Пушкин и мiр с царями. Книга первая

Глава

«С любовью о Пушкине, и с такой же любовью – о тех, кто его окружал» – вот основная тема этой интереснейшей книги. Можно уверенно сказать, что до сих пор никто в подобном разрезе не подходил к изучению биографии великого поэта, а в особенности – в плане его отношений с высшей властью и с её непосредственными носителями – русскими царями. Очень глубоко в книге описана история отношений Пушкина с женщинами, встреченными им в жизни, в книге раскрыта тайна утаённой любви поэта, и конечно же, в ней много говорится о творчестве поэта. Любителей пушкинской поэзии на страницах книги ждёт немало интереснейших литературоведческих и иных открытий.

КНИГА ПЕРВАЯ.

Предисловие.

Дорогой читатель! Эта книга называется «Пушкин и мiр с царями». Почему так? Почему «Пушкин»? Потому, что книга посвящена жизни и творчеству нашего гениального поэта. Почему «мiр»? Потому, что Пушкин не жил в ограниченном безвоздушном пространстве, а жил, как всякий человек, в окружающем его мире в физическом смысле этого слова, и в «мiре» в смысле общественном. Напомню, что старорусское слово «мiр» как раз и подразумевает конкретное человеческое общество в определённое время и в определённом измерении, и говорить о судьбе великого поэта в отрыве от «мiра», его окружающего, просто невозможно. Почему «с царями»? Потому что царь, народный правитель, так или иначе, в концентрированном виде выражает движение общества и страны в целом, их статику и динамику. Царское место – краеугольный камень, на котором сходятся прошлое, настоящее и будущее любой страны, и личность, на этом камне волею судеб находящаяся, не может не вызывать пристального интереса, и не может не влиять на судьбу великого поэта, вписанного в судьбы «мiра» и родины.

О Пушкине и без нас уже написано огромное множество книг. В этих книгах собрано огромное количество разных фактов, касающихся жизни и творчества гениального поэта, его отношений с разными людьми, окружавшими и просто знавшими его, его отношений с верховной властью, то есть – с царями. Многие из книг, посвящённых Пушкину, замечательны по своему содержанию, но в подавляющем большинстве случаев они страдают одним недостатком – хорошими в этих книгах называются люди, помогавшие Пушкину, либо одобрявшие его, а нехорошими – люди, не соглашавшиеся с Пушкиным, или препятствовавшие ему. Но ведь в жизни на самом деле всё обстоит гораздо сложнее! В жизни нет однозначности и твёрдой заданности, ни один человек однозначно не плох, и ни один человек однозначно не хорош, это касается и самого Пушкина, и тех, кто его окружал.

В этой книге сделана попытка гармонизировать описание мира, в котором жил Пушкин, сделать видение этого мира более вдумчивым и ровным, и потому эта работа ещё названа автором книгой жизни – имеется в виду жизнь конкретного русского человека на широком русском фоне.

Разговор о Пушкине, который мы будем тут вести – это разговор с позиций сегодняшнего времени, разговор из двадцать первого века. Описываемые нами события происходили двести лет назад, и мы можем смотреть на них с точки зрения исторической перспективы, видя их, эти события, встроенными в предыдущую и последующую русскую историю. Это дарит нам дополнительные возможности, которыми мы просто обязаны воспользоваться, и мы воспользуемся ими. Я приглашаю Вас обратиться к линии судьбы нашего выдающегося соотечественника, реальная жизнь которого была интереснее и поучительнее любого выдуманного психологического романа!

Хочу выразить глубочайшую благодарность пушкинистам всех поколений и всем деятелям русской исторической науки и мысли, без которых эта книга была бы невозможной – она построена на фактах, кропотливо собранных многими замечательными людьми и полна их же мыслями, но в ней есть и немало важных мыслей, принадлежащих самому автору – иначе книга была бы вторичной и бессодержательной, а она, смеем надеяться, не такова, и сулит потенциальному читателю некую душевную и умственную прибыль.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

Глава первая.

