- -
- 100%
- +
Ко всему накладывалось то, что он ещё не мог читать все показания интуитивно. Каждое пятно задерживало его взгляд. Он тонул в море непонятной информации.
Матвей инстинктивно прижался спиной к холодной стене, желая почувствовать её не через десять датчиков, а непосредственно. Но чувствовал лишь ровную, не передающую ничего температуру внутренней поверхности скафандра.
«Это неправильно», — пронеслось у него в голове. Раньше стена рассказывала ему истории. Холодный, сырой бетон значил близость грунтовых вод или место, где собирался конденсат. Слегка тёплый бетон — что за ней пустота или ход. Сейчас же стена была просто объектом с температурой +12°C. Без истории. Без контекста. Данные без смысла.
От обилия разноцветных линий у Матвея закружилась голова. Он выключил камеру. Тошнота отступила, но её сменило другое — тоска по утраченному знанию. Он вдруг понял, что Елена, вероятно, всегда живёт в этом мире данных. Для неё синее пятно — это «скопление радионуклидов», а не «место, где Вася два года назад подорвался на растяжке, и с тех пор там пророс трупный цветок». У неё нет памяти стен. У неё есть сканеры. И это делает её одновременно могущественной и слепой. Она видит всё и не видит ничего.
Петрович, кажется, чувствовал то же самое. Он не включал дополненную реальность. Он водил своим старым, выцветшим взглядом по реальным трещинам, по настоящему мусору, слушая не тихий гул систем, а абсолютную тишину перехода, в которой мог уловить далёкий скрежет или шорох. Он доверял не дисплею, а своим старым, проверенным чувствам, которые эта технологичная броня пыталась вытеснить. Они были людьми из мира вещей, а не данных.
Они стояли, прислонившись к стенам, перед спуском. Снаружи, за их спинами, лежал проспект. Первое испытание пройдено. Но он лежал теперь между ними и домом. Точкой невозврата.
Петрович обернулся, глядя назад, в узкую щель света у входа.
— Ну вот и вылезли из норы, крысы, вышли в поле, — хрипло произнёс он. — Добро пожаловать в большой мир. Только он, сука, мёртвый, и страшнее, чем наш район.
Из подземного перехода несло сыростью, и чем-то кислым — знакомым запахом человеческого отчаяния, давно въевшимся в плитку. Инфракрасные камеры выхватывали из мрака жутковатые детали: развороченный турникет, похожий на сломанные рёбра, пустые прилавки, с которых когда-то торговали сигаретами и чехлами для телефонов. И граффити. Много граффити. В первые недели после Катастрофы люди, словно одержимые, покрывали стены надписями. «Здесь была Люба. Ушла на север 12.04», «Воды нет. Не ищи», «ПОЧЕМУ НАС ВСЕ БРОСИЛИ?», «Они лгут. Не верь радио», и просто — «ПОМОГИТЕ», выцарапанное гвоздём так глубоко, что царапины были видны даже сквозь слой грязи.
Матвей провёл рукой в перчатке по шершавой поверхности. Он вспомнил, как в самом начале, ещё до подвала Петровича, он сам бродил по таким переходам. Тогда они казались спасением — крыша над головой, защита от ветра. Пока не наткнулся на первую «кухню» диких — чёрный от копоти костра потолок, обглоданные кости, и те самые, яркие, как предупреждение, пятна «веселухи» на стенах. Тогда он понял: под землёй выживает не человеческое. Под землёй выживает что-то древнее и голодное. Он выбежал наверх, под радиоактивный дождь, и с тех пор предпочитал открытую радиацию подземным логовам. Ему не хотелось спускаться в переход.
«Ничего не изменилось, — тихо сказал ему голос Жоры. — Те же стены. Тот же страх. Не спускайся туда».
