- -
- 100%
- +
Но православный русский крестьянин или крестьянка в своём мировосприятии никогда или почти никогда не довольствовались книжным описанием жизни, тем более, что и книг-то они практически не читали, да и что могли сказать им книги Ветхого и Нового Заветов о мире, в котором они жили? В Ветхом Завете есть описания природы, животных, растений, но всё это – из мира природы Ближнего Востока, а Новый Завет – он вообще не о природе, а об универсальных способах спасения души.
Что же делал в обычной жизни конкретный верующий русский неграмотный крестьянин? Понятно, трудился, заботился о насущных делах, ел, пил, спал, а ещё что? А ещё он наполнял свою душу впечатлениями от окружающей природы, от житейских обстоятельств, находил связи одних явлений с другими, иногда не очень явные, но повторяющиеся (так возникали приметы). Он часто видел необъяснимые для себя вещи, и по-своему их трактовал, и не всегда у него получалось это сделать христианским образом, и тогда трактовки принимали таинственный и непостижимый, иногда пугающий или, как минимум, тревожащий душу оборот…
Так или примерно так формировалось русское народное мировосприятие и маленький Пушкин впитывал часть этого мировосприятия от Арины Родионовны – она ведь не только благостные сказки рассказывала маленькому Саше, его сестре и братьям, не только весёлые прибаутки то и дело слетали с её уст – она ещё время от времени рассказывала пушкинским детям разные деревенские истории, в которых появлялись и действовали то домовые, то водяные, то лешие, то невесть откуда взявшиеся ожившие мертвецы, а то и сам лукавый в каком угодно обличьи. Эти истории кардинально отличались от сказок Марии Алексеевны и сказок самой Арины Родионовны, отличались тем, что действие этих историй происходило не где-то в вымышленном тридевятом царстве, а в той самой деревне, в которой Арина Родионовна жила, или в одной из соседних с её деревней деревень, оно происходило с людьми, которых она знала или с людьми, которых хорошо знали близкие ей люди. Эти истории были из какой-то другой, далёкой от уютного и понятного московского дома, но вполне настоящей и немного пугающей маленьких детей, жизни. То, о чём в таких случаях рассказывала нянька Арина не всегда хорошо заканчивалось, но об этом хотелось слушать и слушать, потому что было понятно: бабушкины и нянюшкины сказки – это очень красиво и увлекательно, но это специально придумано для них, для детей, чтобы им было интересно, а вот деревенские рассказы Арины Родионовны о людях, о том, что с ними иногда необычайного случалось, будили в детских душах совсем другие чувства. Дети понимали, что может быть не сейчас, не завтра, а потом, во взрослой жизни, пусть не в Москве, а где-то когда-то в другом месте – в деревне, в дороге, да мало ли где ещё, – они, как и участники Арининых повествований, могут столкнуться с домовым, с водяным, с русалкой, оборотнем или с неведомым им хитрым и изворотливым лукавым, который может появиться вообще где угодно, и никакой полицейский и даже сам царь ему не помешает! В детские души в такие минуты приходит страх, но от того, что в правильных местах подобные истории рассказываются мудрыми людьми не на
19
ночь, и где-нибудь на мягком диване в тёплом углу. детский страх приобретает какой-то благостный и сладковатый оттенок, и через некоторое время ребёнку хочется испытать его снова.
Тут, в этом благостном детском страхе и был один из основных источников пушкинского суеверия – мы ведь совершенно точно знаем, что Пушкин был суеверен – он сам в этом неоднократно признавался в своих письмах и записках, а жизнь, которую он вёл в Лицее и после его окончания в Петербурге вряд ли располагала нашего поэта к полумистическому восприятию событий, скорее наоборот – нам с Вами ещё предстоит в этом убедиться.
К сожалению, у нас нет ни одного свидетельства о том, что в ближайшем окружении маленького Пушкина был хотя бы один глубоко верующий православный церковный человек. Для самого Пушкина на протяжении многих лет его короткой жизни вера в Бога или безверие не были важнейшим критерием оценки человека и от поэта мы ничего не можем узнать об отношении близких ему в детстве людей к Богу, тем более, что о своём детстве он вообще практически ничего нигде и никогда не писал.
