряться.

В большом городе улицы — в проводах. Провода висят из ушей его преданных жителей.

Здесь рай для взглядов. И — ад для мыслей. Между раем и адом — толкущийся телами предбанник с не имеющими мыслей, с не бросающими многозначительных взглядов.

Здесь рождаются великие чувства и благие помыслы. И здесь они умирают и разлагаются.

Все похоти и пороки здесь живут у себя дома. И наряжаются в красивые одежды.

В красивых одеждах не различишь подонков. Они выдают себя наглостью, которая в городе — главное счастье.

Ночью в большом городе много огней. За этими огнями прячется тьма и тоска.

В большом городе на каждом шагу попадаются рынки, харчевни и забегаловки.

Здесь есть рынок духовности и рынок бездушия, харчевни бессмысленности и забегаловки для слабеньких душ. Забегая туда, слабые души делаются пустыми и вывернутыми наизнанку. Все остальные души становятся подавленными.

Дух здесь становится мятущимся, или превращается в игру слов. Здесь изощряются надувать духом и играющими словами разноцветные шарики и украшать ими открывающиеся лавки. И здесь много охотников душить мятущийся дух, есть любители протыкать надутые шарики.

Над большим городом всегда стоит придушенный стон. Здесь остаются не задушенными только скульптуры и чучела. Не проткнутыми — только каменные лбы и каменные сердца.

В городе души мельтешат, маячат, валяются или болтаются. Точно использованные полиэтиленовые пакеты, болтаются души, зацепившиеся за высокие дома, высокие ограды и за провода, и цинично разорванные. Валяются в квартирах, как использованные презервативы, души, ставшие гандонами. Маячат души в окнах и за окнами. Не мельтешат и не маячат только те, которые уже гниют в подвалах или сушатся на чердаках.

Большой город извергает из подворотен и дворов потоки похабных и грязных слов. Потоки шипят и пускают пузыри, выбрасывающие вонь. А пузырящиеся слова уже повторяют в дворцах роскоши и в дворцах культуры, это считается креативом. Теперь трындеть и пердеть во дворцах можно так же, как в парадных и в квартирах.

В большом городе одни заняты тем, что посылают друг друга, и не знают куда. Другие распаляют друг друга, и не знают зачем. Одни бряцают своей жестью, другие звенят своей медью.

От шума уши закладывает. И имеющие уши открытыми ничего не слышат.

А в тишине отмывают от крови бумагу, заменившую серебро и золото. Отмывают не водой — цифрами и словами.

В большом городе все хилы естественным восприятием и одержимы общественным мнением. Одни замерзают и ищут тепла в спиртном, другие разгорячены и ищут прохлады у отмороженных умов. Умы страдают неестественным восприятием.

Здесь все толкаются и трутся друг об друга, оставаясь в полном одиночестве. Всё время что-то говорят, а в себе вопиют, как в пустыне.

Здесь много докторов, потому что много немощных и больных. Немощных и больных не только телом. В деревне, даже в очень большой, не найдёшь психи-актора, а здесь они роятся, как мухи над говном.

Ещё здесь много охранников. Они охраняют деньги и владельцев денег от желающих денег. И никто никого не охраняет от денег.

В большом городе всё определяют деньги. Даже незамаранные трудовые деньги здесь переходят торгашам, и всё потом вращается вокруг денег торгашей: сначала грабят они, потом их пасут и доят.

Торгаши, конечно плохие, но не от хорошей жизни. А кому в большом городе жить хорошо? Лучше всего — ростовщикам. Они все — под надёжной крышей на столбах закона. Их не доят, хотя и пасут. Доят они, а потом делятся.

Может хуже, а может и не хуже живётся жуликам. У них опоры не такие прочные, но зато каждый ходит с личной крышкой от своего унитаза! И мечтает также иметь и свой рычаг для смыва.

Всё, что есть в большом городе светлого, сильного и доброго — это маковки церквей, обращённые к небу, как соски. Но через эти соски уже давно небеса не отсасывают дурную тёмную энергию. Кресты не дают. Кресты охраняют небеса. Что чернушного надурманили — сами перерабатывайте, не марайте добро.