— Чёрт, — ругнулся Петрович, споткнувшись ногой о пустую бутылку. Та с грохотом покатилась в темноту, и эхо от её падения долго раскатывалось по тоннелю, сообщая о них всем. Все трое замерли, слушая, не отзовётся ли этот звук чем-то ещё. Но отозвалась только тишина, ещё более густая и настороженная.
Секунда. Другая. Тишина.
— Двигаемся, — без эмоций приказал Петрович. — Не хочется мне тут задерживаться.
Матвей хотел крикнуть: «Стойте, там опасно!» — но голос застрял в горле. Чем он обоснует опасность? Голосом Жоры в его голове?
Петрович и Елена уже шли, пригнувшись, в распахнутую пасть подземного перехода. Он нырнул следом за ними, и тёмный проём поглотил их. Как тысячи тех, кто спускался в него до них — после Катастрофы. Как десяток «диких», что прошли здесь несколько часов назад, волоча за собой тело какого-то бедолаги.
Глава 11
Спуск в подземный переход напоминал погружение в желудок огромного, давно сдохшего зверя. С каждой ступенькой, уходящей в темноту, воздух густел, обретая осязаемую, почти физическую тяжесть. Он давил на визоры, пытаясь просочиться внутрь. И запахи... они накатывали волнами, пробиваясь даже сквозь высокоэффективные фильтры новых скафандров, не как аромат, а как физическое насилие над обонянием.
Первым ударил запах тления — сладковато-приторный, густой, как сироп, с нотами окислившейся меди и гниющих под землёй фруктов. За ним потянулось нечто кислое, бродильное.
— Чуете? — тихо, почти интимно прошипел Петрович в общий канал. Голос его был похож на скрежет камня по камню. — «Веселухой» потянуло. Сладко так, аж зубы сводит. Значит, где-то рядом она растёт... может быть, прямо в этой дыре.
— Фильтры справятся, — ровно ответила Елена, но в её обычно бесстрастном голосе впервые прозвучала лёгкая дрожь. — Каталитические нейтрализаторы разрушат токсины.
— Что-то они там может и разрушат, — проворчал Петрович, его фигура впереди казалась сгустком ещё более густой темноты, — а вот ощущение, что ты в лёгких у покойника, — не уберут. Переключаюсь на ночное виденье, Матвей. Тьма тут — хоть глаз выколи.
Матвей провёл дрогнувшим пальцем по тачпаду на левом запястье, нащупал иконку. Мир в шлеме моргнул, и его залило призрачным, ядовито-изумрудным свечением. Ночной режим выжег из темноты контуры, но вместе с цифровым зрением открыл истинный вид этого места.
Стены перехода ожили.
— Матерь божья… — выдохнул Петрович, и его голос сорвался на хрип. Его фигура в зелёном свечении визора казалась вдруг непростительно огромной и уязвимой. — Гляньте на это. Весь бетон в «бархате». Сплошной.
«Могильный бархат». Синевато-лиловые, пупырчатые наросты покрывали стены сплошным, пульсирующим ковром. Они дышали, медленно и влажно, и с каждым их движением в воздух поднималось едва видимое марево — тончайшая взвесь спор, светящаяся в ИК-спектре ядовитой бледной пылью.
— «Лучистая губка», — голос Елены оставался клинически холодным, но слова падали, как капли формалина. — Гиперактивный радиотрофный гриб. Концентрирует цезий и стронций, использует бета-распад для стимуляции роста. Пыльца — нейротоксичный цианидный комплекс. Идите строго по центру. Не прикасайтесь к стенам. Даже рюкзаком.
Петрович хрипло хмыкнул.
— Любит эта «губка» трупы собой облепливать. Целое надгробие вырастает. А тут просто усыпано всё ей. Даже боюсь представить, что тут творилось, чтобы тут всё это проросло. — Протиснувшись мимо особенно жирного, похожего на размягчённый мозг нароста, он указал стволом пистолета в тёмный провал справа, где на груде истлевших тряпок и белёсых костей расплывалось ядовито-оранжевое, почти светящееся в ИК-спектре пятно. От него исходил тот самый сладкий, удушливый запах гниения, смешанный с химической отдушкой.
