- -
- 100%
- +
Но давайте, наконец, повернём наш взгляд на пушкинское чтение немного в другую сторону. Мы уже говорили о том, что он читал не только Парни – его глубоко поразил мир «Илиады» и «Одиссеи», с величайшим интересом он читал «Сравнительные жизнеописания» Плутарха – этот классический свод биографий великих людей античного мира. Он прочитал основные произведения классиков французской литературы, в первую очередь – Корнеля и Мольера. Кстати, в то время в очень многих семьях в домашнем кругу было широко распространено чтение вслух, и Сергей Львович вечерами великолепно читал своим родным многие популярные произведения, и в том числе – пьесы Мольера.
Под влиянием полюбившихся ему авторов Саша Пушкин сам захотел писать пьесы – стихи, естественно, на французском языке, он начал писать едва ли не научившись письменной грамоте. Нет ничего удивительного в том, что первые работы юного Пушкина были подражательными – любой из нас, пытаясь взяться за какое-либо вдруг полюбившееся ему дело, не мог начать его иначе, как с подражания понравившемуся образцу. Что же мы можем говорить в подобном случае о восьми-девятилетнем мальчике, стремящемся к высоким темам классической литературы?
Семейное воспитание и образцы, подаваемые родителями, и прежде всего – отцом, давали себя знать. Девятилетний Пушкин не только пробовал писать пьески, но и сам разыгрывал их перед сестрой, которая выступала в этом случае в роли зрительской аудитории. Со слов самой Ольги Сергеевны широко известен эпизод исполнения Пушкиным перед сестрой написанной им пьесы «Escamoteur» (в переводе «вор» или «мошенник»). Начинающий автор в тот раз был банально освистан публикой в лице сестры, которая усилиями Сергея Львовича была прекрасно ознакомлена с творчеством Мольера и уличила творца произведения в плагиате. Автор не стал обижаться и запираться, а в ответ на эмоциональную критику написал на самого себя эпиграмму, в которой признавался в краже сюжета у великого французского коллеги.
Лет в десять под влиянием масштабной историко-философской поэмы «Генриада» Вольтера, посвящённой осаде Парижа Генрихом Третьим, Пушкин написал героико-комическую поэму «Толиада», посвящённую войне карликов с карлицами. Поэму нашла гувернантка, и отдала её гувернёру Шеделю, об эпизоде с которым мы уже говорили. Насмешки Шеделя над своими трудами маленький
26
Пушкин не выдержал и сжёг несчастную поэму в печке.
Понятно, что человек, который стремится писать крупные вещи, непременно по ходу своего творчества будет писать вещи маленькие. Саше Пушкину очень нравился французский баснописец Лафонтен и он, следуя своей симпатии к этому автору, не раз пробовал писать басни. Ни одна из них до нас не дошла, и поэтому об их содержании мы ничего сказать не можем. По той же самой причине не можем мы ничего сказать и о его стихах на обычные темы, но есть немало косвенных свидетельств того, что к одиннадцати годам его умение писать стихи стало широко известным во многих московских домах.
Каким образом возникла эта известность – вполне понятно. Давайте вспомним, как мы все любили, принимая каких-либо приятных нам гостей у себя дома, продемонстрировать им таланты наших собственных детей, как они пели нашим гостям разные песенки, читали им разные стишки, безусловно, чужого сочинения. Давайте вспомним, какие милые чувства это всё вызывало в праздничном домашнем кругу! Мог ли Сергей Львович не представить своим гостям явные успехи собственного сына? Конечно, не мог! А Вы бы упустили возможность порадоваться успеху собственного ребёнка в глазах окружающих?
Известность маленького стихотворца не была беспричинной и не была плодом приятельских комплиментов Сергея Львовича. В доме Бутурлиных, богатых дальних родственников Пушкиных мальчика Пушкина как-то увидел и услышал Реми Жилле, высокообразованный француз, ставший впоследствии директором Ришельевского лицея в Одессе. В то время в силу обстоятельств он был вынужден некоторое время служить у Бутурлиных гувернёром. Стихи юного сочинителя, и сам его вид произвели на чуткого француза незаурядное впечатление, и он стал первым, кто предрёк московскому юнцу великое будущее.
Достаточно известен случай, когда в парке у дома тех же Бутурлиных стайка барышень с альбомами в руках окружила Пушкина, прося его стихов, а кто-то из гостей на том же вечере продекламировал его куплет, но не совсем точно, отчего Пушкин пришёл в крайнее смущение и сначала убежал из гостевой залы в библиотеку, а потом в расстройстве вообще отправился домой.