Здесь если кто что отсасывает — это не небеса. Это лучшие из лучших — ассенизаторы.

Все лавки и помостки под вывесками «искусство» и «культура» захватили растравленные тщеславцы.

Властные лица здесь объявляют себя слугами. У кого они в услужении? Есть декларация: у народа. А они — выходцы из народа и сам народ. То есть, должны служить сами себе! И служат себе — как себе!

При каждом властном дворе вьются придурки, нищая братия лизоблюдов и всякая услужливая добродетель. Льстивые ублюдки плюются благочестием.

Прямые чистые улицы, большие монументальные дома, красивые парки и скверы. Кривые и грязные улицы, разваливающиеся дома, затоптанные парки и скверы. От величественного до убогого — пара шагов.

Вдохновлённые деловым ажиотажем молодые здоровые лица. Через пару шагов — растопыренные пальцы, выпяченные губы, свисающий живот и выдающееся седалище. Язвительные глаза, ядовитые языки и липкие ладошки. Рядом — подавленные души, потухшие глаза.

За фасадами дворцов — скисшее, сгнившее, мрачное, слащавое, коварное наряжается в красивые одежды, под которыми не видно всего того, что нарывает.

Я любил большой город до соития с ним. Тогда передо мной были его изгибы и изощрённые формы. А познав его, стал ненавидеть. Теперь передо мной его содержание — холодные и скользкие внутренности. От любви до ненависти — вообще один шаг. Он называется — познание.

А от ненависти к любви — уже нужно пройти дорогу, которая лежит от познания к светлому чистому духу. Дорогу эту знает чистая совесть, которая здесь, в городе, вынуждена прятаться — от слякотной грязи.

Почему не ушёл ты в лес? Почему не ушёл ты в поле, и не пашешь землю? Если ты предостерегаешь других, — почему же ты не предостерёг от большого города себя самого?

Чтобы иметь основание вдоволь мстить себе! Ибо месть себе — единственная отрада тщеславных идиотов!

Он разгадал меня. Я разгадал сам себя. И в этом — единственное полезное душе воздействие большого города.

Может, мальчика-то и не было?

«Да был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?»

из романа М. Горького «Жизнь Клима Самгина»

Я появился на этот свет. Как бы вышел из темноты. Кто я такой? Зачем и для чего я появился? Никто мне точно не скажет. Потому что сам не знает, а только что-то от кого-то слышал. Кто-то думал, кто-то сам что-то придумал. Получается, что вышел из одной темноты, а попал в другую.

— Минуточку, но на вопрос «Кто я такой?» отвечает наука, наша великая и непререкаемая наука!

Отвечает так. Ты — гомо сапиенс, продукт эволюции. Живой организм, возникший за многие миллионы лет в результате череды случайностей. На планете Земля случайно возникли все необходимые условия для жизни, а из атомов случайно образовалась молекула простейшего организма, стала жить и случайно разделилась, породив себе подобную. И пошло-поехало, то есть случилась эволюция. Эволюция — это уже закономерность, в которой выживает сумевший лучше приспособиться. То есть, случайно случилась закономерность.

Эти сумевшие приспособиться организмы сначала сами делились, потом вдруг решили разделиться на «мальчиков и девочек», на М и Ж. Чтобы приятнее было размножаться.

Мало того, чтобы ещё лучше приспособиться, живая материя стала самоорганизовываться и самоорганизовалась до того, что приобрела сознание. И этим сознанием я сейчас осознаю и думаю.

Одно сознание приспособилось привлекать внимание другого сознания и научило организм издавать звуки, у гомо сапиенсов превратившиеся в речь, потом — в непечатное и печатное слово. И этим печатным словом я сейчас вам «выношу мозги».

Зачем и для чего все эти случайности такое сотворили — вопрос бессмысленный, вопрос в никуда и никому, потому как случайность нельзя призвать к ответу по определению. Ну случилось — и случилось, ни зачем, ни для чего, а просто так, — взяло и случилось.