Бабушка Мария Алексеевна, учитывая её русскость, а значит немалую традиционность в мировосприятии, всё же, наверняка была верующей, писал ведь о ней сам Пушкин:
…Когда в чепце, в старинном одеянье.
Она, духов молитвой уклоня,
С усердием перекрестит меня…
Может быть, вера её не была настолько глубока, чтобы зажечь ответный огонёк в ком-либо из своих внуков, что, впрочем, может равным образом указывать и на невосприимчивость самих детей к теме веры. А ещё вполне возможно, что верующая бабушка могла осознанно окорачивать свои воспитательские порывы в духовном направлении, не желая пересекаться с крепко усвоенным дочерью и зятем общим настроением в обществе, не поощрявшем излишней религиозности. Надежда Осиповна и Сергей Львович были детьми своего времени, и дух европейского восемнадцатого века глубоко вошёл в их мировоззрение. Дворянский свет не принимал открытых атеистов, и подозрительно относился к избыточному, на его взгляд, христианскому рвению.
Об отношении к вере Надежды Осиповны нам ничего не известно, а вот с Сергеем Львовичем в этом плане дела обстояли несколько сложнее. То, что его воспитывали и воспитали французы – это одно, а то, что его произвели на свет коренные русские типы, на которых ещё лежала чёткая печать народности, пусть и в дворянском исполнении – это другое. Он поэтому был в некоторой степени суеверен, а наличие суеверности в человеке предполагает, что он признаёт и опасается действия неких никем до конца не познанных сил на человеческую судьбу. При правильном движении личности по жизни из этого признания может родиться логически следующее за этим признание – признание бытия некой Высшей Силы, и страх Божий – качества, необходимые для каждого верующего человека. Может быть, всё это пришло к Сергею Львовичу в поздние, старческие годы – нам об этом ничего не известно (хотя, если бы пришло, вряд ли бы он за год-два до смерти, будучи дряхловатым стариком, влюблялся в незрелых девочек), а в тот период, о котором мы говорим с Вами сейчас, он свои суеверные страхи уравновешивал так называемым бытовым православием – он мог отстоять службу в церкви, заказать по необходимому случаю молебен, пригласить домой на требы священника, раз в год постился и причащался. Безусловно, он делал это из нескольких побуждений: и для уравновешивания своих суеверий, и из некоего
20
уважения к традициям, и из понимания того факта, что «так надо», и не желая раздражать общественное мнение чрезмерным индивидуализмом. По нынешней терминологии Сергей Львович был конформистом, не переходящим за установленные рамки поведения. Но ведь это не всё!
Одним их любимейших его писателей был Вольтер, которого он мог цитировать чуть ли не страницами. Не будем сейчас говорить об эротических строках Вольтера, а скажем о его отношении к религии. Вольтер был исключительно последовательным антиклерикалом, то есть, противником любой церкви вообще, и в частности, церкви католической. Вольтер всеми доступными ему способами в своих произведениях раскрывал негативную человеческую сущность церковнослужителей, упирая в первую очередь на их жадность и стремление к властному манипулированию окружающими. Вольтер призывал своих читателей к религиозной терпимости, но в это понятие он вкладывал презрительное отношение к христианству и к обрядам католической церкви. Священную историю, преподанную в книгах Ветхого Завета, Вольтер считал обманом. В своих произведениях он настойчиво проводил мысль о том, что христианство призывает любить долготерпеливого и милосердного Бога, который в изображении тех же священников постоянно выступает в роли жестокого тирана. Вольтер видел в этом жестокое противоречие, и призывал своих читателей на основании этого и других доказательств безоговорочно порывать с христианским вероучением.
При этом Вольтер отвергал чистый атеизм, спорил с атеистами, активно критиковал их и любил говорить о вечности природы. Он признавал и пропагандировал существование некой обезличенной творческой силы, создавшей Вселенную и не вмешивающуюся в ход её развития по мелочным поводам.