С чего обычно начинаются биографии? С рождения героя. Не будем изменять общему правилу и мы: наш герой, гениальный русский поэт Александр Сергеевич Пушкин родился 26 мая 1799 года (по старому стилю) в Москве, на её тогдашней окраине, в Немецкой слободе, в семье чиновника Московского комиссариата Сергея Львовича Пушкина и его жены, Надежды Осиповны, урождённой Ганнибал.

Пушкин родился вторым ребёнком в семье. Второй ребёнок – не первый. Свежесть восприятия родителей ко времени появления на свет второго ребёнка обычно надёжно поглощена первенцем, и хотя первой в семье Пушкиных родилась девочка, Ольга, а отец поэта, как и все мужчины на свете, безусловно мечтал о наследнике, общего для большинства человеческих семейств порядка явления родительских чувств это не нарушило. Умиление по поводу первых в пушкинской семье детских шагов, по поводу первых детских слов – всё это было по адресу Ольги, старшей сестры Александра, хотя, безусловно, свою долю родительских восторгов и он тоже получил. Заметим тут же, что потерь без приобретений не бывает – первый ребёнок обычно принимает на себя весь жар первичных родительских воспитательных устремлений, и на долю каждого следующего ребёнка энергии этих устремлений приходится всё меньше. Детская жизнь в этом случае становится немного полегче, и побезответственее – насколько это хорошо в каждом конкретном случае, мы обсуждать не будем.

Через два года после рождения Александра в семье родился ещё один мальчик, Николай и внимание родителей естественным образом обратилось на нового малыша. Таким образом, положение Пушкина в семье в пору его детства почти никогда не давало ему возможности находиться в центре общего внимания. По этому поводу он в свои первоначальные годы вряд ли сильно расстраивался – маленький Саша был неповоротливым и не очень аккуратным увальнем, и это временами сильно раздражало его мать, живую и впечатлительную женщину.

Но прежде, чем мы с Вами продолжим и разовьём тему раннего детства Пушкина, нам нужно поговорить о его семье и об общей жизненной обстановке дворянского сословия тех лет.

Родители Пушкина приходились друг другу дальними родственниками – Надежда Осиповна была троюродной племянницей Сергея Львовича. Брак их был, видимо, заключён по любви – знатокам пушкинской истории ничего не известно о жестоких размолвках и глобальных ссорах между родителями поэта, ничего не известно и о том, чтобы кто-то из них друг другу изменял. Сразу отметим, что характер у Надежды Осиповны был весьма своеобразный – она могла очень долго обижаться на родных по какой-либо причине, неделями отмалчиваться по поводу этой своей обиды, а иногда могла, что называется, «выразить чувства», и проявить во время этого выражения свою горячую африканскую кровь – ведь на четверть она была настоящей африканкой, внучкой Абрама Петровича Ганнибала, сподвижника императора Петра Великого. Ветер истории в начале восемнадцатого века занёс Ганнибала в Россию, но вопреки расхожему мнению, он не был захудалым арапчонком, а принадлежал к владетельному эфиопскому княжескому роду. В России благодаря протекции

6

Петра Великого он сделал хорошую военную карьеру, что в дальнейшем вполне позволяло его наследникам не чувствовать себя ущербными в дворянском сообществе.

Отец Сергея Львовича Лев Александрович, имел характер героический, и без особых церемоний распоряжался судьбами двух своих жён – об этом неплохо написано у самого Пушкина в его недописанной биографии. Сергей Львович Пушкин, рождённый во втором браке Льва Александровича с девицей Чичериной, не унаследовал деспотический образ мышления своего родителя На счастье Надежды Осиповны характер он имел лёгкий, и это, видимо, помогало ему обходить острые углы в отношениях с женой, которую многие в обществе считали красавицей.