— Ого-го, королева бала. «Веселуха» — толстуха. От неё всю эту благодать и несёт. Видать, какой-то бедолага тут недавно слёг и удобрил её собой.
Они прошли ещё двадцать метров в гнетущей, давлящей тишине, нарушаемой только шорохом их шагов по битому стеклу и тихим, мерзким бульканьем токсичной влаги в щелях. Воздух становился всё гуще, и с каждым шагом тревожное предчувствие сжимало грудь. Матвей уже открыл рот, чтобы предупредить остальных, когда почувствовал странное, едва уловимое покалывание.
Оно возникло не на коже — сквозь многослойную защиту скафандра он не чувствовал ничего. Покалывание жило в самом костюме. Волоски на руках, спрятанные под тканью, встали дыбом. По предплечьям, от запястий к локтям, пробежала мелкая, противная дрожь — будто миллионы крошечных иголочек танцевали по поверхности композита.
Матвей встряхнул рукой, но ощущение не исчезло. Оно нарастало, перекидываясь на плечи, на грудь. Волосы под шлемом зашевелились, вставая дыбом. Воздух вокруг, казалось, зазвенел, напитавшись невидимой, угрожающей энергией.
Он взглянул на Петровича. Тот замер, неестественно выпрямившись, и медленно, очень медленно поднял руку, глядя на неё с недоумением. Между пальцами его перчатки проскочила крошечная, бледно-голубая искра.
— Какого… — начал Петрович, и в этот момент экран в шлеме Матвея взорвался белым шумом, раздался треск.
Бирюзовые линии интерфейса на стекле Матвея дрогнули, как в лихорадке. Треск повторился. На экране в разных местах появились светящиеся точки.
— Что за чертовщина происходит? — вырвалось у Петровича, и в его обычно хриплом голосе прозвучала непривычная, высокая нога паники. — У меня точки белые на стекле и треск в динамиках.
— Подтверждаю, — подал голос Матвей. — Фиксирую аналогичные помехи. — его дыхание участилось, сердце начало бешено колотиться. Он приподнял лом и сбавил шаг, готовясь к худшему.
Цифры дозиметра в углу экрана бешено заплясали, сошли с ума: 0.12... 1.5... 40.0... 0.05... 120.0…
— Электромагнитный импульс, — резко, отрывисто бросила Елена. — Возможно, коагуляция накопленного статического заряда лучистой гу…
Её голос был срезан на полуслове.
В наушники впился невыносимый, пронзительный писк, который за доли секунды перерос в оглушительный, всесокрушающий белый шум. Он бил по мозгам, по зубам, по костям чудовищной, разрывающей сознание силой.
Изображение на визоре вспыхнуло ослепительной, слепящей белизной, рассыпалось на крупные, корчащиеся цифровые квадраты и — погасло.
Мир исчез.
Абсолютная, густая, как жидкая смола, темнота. Тишина, более полная, чем когда-либо. Даже собственное дыхание не доносилось — отключились нагнетатели воздуха, затих вентилятор, умерла связь, погасла проекция. Шлем превратился в герметичный, простой саркофаг. Вес скафандра, ранее почти неощутимый, теперь навалился на плечи свинцовой плитой.
Матвей инстинктивно, с силой вдохнул — и почувствовал, как его грудная клетка с трудом, со свистом и хрипом преодолевает сопротивление пассивных фильтров. Воздух стал тяжёлым, спёртым, влажным и смертельно тёплым. Конденсат сразу же запотел изнутри на стекле, превратив тьму в молочно-непроницаемую муть. Паника, холодная и липкая, поползла от живота к горлу, сжимая глотку.
— Елена! Петрович! — крикнул он, но его голос не отозвался даже эхом в его собственной голове. Только глухой, булькающий удар звука о стенки шлема. Связь мертва. Они мертвы?