Не могу не заметить того, что аргументация противников церкви с тех пор почти не изменилась – они и на наших глазах строят свои доводы на жадности священников, на стремлении церкви к власти, и убеждают всех в том, что есть некий Бог, который в виде чувства справедливости должен быть у каждого свой, и помещаться в каждой отдельно взятой душе.
Все свои, на первый взгляд, сложные конструкции Вольтер умел облекать в легкодоступную форму, что и было одной из причин его выдающегося успеха у читателей.
Однажды его спросили, есть ли Бог. Вольтер попросил поплотнее закрыть дверь, и ответил, что Бога нет, но об этом не должны знать его лакей и его жена, потому что иначе лакей может его зарезать, а жена – выйти из послушания, – согласитесь, весьма элегантный каламбур, а такими и подобными им каламбурами были полны вольтеровские произведения.
Могло ли это не нравиться Сергею Львовичу? Могло ли это у него, острослова и мастера каламбуров не вызывать восторга? Ответ закономерен и несомненен, и, безусловно, Сергей Львович переносил в своём сознании отношение Вольтера к католической церкви на родную ему православную почву, хотя, повторимся, открыто этого ничем не обнаруживал. Сформулируем теперь ту же мысль немного иначе: если человек верует во Христа и любит церковь глубоко и искренне, он никогда не будет часто и с восхищением цитировать другого человека, пусть и очень остроумного, но насмехающегося над церковью и презирающего основы христианского вероучения. Сергей Львович цитировал Вольтера взахлёб – мы уже сказали об этом. Дальше можно ничего не комментировать.
Ребёнка трудно обмануть – он видит сердцем, и маленький Саша Пушкин не мог научиться в то время у своего отца любви к Богу, а вот интересу к Вольтеру
21
научиться мог, и – научился! Постараемся в этом месте, и в нашей книге вообще, никого не судить, но факты таковы, каковы они есть, а в завершение разговора о Вольтере я хотел бы рассказать о том, что он перед смертью очень сильно мучился и хотел пригласить священника, но люди, окружавшие его в эти минуты, не позволили это сделать. Вольтер невыносимо страдал и кричал: «Я покинут Богом и людьми! Я пойду в ад! О, Христос! О, Иисус Христос!»
Учитывая то, что Вольтер умер в 1778 году, когда Сергею Львовичу было восемь лет от роду, к тридцати годам он мог бы при желании узнать о достаточно известных обстоятельствах смерти любимого писателя, и сделать соответствующие поправки с своём мировоззрении, но жизнь и чувства вели в то время отца нашего поэта в несколько ином направлении.
Глава вторая.
Что было это? ПробужденьеБыть может – нет, быть может – да!В 1806 году бабушка Пушкина Мария Алексеевна купила под Москвой сельцо Захарово, и семья смогла туда уезжать на целое лето. Именно в то первое захаровское лето Пушкин переменился: из неповоротливого увальня он превратился в живого резвого и любопытного мальчишку. Эта перемена безусловно порадовала родителей, но не была воспринята ими, как нечто выдающееся – у них хватало забот, в семье Пушкиных было уже четверо детей, а младшему брату, Льву, ко времени первого выезда семьи в Захарово было немногим больше года, и он, естественно, привлекал к себе основное внимание родителей.
Сергей Львович, подчёркивая своё особое отношение к младшему сыну, позже называл его по имени библейского персонажа «мой Вениамин». По мнению отца, маленький Пушкин должен быть именно таким, каким был в детском возрасте Лёвушка – живым, контактным, не назойливым, но непосредственным, и обаятельным.
Надежда Осиповна тоже закономерным и понятным образом уделяла Лёвушке больше внимания, чем остальным. Николеньке было пять лет – он тоже ещё требовал к себе внимания, хотя и не столько, сколько Лёвушка, а Саше с Олей было уже соответственно семь и девять лет – во многих простых вещах они вполне уже могли позаботиться о себе сами, что, впрочем, они с удовольствием и делали.
Живость Саши заставила родителей сделать не совсем приятное открытие: оказывается, беспокойный ребёнок также неудобен для родителей, как и вялый, малоподвижный, и если вялого надо иногда просто терпеть, то живого надо чем-то занимать и как-то успокаивать, что временами превращается в серьёзную проблему. Об этом же родителям не раз говорили и несколько французских гувернанток, поочерёдно сменявшие друг друга в пушкинском доме.