И не спорьте — это наука говорит! Она не только это говорит, но и доказывает. Используя то самое случайно самоорганизовавшееся, но закономерно развившееся сознание, наука проникает вглубь материи. Проникает вширь космоса. Всё глубже и шире. Терабайты информации, тысячи институтов и научных центров, миллиардные бюджеты. Придуманы и научно подтверждены самые разнообразные способы того, как отнять жизнь. А вот вдохнуть жизнь — не получается. Видимо, случайности не хватает.

И для чего тогда всё это? Чтобы знать. Чтобы использовать во имя человека, для блага человека. Наука должна служить человечеству — это всеми любимый слоган-кричалка.

Никто и не спорит — учёные, изо всех сил служа человечеству, знают всё больше и больше. А тем временем толпа якобы обслуживаемых ими гомо сапиенсов превращается в обычных гомиков. И все вместе мы, объединенные громким названием «цивилизация» маршируем к грани самоуничтожения.

И под такое стрёмное дело придумали прикольную теорию. Мол, человечество самосоздалось и самоорганизовалось для того, чтобы в определенный момент повернуть вспять процесс «большого взрыва» во Вселенной. Как говорится в прибаутке, «а теперь пельмени раскатать, мясо — в исходное!». Хватит расширяться — сжимаемся! Материю — на молекулы, молекулы — на атомы, атомы — на частицы, частицы — в чёрную дыру или в топку. А ты, бывший «никем» и ставший таким важным «всем», всё поняв и про всё узнав, сам решишь стать никем.

Кем конкретно этот определенный и критический момент возврата в ничто будет определён — такой вопрос не возникает, уж больно «забирает» такая душещипательная теория, тут уже не до вопросов. Текут слёзы умиления и гордости: сами себя породили — и сами себя «зачистим» и «сольём», следуя великому Космическому замыслу! «Да был ли мальчик-то, может, мальчика-то и не было?».

Кто-то тут скажет:

— Это всего лишь теория, каких на сей день — несметное число.

И я тут же с ним соглашусь. Но… где же ответ на вопрос: зачем мы, для чего? В цели эволюции, — лучше других приспособиться к выживанию, — содержится только промежуточный ответ. Да и эволюция, похоже, завернула куда-то не туда, умножая риски, ограничивая возможности для выживания…

Стоп! Вот оно: «ограничивая возможности для выживания». Естественный отбор ужесточается, требования растут, а экология ухудшается. Бьют по нервам и по мозгам всё чаще и всё сильнее. А чем чаще и сильнее человека бьют, тем быстрее он соображает. Кто-то «соображает на троих». А кто-то ищет ответ, за что бьют, кто бьёт и как такого нещадного бития избежать.

Возникает вопрос: это тоже случайность? Или, может быть, хватит случайностей? Если всё же в этом какая-то закономерность, чей-то хитрый или умный план? А может быть, хитроумный план?

Но если это закономерность, тогда значит, что есть причинно-следственная связь. И должна быть цель или чей-то замысел. И получается, что ужесточение требований, новые риски — это корректировка того самого процесса эволюции, завернувшего не туда. Не туда, куда планировалось.

А корректировка — это необходимый элемент управления. Нами кто-то или что-то управляет. Где сидит этот «менеджер»? Что за система руководства этим миром?

Наука много знает, но этот вопрос как-то совсем хиленько исследует. Почему-то. Почему — да потому: исследовав, она потеряет миллиардные бюджеты. Толпам учёных придется трудоустраиваться в реальном секторе.

Наука вопрос не исследует, но кто-то же исследует. Религии, духовные традиции, эзотерические и прочие учения говорят о Боге, Создателе, Высшем космическом разуме и т. п. Ещё слышим про руководящих нами рептилиях или иных, неизвестного облика инопланетянах. Все теории и учения, созданные людьми, объединяет древний как мир принцип: спрос рождает предложение.