Где-то в этой слепой, густой мгле послышались приглушённые, искажённые маты Петровича. Не через связь, а как глухой стук, вибрация, переданная через бетон пола, бронированное стекло шлема.
«Живой!» — прошила Матвея короткая, яростная мысль, на мгновение отгоняя паралич и вселяя надежду на лучшее.
«Стой! Прислушайся! — зашептал Жора. — Замри!»
Он замер, прислушиваясь к дикому, гулкому стуку собственного сердца в ушах. И сквозь этот навязчивый грохот, заставив себя не дышать, он уловил что-то другое.
Тихий, едва уловимый шорох. Не просто шелест — будто сухая, потрескавшаяся кожа или хитиновый панцирь медленно, с усилием трётся о шершавый бетон. Прямо перед ним, в темноте.
Затем такой же — слева, почти у самого плеча, так близко, что Матвей непроизвольно дёрнулся.
Ещё один — справа, чуть позади, словно что-то обходило его полукругом.
Он медленно, с чудовищным усилием воли, подавив дрожь в руках, опустил взгляд на левое запястье. Там, под слоем защитного пластика нового костюма, тускло и неумолимо светился старый добрый аналоговый фосфорный циферблат встроенного аварийного дозиметра. Простая, железная стрелка замерла в середине жёлтого сектора. Радиация в норме. Это крошечное доказательство работы чего-то простого и надёжного немного, на волосок, успокоило его.
Значит, смерть может прийти в совершенно ином, более древнем обличье.
И тьма вокруг, словно услышав его мысли, зашевелилась.
Он буквально кожей чувствовал присутствие кого-то — чего-то — рядом с собой. В метре. Потом ближе. И этот кто-то не был ни Петровичем, ни Еленой. Их молчаливое, слепое присутствие он ощущал иначе — как напряжённую, знакомую тяжесть впереди и сзади. А это... это было иное. Чуждое. Голодное. Пришедшее за ним.
«Свет! Свет врубай! Как Елена учила», — подсказал голос Жоры из глубины сознания.
Матвей дрожащей рукой начал нащупывать тумблер на шлеме, у виска. Пальцы в толстой перчатке были неповоротливыми, одеревеневшими от адреналина. На инструктаже Елена показывала — в шлем встроен аварийный фонарь, не зависящий от основной сети.
Щелчок. Шлем выплюнул узкий, яростно-белый луч света, режущий темноту как нож.
«У него фокус менять можно», — подсказала память урок Елены. Или это был голос Жоры?
Матвей начал крутить отражатель. Узкий луч начал расширяться.
«Потеря в дальности, зато охват шире, молодец!» — похвалил Жора.
Матвей кивнул головой. Именно это он хотел.
Пыль и споры «могильного бархата» в луче заплясали, как мириады ядовитых мошек. Матвей зажмурился от яркости.
— Петрович! — крикнул он, и собственный голос, ударившись о стекло, вернулся обратно приглушённым, чужим эхом.
Впереди, метрах в десяти, вспыхнул ответный луч. Петрович!
Он стоял в низкой, готовой к бою стойке, его луч судорожно шарил по стенам, выхватывая синие, пульсирующие пятна мха. А потом луч замер, превратившись в дрожащее белое пятно на одной точке.
В круге света, прямо на ковре из «бархата», неподвижно сидела фигура.
Человек. Если это слово ещё можно было применить к существу, закутанному в многослойные, спекшиеся в единую корку лохмотья полиэтилена и тряпок. Из-под них виднелись босые, серые, потрескавшиеся, как пересохшая глина, ноги. Но лицо... Лицо было страшнее.
«Дикий» не щурился от яркого света. Его зрачки, расширенные до невероятных размеров, поглощали свет, оставляя только чёрные, бездонные, неподвижные озёра. На губах застыла блаженная, идиотская улыбка — та самая, «веселушная» улыбка «мохокура», гримаса абсолютного, химического счастья. Из углов рта тонкими нитями стекала густая, желтоватая слюна.