Сергей Львович по воле своего отца получил домашнее образование по моде того времени, его учителями были заезжие иностранцы, в первую очередь – французы. С Сергеем Львовичем по мере его обучения происходило то же, что происходило с большинством его сверстников в дворянской среде – постепенно взрослея, они в своей массе формировали слой, катастрофически оторванный от основ общенародного бытия. Начало этого процесса обычно связывают с царствованием Петра Первого, но реформы Петра возникли не на пустом месте. Идеи изысканного комфорта и красивой утончённой жизни начали проникать в Россию из Европы гораздо раньше и уже при отце Петра, царе Алексее Михайловиче, в Москве в кругах высшего дворянства было немало людей, увлечённых мечтой о европеизации жизни аристократического слоя русского общества. Лучшие русские умы при этом ещё и желали пересадить на русскую почву технологические достижения западного мира, но эта часть программ внедрения европейского влияния на наши реалии тогда, как, впрочем, и сейчас, не имела никакого серьёзного успеха. Иное дело – так сказать, культурно-эстетическая программа, программа расширения всякого рода чувственных наслаждений – тут почти всё и почти всегда перенималось нами легко и быстро.

К примеру, при том же Алексее Михайловиче в Москве была предпринята попытка организации нескольких товарных производств на западный манер, и тогда же при царском дворе начали организовывать первые театрализованные представления. Так вот, предприятия умерли, едва зародившись, а театральные представления остались, и вызывали в высшем обществе неизменный интерес, то есть, технологи оказались не востребованными, а вот актёрствующее сословие получило активную поддержку в своих делах. Это Вам ничего не напоминает?

Пётр Первый совершил грандиозную попытку внедрения европейских промышленных подходов в русскую жизнь, но из этого тоже, вопреки установившемуся мнению, в конечном итоге почти ничего не вышло. Структура экономического, политического и социального устроения русского послепетровского общества перемолола петровские новации таким образом, что от них через десяток лет почти ничего не осталось. Мастеровые люди не получили возможности преобразовывать свою мастеровитость в доходные дела, мануфактуры должным образом не заработали, а наспех построенный из невыдержанного дерева флот через несколько лет после смерти Петра просто сгнил, не выходя в море из гавани.

Но Санкт-Петербург остался стоять на выбранном Петром месте. Окно в Европу было прорублено, и уже никто не собирался снова делать на его месте глухую стену. Дворянству понравились новый стиль отношений в привилегированном обществе, новые манеры, новые дома, новая одежда – дворянству понравился новый образ жизни вообще, и образ этот со времени вступления Петра Великого на престол только закреплялся и развивался в

7

своеобразном для России направлении.

Возьмём, к примеру, изучение иностранных языков дворянскими детьми. Первоначально это дело натыкалось на стену глухого сопротивления их родителей – действительно, что могло сулить молодому человеку знание немецкого языка? Отправку на учёбу куда-нибудь в Голландию, для того, чтобы научиться там читать корабельные чертежи или освоить технологию какого-нибудь медного литья? Но что может делать отпрыск княжеского рода на верфи или в какой-то грязной мастерской? А для чего иностранный язык знатной девушке? С какими такими иностранцами ей стоит иметь дело? С людьми без роду и племени, снующими в чужой стране там и сям, и готовыми едва ли не на всё ради одного только заработка? Стоит ли связываться с такими людьми вообще?

Время, однако, стремительно менялось. К периоду воцарения на престоле дочери Петра Елизаветы в высшем дворянском обществе вполне укрепились европейские воззрения на внешний стиль поведения и отношений, но всякий стиль нуждается в некоем эталоне. Столь милая сердцу Петра немецкая и голландская стилистика постепенно уступала в глазах русской аристократии стилистике французской, что вполне объяснимо. Мода на немецкую пунктуальность, размеренность, аккуратность, сдержанность и расчётливую экономность имела немного шансов привиться на русском дворянском дереве. Она в конечном итоге и не привилась, хотя богатейшие связи с немецким миром в силу его относительной близости постоянно развивались и расширялись. Этому кардинально не смогла помешать даже Семилетняя война, развернувшаяся в Европе в середине восемнадцатого века и поставившая Россию и Пруссию по разные стороны линии фронта. Что же касается моды на особенно красивое обращение мужчин и женщин, на утончённые предметы быта, на театральные представления, на литературу, на музыку – здесь с французским влиянием на русские умы ничто не могло сравниться.