Лето 1807 года, как и предыдущее, семья проводила в Захарово. Здесь Пушкин пережил первое по-настоящему серьёзное потрясение: его младший брат Николенька сначала серьёзно заболел. Маленький Пушкин захотел пожалеть тяжёло больного брата, и с участием подошёл к его постели. Николенька показал ему язык и отвернулся. Вскоре его не стало. Его похоронили в соседнем селе Вязёмы. Саша лишился непременного участника своих игр, неизбежных мелких потасовок и мальчишеских забав. Некоторое время было просто невозможно
22
представить, что брата уже нет, и никогда больше не будет…
Но время шло. Закончилось лето, пришла пора возвращаться в Москву. Пушкин любил Захарово, любил свободное деревенское времяпровождение, а пребывание в Москве уже было связано с небольшими, но обязанностями –обязанностями по учёбе. Начальное образование в дворянских семьях в то время было по преимуществу домашним, городских школ в нашем теперешнем понимании практически не существовало. Предметы обучения определяли родительская логика и общественная мода. Маленькие Пушкины должны были учить французский, русский, английский и немецкий языки, немного – латынь, немного – географию, немного – историю, закон Божий и арифметику.
Неотъемлемой частью тогдашнего начального образования были танцы, и несколько раз в неделю Пушкины возили своих детей на уроки то к Бутурлиным, то к Трубецким, то к Сушковым, а по четвергам Олю и Сашу возили на балы к танцмейстеру Иогелю, который уже тогда был главной московской звездой на ниве обучения детей, юношей и девушек танцам.
Закон Божий, русский язык и арифметику детям Пушкиным преподавал диакон Александр Иванович Беликов, выпускник Славяно-греко-латинской академии. О личности самого Беликова мы ничего особенного сказать не можем кроме того, что как преподаватель он был популярен в тогдашней дворянской Москве. Задумка с изучением немецкого языка в семье Пушкиных не прошла – единственная гувернантка-немка говорила по-русски, английский язык дети учили не долго – пока гувернанткой в семье была англичанка мисс Белли, а вот французский язык преподавался со всей возможной активностью. В этом нет ничего удивительного – именно французский стал к тому времени основным языком общения дворянского общества на всех его уровнях и во всех возрастных категориях.
С началом учёбы детей в семью Пушкиных вместо француженок-гувернанток прочно вошли французы-гувернёры, они же были преподавателями французского языка и словесности и они же преподавали детям некоторые основы других общих предметов, так сказать, проясняли картину мира в головах своих учеников.. Сохранились фамилии некоторых этих гувернёров-преподавателей – Русло, Монфор, Шедель.
О Русло и Шеделе известно только то, что они каким-то образом узнали о том, что маленький Пушкин пишет стихи и посмеялись над первыми поэтическими опытами своего ученика, причём Русло ещё увидел в этом повод нажаловаться на своего воспитанника Надежде Осиповне, от которой сыну дополнительно нагорело, правда, не за сами стихи, а за то, что стихи пишутся в большом количестве ради пустой забавы вместо серьёзного отношения к урокам. В отличие от первых двух наставников, месье Монфор был не только отлично образованным носителем графского титула, но ещё и музыкантом, и художником, и самое главное – просто хорошим человеком. Брат и сестра Пушкины всю свою последующую жизнь хранили о нём самые светлые воспоминания.
Как же учился маленький Саша Пушкин? Каковы были его успехи? Во время занятий он часто бывал рассеян, мог не по порядку написать слова, а то и вовсе пропустить их, не был сильно прилежен в чистописании, кляксы нередко украшали исписанные им листы. Он не охотно учил домашние задания и, имея хорошую память, стремился отвечать на вопрос учителя после сестры, а будучи спрошенный первым, часто ничего не мог ответить.