— Веселушник… — прошептал Матвей, и слова застряли в горле, не выйдя в мёртвый эфир.
Запах сладкой меди и гнили стал вдруг невыносимым, физически давящим. И Матвей понял: он идёт не от стен. Он идёт от них. Это был запах их потрохов, их дыхания, их испражнений, их сути.
За спиной Матвея послышались шаги. Он обернулся. К нему подошёл Петрович. Луч метнулся, нащупал его спину, затем выхватил ещё две пары застывших глаз из темноты слева.
— Не двигайся резко, — донёсся до Матвея приглушённый голос Петровича. — Их тут трое. Может, больше. Обдолбанные. Заторможенные, они спать сюда пришли, но если сорвутся…
Из темноты за его спиной брызнул третий луч. Он резко обернулся.
Елена.
Её свет был дрожащим. Её трясло от страха. Она нервно освещала пространство перед собой.
— Ко мне, — тихо скомандовал Матвей и махнул ей рукой. — Медленно. Не поворачивайся к ним спиной.
Она ничего не слышала. Ужас сковал её.
Сзади, прямо за спиной Матвея, раздался отчётливый шорох. Матвей резко, почти падая, развернулся в сторону звука, вскидывая перед собой лом. Из-за ржавого остова торгового киоска, словно из самой тени, выплыли ещё двое. Они двигались не как люди — плавно, беззвучно, почти не отрывая босых, скрюченных ног от пола, будто скользили на полусогнутых ногах. Их шеи были унизаны ожерельями из высохшей, скрученной грибницы, а длинные, костлявые пальцы непрерывно перебирали воздух, как будто играли на невидимой клавиатуре.
Один, тот, что повыше, медленно поднял руку. В его кулаке, обмотанном грязными бинтами, был зажат обломок арматуры, заточенный до смертоносного острия.
«Нет, — пронзила Матвея мысль. — Это неправильные «дикие». Правильные должны спать днём».
Ледяное озарение пронзило Матвея острее любой стали: они здесь не просто прячутся или спят. Этот переход — их ловушка. Их кормушка. А они в своих блестящих, непонятных скафандрах — всего лишь консервы. Сытные, жирные консервы, которые нужно вскрыть, чтобы добраться до самого ценного: до чистого, неотравленного воздуха внутри и до тёплой плоти, живой крови, бегущей по венам.
Паника, холодная и липкая, сжимала горло. И сквозь этот ужас, ясной и жгучей молнией, пронзила мысль, от которой стало ещё горше.
«Какие же мы идиоты, — с внутренним стоном подумал Матвей. — Думали, что умные. Думали, что с этими штуками из будущего — мы непобедимы. А они взяли и отключились. На первом же километре пути. Словно мотыльки, сами прилетели на самый яркий, самый сладкий свет — в эту прогнившую, отравленную нору.»
Он представил, как они с Петровичем обсуждали маршрут с Еленой, кивая на карте. «Подземный переход. Укромно. Закрыто от ветра и глаз.» Идеальная ловушка. И они в неё уверенно зашагали.
«Словно мотыльки на свет, — повторил он про себя, и эта мысль горела, как кислота. — Сами пришли к ним. И, судя по этим разросшимся плантациям «могильного бархата» и «веселухи»... люди сюда приходят постоянно.»
Картина сложилась в голове с пугающей чёткостью. Выжившие, опасающиеся открытого неба, патрулей «Штыков», ветра с пеплом, кислотных дождей. Они ищут укрытие. Находят этот, казалось бы, спасительный туннель. Спускаются в относительную безопасность от Шторма. И попадают прямиком на стол к «диким». Или становятся удобрением для этого «бархата». Может, это одно и то же.
Они не были первооткрывателями. Они были просто очередными глупцами в длинной очереди глупцов на убой. И их высокие технологии, их чистый воздух и умные дисплеи не проработали и пяти минут в этом тёмном, вонючем капкане.