Царствование Елизаветы Петровны однозначно становится началом эпохи франкофильства в нашей стране. С этого времени молодой человек, не знающий французского языка, рискует быть осмеянным в любом более или менее приличном столичном собрании. Отсюда, в конечном итоге, было уже и не далеко до того, чтобы без модного вида не остаться без места в важном государственном заведении, а значит – без чинов, званий и наград. Ну, хорошо, если у молодого человека есть немалое наследное состояние – тогда Бог с ними, с наградами, а если богатого наследства нет? Надо же как-то пробиваться в свете, а как пробиваться, если ты не выглядишь так, как должен выглядеть? А не лучше ли при этом быть немного виднее остальных? О девушках тут и говорить нечего – для своего устройства в жизни молодая особа в первую очередь должна уметь произвести впечатление, а для этого она должна быть правильно и красиво одета, и должна уметь правильно говорить правильные и приличные месту вещи. Не будем здесь распространяться о женской красоте и своеобразии личности – если девушка будет не так одета и будет делать не то, что нужно, то никакая красота и никакое своеобразие её уже не спасут – так ведь и до сих пор, и это все понимают.

Чтобы тебя окружали чужеземные вещи, их надо было привезти, и их в Россию повезли. Чтобы отцы и дети заговорили на чужеземном языке, нужны были учителя, и их тоже повезли оттуда же, откуда повезли и вещи. Если первые иностранные учителя массово поехали в Россию ещё при императрице Анне Иоанновне, и среди них преобладали немцы, англичане и итальянцы, то с середины 1750-х годов, ближе к концу правления Елизаветы Петровны, наиболее

8

востребованными оказались французы.

Для того чтобы быть учителем, или «гувернёром», как называли тогда этих людей, зачастую никакого образования не требовалось. Гувернёр должен был преподать язык, и больше от него ничего не ожидали. Отношение к гувернёрам со стороны приглашавших их русских дворян было соответственным – гувернёры были для них родом обслуги, не более. Можно не сомневаться в том, что сами гувернёры при этом полагали о себе нечто большее, поскольку видели себя носителями цивилизованности в полуварварском мире, и это временами порождало конфликтные ситуации, решавшиеся впрочем, по подавляющему большинству случаев, не в пользу гувернёров.

Один из таких случаев произошёл и в семье Льва Александровича, деда поэта, который заподозрил учителя одного из своих детей от первого брака в связи со своей же первой женой. Гувернёра дед поэта, по словам Пушкина, «весьма феодально повесил на черном дворе». Виновница происшествия, по семейному преданию, в наказание была посажена на солому в домашнюю тюрьму, где и умерла. По другой версии этого события учитель не совсем справедливо пострадал от двоих братьев Пушкиных, искал правды в государственных учреждениях, но дело закончилось для него ничем.

Со временем требования к гувернёрам росли. К концу восемнадцатого века они были обязаны либо иметь дипломы об университетском образовании, полученные у себя на родине, либо должны были получать аттестаты базовых российских учебных учреждений. Это был процесс, в чём-то напоминающий нашу современную сертификацию, за нарушение правил которой полагались немалые штрафы.