Арифметику он откровенно не любил, она получалась у него довольно плохо как в пору московского детства, так и в пору лицейской юности. Мир сухих цифр не
23
привлекал к себе внимания будущего поэта – он не находил там для себя ничего интересного и откровенно скучал, находясь в сфере деления, умножения, дробей и геометрических задач.
О законе Божьем он сам в Лицее говорил, что не смог одолеть и «Отче наш», что больше говорит не о неспособности выучить простейшую молитву в несколько строк (память вообще, как у всех мужчин Пушкиных, у него была замечательная), а о том что сам предмет не вызывал у ученика ни малейшего интереса, и здесь гораздо больше вопросов не к диакону Беликову, а к семье, к родителям.
Мы уже говорили и ещё будем говорить о губительности двойной морали для дела воспитания. Спаситель мира твёрдо говорит нам о том, что нельзя служить двум господам – человек вольно или невольно всё равно будет кланяться в одну сторону, а в сторону противоположную он эти поклоны будет только изображать, и пристальный наблюдатель непременно уловит, куда именно обращает своё лицо предмет его наблюдения. А кто пристальнее детей рассматривает своих родителей, рассматривает самым неформальнейшим образом, может быть, даже не обращая внимания на словесную шелуху, но чутко схватывая самую суть видимого? Не рассмотрел ли юный Пушкин то, как его отец умом признаёт важность православных установлений, а душой клонится к Вольтеру и прочим авторам, более легковесно и фривольно развивавшим взгляды неугомонного француза? Конечно рассмотрел! Какую сторону обычно принимают дети, сторону ума или сторону сердца? Что же удивительного в том, что чувствительный мальчик принял сторону сердца своего чувствительного отца? И что же удивительного в том, что по отсутствию лукавства в детской душе мальчик не пожелал учить то, к чему не лежало его сердце, и что он полагал не нужным и не интересным для себя? Заметим в скобках, что «Отче наш»-то Пушкин наверняка знал – не мог не знать, а высказался так, для красного словца, для расставления понятных акцентов.
С немецким языком у пушкинских детей не сложилось – мы говорили почему, но немецкий в ту пору был не очень популярен, и по этому поводу никто особо никогда не грустил. Об изучении английского мы тоже говорили – Ольга и Александр и учили его относительно недолго, и особых успехов на этой ниве будущий поэт не проявил – в детскую пору английский язык ему, что называется «не пошёл», не пошёл он у него и в Лицее и только во взрослые годы Пушкин ради чтения Байрона и других именитых англичан в оригинале практически самостоятельно взялся за основы английского языка, более-менее сносно смог на нём читать, но хорошо говорить по-английски так и не научился.
Проблем с русским языком при домашнем обучении наш будущий гений не обнаружил. Родной язык он осваивал исключительно легко, а об изучении им русской словесности мы говорить не будем – её на тот момент практически не существовало. При всём уважении к одам Ломоносова и к самому их автору, не будем же мы всерьёз считать их вершинами литературы, а вот зарождающаяся русская художественная литература в самом прямом смысле фигурировала перед взором маленького Пушкина в лице его дяди Василия Львовича, а также поэтов и писателей его круга, живших в то время в Москве, о которых мы уже упоминали в нашей книге немного ранее. Таким образом, у юного Пушкина в руках чуть ли не с рождения был один из лучших способов взять уроки какого-либо дела – живое общение с мастерами этого самого дела. Провидение щедро дарило будущему поэту такие уроки в домашней обстановке, когда кто-либо из московских литераторов заезжал к Сергею Львовичу на гостеприимный огонёк.
Французский язык и французская словесность были козырным тузом в колоде пушкинских учебных карт – коронованным учеником Пушкин в детстве и юности не
24
был, за исключением двух предметов: русского языка и французского языка. Французским языком он владел блистательно и его успехи на ниве французской речи и письма отмечали решительно все компетентные в этом вопросе люди. Никаких оценок, кроме самых превосходных, Пушкин за свой французский язык никогда и нигде не получал.