Мысль оборвалась, когда тишину разорвал гортанный звук — «дикий» с арматурой издал не то кашель, не то сдавленный, восторженный смешок. И в ту же секунду, без криков, без команд, в полной, зловещей тишине, они бросились в атаку.
Тот, что сидел перед Петровичем, сорвался с места с неестественной, почти кошачьей скоростью, его босые ступни шлёпали по мокрому бетону. Двое сзади рванули на Матвея — не прямо, а расходясь, пытаясь охватить с двух сторон. Свет аварийных фонарей захлестнулся, замигал, выхватывая обрывки картин: летящую арматуру, блеск слюны на оскаленных зубах, безумные, пустые глаза.
Мир для Матвея сузился до этого лома в руках, до двух теней в прыжке и до дикого, яростного стука крови в висках. Он забыл про фильтры, про мёртвую связь, про всё. Остался только древний, животный закон: убей, или убьют тебя.
Он почувствовал странный, острый укол азарта. Тот парализующий страх, что сковал его в момент погасшего визора, испарился, уступив место холодному, выверенному до автоматизма расчёту. Давление шлема на скулы, тяжёлое, свистящее дыхание — это было знакомо. Так пахла и звучала их жизнь последние несколько лет. Системы «Рассвета» умерли, но его собственное тело помнило, как убивать, обходясь малым. И для этого было достаточно его инстинктов и сотни вылазок наружу до этого.
Он увидел, как луч фонаря Петровича дважды коротко мигнул и замер, уткнувшись в «дикого» слева. Старый, проверенный код, выцарапанный на ржавых дверях подвалов. «Беру левого, правый — твой».
Матвей не ответил. Он просто качнул плечом, и этого было достаточно. Диалог закончился. Начался отсчёт.
Первый «дикий» прыгнул бесшумно, как тень, сорвавшаяся со стены. Не было боевого клича, только тихий шелест грязных тряпок и сдавленное сопение.
Матвей потянулся к пистолету. Нет. Нельзя стрелять. В этой бетонной ловушке выстрел рикошетом пули мог вернуться по своим. Вместо этого он сделал короткий, чёткий шаг в сторону — и тут же оценил скафандр. Новая оболочка, даже мёртвая, была не чета их старым свинцовым латам. Она не сковывала, а подчинялась, усиливая движение.
Лом свистнул в спёртом воздухе. Удар был не размашистым, а плотницким, экономным — короткий взмах от плеча. Сталь сочно, с хрустом, вошла в область ключицы дикого. Существо даже не вскрикнуло. «Веселуха» выжгла в нём не только разум, но и болевые рецепторы. Лицо дикого оскалилось, обнажив почерневшие дёсны, он ткнул в ответ заточенной арматурой. Остриё скользнуло по композитной пластине на груди, оставив белую царапину.
Матвей не ожидал ответного удара от того, в плоть кого вошёл его ломик. Любое живое существо должно было инстинктивно сжаться, взвыть, рухнуть от болевого шока.
Новый костюм сдержал удар заточенной арматуры мохокура. Уважение Матвея к разработке рассветовцев повысилось. Их старые костюмы такой удар бы не выдержали. Заточенный кончик арматуры нашёл бы лаз среди пластин.
Дикий, слабея, начал шипеть на него. Слушая этот леденящий звук, Матвей инстинктивно сделал несколько шагов назад и выдёрнул лом. Он со свистом рассек воздух и с оглушительным лязгом угодил в какую-то ржавую конструкцию, от которой в замкнутом пространстве всё загудело и заплакало эхом. Этот грохот был словно сигнальной ракетой, и темнота мгновенно взорвалась ответным шуршанием и гортанными выкриками.
Петрович, метнувшись ему на помощь, в темноте налетел на Елену, отшвырнув её плечом в стену; она ударилась плечом о бетон с глухим стуком и издала сдавленный, полный паники вскрик, который никто, кроме неё, не услышал. На секунду они стали своими главными врагами — слепые, неуклюжие, запутавшиеся в темноте и друг в друге.