Качество домашнего обучения от этих требований безусловно выиграло, но Франция второй половины восемнадцатого века была средоточием антиклерикальной, антицерковной и антимонархической мысли. Французские учителя в очень большом количестве прибывавшие в Россию осознанно или неосознанно прививали своим ученикам наряду со знанием французского языка нюансы, а иногда – и основы своего мировосприятия. Что говорить о преподавании в какой-нибудь средней дворянской семье, если наследников престола, великих князей Александра и Константина учил швейцарский республиканец Лагарп? Не будем тут драматизировать ситуацию при звучании слова «республиканец» – Лагарп был весьма достойной фигурой, способной позитивно влиять на своих воспитанников, но согласитесь, – есть во всём этом некая ирония: убеждённный в своих воззрениях республиканец учит жизни императорских детей. В результате этого процесса под его влиянием наследник престола не просто приходит к мысли о необходимости реформ в государстве, но начинает мечтать о таких преобразованиях, в итоге которых он сможет, предварительно изменив свою страну, дальше жить в ней в качестве простого свободного гражданина. Немного странновато? Пожалуй, но именно эта утопия под влиянием Лагарпа возникла в голове у Александра Павловича, будущего императора, и надолго овладела им. Понятно, что Лагарпы учили не всех, но рассказы гувернёров своим воспитанникам о том, как в просвещённой Европе люди относятся к монархии и к церкви, как они предпочитают там проводить свободное время, какие книги им нравятся, а какие – нет, – эти рассказы не могли не влиять на умы и мировосприятие подрастающих молодых дворян.

У тогдашней дворянской молодёжи, как, впрочем, и у их родителей вполне хватало времени на проникновение в соблазнительную сферу познания приятных плодов европейского Просвещения. 18 февраля 1762 года император Пётр Третий подписал «Манифест о вольности дворянства». На основании этого

9

манифеста российские дворяне получали право освобождения от обязательной государственной военной или гражданской службы, и с этого времени дворяне были обязаны появляться на службе только в случае начала войны. Сбылась многовековая мечта русского дворянства – оно сохранило полностью свои владетельные права над крестьянами и землями, и в то же время было почти полностью избавлено от всевозможных тягот государевой службы. Напомним, что изначально поместья предоставлялись дворянину великим князем или впоследствии – царём для того, чтобы он имел достаточные материальные средства для выполнения своих служебных обязанностей. Об этом знали и крестьяне, и мирились с таким положением вещей, понимая дело таким образом, что они, ущемляя себя, служат помещику, а помещик неким похожим образом ущемляя себя, служит царю. Этот общественный договор худо-бедно держался в народном сознании, и проработал несколько столетий, но его условия постоянно менялись в сторону утяжеления положения крестьянской массы, и в сторону облегчения положения господствующего сословия. Дворяне постепенно почти полностью забыли о том, как они получали свои земли, они уверенно считали их своими, а не когда-то дарованными временно за верную службу. Это понятие крепко укоренилось в их сознании, и правитель, посягающий на этот их взгляд, с определённого момента мог жестоко поплатиться за своё посягательство и троном, и жизнью. Постепенно наступало время, когда с точки зрения немалого числа дворян, кто-то должен был просто закрепить сложившееся положение вещей. Этим кем-то и стал Пётр Третий – слабый правитель, желавший получить единогласную поддержку привилегированного сообщества. Он дал дворянам такую желанную для них материальную и до определённой степени – политическую свободу, но по иронии судьбы поддержки от них в нужный для него момент не получил.

Его жена, его ниспровергательница, и его наследница на троне Екатерина Вторая не стала лишать дворян полученных ими вольностей. У этой царицы кроме многих её выдающихся качеств был отлично развит и инстинкт самосохранения. Так, в 1785 году она издала «Жалованную грамоту дворянству», в которой подтверждались основные положения манифеста её предшественника. Дворяне могли окончательно успокоиться – никто не посягал на их полученные не вполне честным образом права.

А оппонент у дворян был! Этим оппонентом являлось русское крепостное крестьянство. Указ Петра Третьего породил у крестьян вполне обоснованные надежды на освобождение от крепостной зависимости и на перемену земельных прав – ведь если помещик в определённый момент времени освобождается от обязательной службы царю, значит, крестьянин в следующий момент времени должен освобождаться от службы помещику, а вслед за этим должен логически следовать передел земли. Но крестьянским надеждам не суждено было сбыться – на верху государственной лестницы никто о простонародном интересе в связи с освобождением дворян и не помышлял. Народные чаяния были обречены воплотиться в какой-то другой форме, они и воплотились в форме пугачёвского восстания, которое хорошо напугало, но, мало чему научило правящее в России сословие.