Но есть ли тут чему удивляться? Лингвистически одарённый мальчик рождается во франкоязычной, по внешней сути, семье. Французский язык для него в первые годы жизни – родной. Что странного в том, что ребёнок идеально знает родной язык? А ребёнок любопытен, ребёнок рано выучился читать, а у его отца – замечательная библиотека, полная классических и современных французских книг, а у родного дяди ребёнка – тоже библиотека, и в обоих библиотеках можно время от времени рыться и находить там интереснейшие для себя вещи! О библиотеке Василия Львовича, кстати, скажем, что большую её часть он вывез из Франции, и лучше неё возможно была только сорокатысячная по количеству книг библиотека князя Бутурлина, и Бутурлин кое в чём немало завидовал собранию пушкинского дяди.
Понятно, что библиотекой дяди маленький Пушкин мог пользоваться эпизодически, а вот библиотекой отца – в высшей степени регулярно. Пушкин читал запоем, и до двенадцати лет перечитал множество книг, подавляющее большинство из которых были изданы, конечно же, на французском языке. Это очень мощно повлияло как на его знание французского языка, так и на его общее развитие. Им были прочитаны «Илиада», «Одиссея» и многие древнегреческие мифы, естественно, во французском переводе, но, безусловно, основной массив прочитанных им в этом возрасте книг пришёлся на современную ему французскую литературу, литературу второй половины восемнадцатого века.
Отец в этом занятии сыну особо и не мешал, и не пытался серьёзно направлять его читательские интересы. Юный Пушкин жадно изучал корешки книг в отцовском кабинете, брал приглянувшиеся ему тома в руки, раскрывал их и проглатывал всё, что только могло заинтересовать его пытливый ум или приятно растревожить его душевные чувства. Читал он и Вольтера, от которого в восторге был его отец, и во множестве – других, гораздо более легкомысленных и эротичных писателей вроде Лакло, Кребийона, почти до неприличия откровенных Вержье и Грекура, ну, и конечно же, Парни.
Все мы прекрасно помним о том, как у каждого из нас лично, и окружавших нас сверстников постепенно возникал и постепенно проявлялся интерес к интимной стороне человеческой жизни. У каждого это было по-своему, у кого-то этот интерес возникал немного раньше, у кого-то – немного позже, у кого-то он продолжительное время оставался вялым, чуть ли не до самой поры полового созревания, но у кого-то он с самого начала имел весьма активное выражение. Физическая и душевная индивидуальность в этом случае имеют выдающееся значение в жизни каждой отдельной личности. Так было и в жизни Пушкина.
Пушкин, видимо, или очень рано или намного раньше подавляющего большинства своих сверстников узнал о физической стороне интимной близости. Откуда он получил это знание – нам не известно, мы ведь и сами обычно никому не рассказываем, как и откуда мы получали подобные сведения, но в случае с Пушкиным горячий интерес к предмету, темперамент и возможность получить сексуально-эротическую информацию из весьма обширного и почти неконтролируемого источника сошлись воедино, и дали всем нам известный результат.
К двенадцати годам Пушкин прочитал столько эротической литературы, сколько её не прочитали многие неплохо образованные двадцати-
25
двадцатипятилетние молодые люди. Понятно, что энергию, которую транслировали эти книги, он не мог направлять на человеческие отношения – до них он в ту пору просто физически не дорос, но дышащая глубоким эротизмом французская литература наложила на его умственное и душевное мировосприятие неизгладимый или почти неизгладимый отпечаток. Сказки Марии Алексеевны вместе со сказками и таинственными деревенскими историями Арины Родионовны в сердце мальчика надолго уступили место простым, лёгким, насмешливым и сладко будоражащим нутро историям разбитных французских рассказчиков. Богатыри, царевны, королевичи и отважные крестьянские сыновья в сознании юного Пушкина сменились похотливыми аббатами, куртуазными и распущенными графинями и маркизами, и чувственными пастухами и пастушками – теперь они пленяли его воображение.
Насмешливое, а то и саркастическое отношение к католической церкви, которым были полны прочитанные в те годы мальчишкой-Пушкиным книги, логическим образом подталкивали его к аналогичным понятиям в отношении церкви православной. Эти понятия в Москве ему ещё некому было высказать, но пройдёт относительно немного времени, и семена, посеянные в его душе французскими книгами, дадут всходы во время учёбы в Лицее.