Матвей сделал три шага к центру и ударом ноги отбросил раненого дикого в сторону.
Справа полыхнуло. Петрович, окружённый тремя дикими, не выдержал напряжения и нажал на спуск ПММ. Взрыв звука в замкнутом бетонном мешке превратился в физический удар по рёбрам. Матвей ощутил его всем телом, будто его самого толкнули в грудь. В шлеме зазвенело, но он успел увидеть, как второго дикого, того, что с ожерельем из грибницы, отшвырнуло назад, в синие, пульсирующие заросли «могильного бархата». Существо упало, и споры вокруг него вспыхнули ярче, будто получив кровавую подпитку.
Матвей перехватил лом, ощущая его привычную, успокаивающую тяжесть в обеих руках. Металл, холодный и надёжный, словно продолжил его собственные кости. Теперь он работал в том ритме, что они с Петровичем отточили в сотнях тёмных подвалов и завалов — ритме, в котором не было места страху, только расчёт и рефлексы.
Фонарь в лицо твари. Ослепляющая вспышка в упор. У «диких» зрачки распахнуты настежь — для них этот свет был белой, жгучей болью, прожигающей остатки мозга. Существо инстинктивно дёрнуло головой, зашипело, прикрываясь костлявыми руками.
Толчок. Матвей упёрся подошвой в его грудь, удерживая дистанцию. Босые, скользкие ноги «дикого» забили по бетону, но толчка хватило, чтобы тот потерял равновесие.
Удар.
Лом, описав короткую дугу, со всей силой обрушился сверху вниз. Когда тяжёлый металл встретился с черепом, Матвей почувствовал знакомую, почти ритуальную отдачу, пробежавшую от костяшек до локтя. Не хруст — глухой, влажный стук. Хороший удар, такой, который не оставляет мозгу шанса. Но в тот же миг Матвей ощутил, как мышцы плеч дрогнули, отвечая судорогой на нагрузку. Силы уходили. Каждый удар теперь отзывался не только в теле врага, но и в его собственном, высасывая остатки энергии.
«Дикий» задёргался, конечности забили конвульсивную дробь по полу. Его пальцы, за секунду до этого судорожно цеплявшиеся за оболочку скафандра Матвея, разжались. Из-под лохмотьев пахнуло такой концентрированной волной сладкой гнили, старого пота и радиационной пыли, что у Матвея свело желудок. Это был запах самой смерти — химической и органической, сплавленной воедино. Ни один фильтр не смог бы очистить воздух от его содержимого.
Матвей провернул лом, чтобы смешать остатки того, что раньше было мозгом, и с усилием выдернул инструмент. Руки дрожали — не от страха, от истощения. Каждое движение давалось тяжелее предыдущего, словно невидимый груз наливал свинцом мышцы.
Ударом ноги он отбросил тело в объятия второго «дикого». Они столкнулись, рухнули, и второго обдало ошмётками мозгов. Тот замер на секунду, а затем, повинуясь слепому инстинкту, переключился на своего сородича и начал выскребать из раскрошенного черепа остатки серого вещества.
Матвей отступил на шаг, тяжело дыша. Ноги подкашивались. Он опёрся на лом, чувствуя, как холодный металл помогает удержать равновесие. В ушах гудела кровь, перед глазами на мгновение поплыли тени.
Несколько секунд отдыха подарили восстановление дыхания. Второй «дикий» даже не поднял головы. Он был полностью поглощён своей трапезой, урча и чавкая, вгрызаясь в то, что ещё минуту назад было таким же, как он. Его спина, покрытая гнойниками и струпьями, мерно подрагивала в такт движениям.
Матвей смотрел на это и чувствовал не отвращение — только глухую, выматывающую усталость. И холодную ясность: это надо закончить.