О морали взаимоотношений между крупнейшими классами русского общества в тот период мы не можем говорить без глубокой печали. Нравится это кому-то, или не нравится, но носительницей глубинных основ человеческой морали в христианском обществе является церковь. Положение церкви в нашем государстве на протяжении всего восемнадцатого века, начиная с правления Петра Первого, было драматичным. Пётр лишил Русскую православную церковь

10

патриаршества. Вместо патриарха церковью стал руководить Святейший правительствующий синод во главе с Обер-прокурором, назначаемым по воле императора. С упразднением патриаршества Русская православная церковь, и так очень зависимая от воли действующей власти, потеряла остатки самоуправления и фактически превратилась в отрасль государственного аппарата. Священники, по сути, превратились в мелких чиновников, получающих от государства заработную плату и обязанных отчитываться перед соответствующими органами за свою деятельность.

При Екатерине Второй была произведена крупнейшая экспроприация церковных земель, и было закрыто множество монастырей. Эти и другие государственные мероприятия сильно ослабили церковь, как организацию. Специфическое простонародное понимание государства, как аппарата подавления, в этих условиях стало медленно, но неотвратимо распространяться и на церковь. Традиционное чистое восприятие православной церкви, как носительницы вечных моральных устоев и истин, постепенно замутнялось. Почти тотальная неграмотность крестьян в этой ситуации только усугубляла дело. Да что говорить о крестьянах, если и сами священники очень часто были малообразованы, плохо подготовлены к исполнению своих обязанностей, не любили и не хотели заниматься проповедью христианских истин с амвона и в быту, чему было и своё простое объяснение – за активную проповедь истинных человеческих ценностей священник всегда может сурово поплатиться от того, от кого он зависит материально и социально – так было раньше, так продолжается и до сих пор.

В России восемнадцатого века не существовало перевода Евангелия и других книг Священного Писания на общеупотребительный русский язык, то есть, даже образованный или просто грамотный русский человек не мог пойти и купить книгу духовного содержания на понятном ему языке для того, чтобы с пользой для себя прочесть её. Это было попросту невозможно сделать, а церковнославянский текст, на котором были написаны тогдашние духовные книги, и есть, и всегда был специфичен по содержанию, и неподготовленному уму не так-то легко вникнуть в его структуру.

На счастье России, вопреки обозначенным нами негативным общественным духовным тенденциям, крестьяне, в силу традиционности своего жизненного уклада, всё-таки в своей основной массе сохраняли приверженность православным христианским ценностям, нередко смешивая их в силу неграмотности и забитости с многочисленными бытовыми суевериями, что, заметим, было не так уж страшно, хотя и не приятно для духовных пастырей нашего народа.

А вот что касается дворянского сословия, здесь всё выглядело значительно печальнее. Начнём с того, что труднее всего искренне обратиться к Богу богатому и нищему. Нищий – это очень часто разочарованный в жизни человек, критический неудачник (не будем здесь говорить о добровольных нищих, выбравших нищенство, как стезю познания высших истин – количество этих людей ничтожно). Нищему трудно признать справедливость происходящих с ним несчастий, и от того ему трудно обратиться к Богу, как к носителю идей высшей справедливости. У человека богатого проблемы иного рода. Его дела идут хорошо, он ни в чём не нуждается, а если нуждается, то нужды эти из разряда забот «у кого суп редок, а у кого – жемчуг мелок». Богатство очень часто обретается на путях несправедливости, презрения к элементарным потребностям окружающих. Признание высших духовных истин в качестве основного жизненного ориентира грозит богатому человеку серьёзным разрушением многочисленных