По поводу этой истории с его смущением хотелось сказать вот что. Когда говорят о Пушкине в детстве и юности, очень часто отмечают ту перемену, которая случилась с ним в шестилетнем возрасте – говорили об этой перемене и мы с Вами. В этом случае все обращают внимание на то, что Пушкин тогда вдруг превратился в шалопая и озорника, каковым он в представлении большинства читающей публики должен был быть чуть ли не изначально. А он был таким, каким он был, и в шесть лет задумчивый и чувствительный ребёнок никуда не подевался, он просто уступил внешнее первенство другому ребёнку, более живому и более заметному. Скажем тут же и больше: задумчивый и чувствительный ребёнок вообще никуда не пропадал до последней минуты жизни поэта – просто о его существовании мало кто к тому времени знал.
Мы уже сказали немало слов на духовные темы, и скажем ещё немало других слов в этом же направлении, но не стараясь противоречить христианскому вероучению, отметим всё же, что по знаку Зодиака поэт родился под созвездием Близнецов, и ему таким образом изначально была присуща некая двойственность чувств и мыслей. Если кто-то мне при этом скажет, что гороскопы – это полная чушь, я задам такому человеку один-единственный вопрос: верит ли он в то, что все дети, рождённые под летним солнцем июня, будут такими же, как дети, рождённые под хмурым небом ноября, и не будут ли все дети, рождённые под солнцем июня хоть в чём-то немного схожи меж собой просто по причине времени
27
своего рождения? Думаю, что ответ на этот вопрос напрашивается сам собой.
Согласитесь так же и с тем, любезный мой читатель, что беспокойный и подпрыгивающий мальчик конечно может написать басенку на потеху родным и стишок в альбом симпатичной девочке, но вряд ли он возьмётся часами читать «Илиаду», творения Плутарха и трагедию Корнеля «Сид», мечтая при этом когда-нибудь написать что-либо подобное. Лень маленького мальчика компенсировалась в Пушкине неугомонностью подростка а скоропалительность того же подростка невидным для других образом сопровождалась задумчивостью маленького мальчика.
Два разных и равных по силе своей начала фактически с детства существовали в Пушкине, и оба они верно служили ему, давая основу поиска гармонии, которую он впоследствии таким дивным образом воплотил в лучших своих произведениях. Не будем говорить о том, что внутренние движения этих обоих начал всегда были параллельны – скорее наоборот, не будем говорить, что они были комфортны для их носителя – скорее наоборот, но гений Пушкина этими движениями питался.
Мало кто знал о существовании в нём этих двух начал, большинство людей видели внешнего Пушкина, продолжавшего линию «проснувшегося мальчика», считая при этом, что это и есть самый настоящий Пушкин. Застенчивого и задумчивого ребёнка в Пушкине видели немногие, тем более, что ребёнка этого поэт во все времена, включая первоначальные, тщательно скрывал. В детстве, однако, спрятаться от других труднее, чем во взрослом возрасте, вот мы и находим в воспоминаниях о юном Пушкине наблюдения о том, как он, засмущавшись по той или иной причине, убегал от собравшихся в доме людей в какую-нибудь дальнюю комнату и там предавался одному ему известным невесёлым размышлениям – к удивлению обнаружившего это человека, а ведь удивляться-то в таких случаях было и нечему.
Время шло, и Пушкин приближался к своему двенадцатилетнему возрасту, а его родители вместе с тем приближались к необходимости определения его дальнейшей судьбы. На семейном совете поначалу было решено определить сына в закрытый иезуитский пансион, созданный специально для детей русских аристократов. Мы можем по достоинству оценить это интересное решение, на полном серьёзе пришедшее в голову человеку, который восхищался трудами другого выдающегося человека, всю свою жизнь посвятившего разоблачению низости католической церкви.
Трудно тут говорить о мотивах Сергея Львовича – вероятнее всего, он исходил из уровня подачи предметов в пансионе, и дальнейшей возможности устройства сына в жизни по окончании учебного заведения, но здесь мы опять подходим к идеологии двойной морали, в которой люди тогдашнего круга семьи Пушкиных не видели ничего необычного – категориями, подобными категориям отца поэта, мыслило большинство светского и полусветского общества. Не подлежит особому сомнению и то, что если бы сам Александр Сергеевич был в своей душе устроен чуть попроще, и поступил в иезуитский пансион, он бы там получил определённые знания, и сформировал бы собственную систему двойной морали, которая впоследствии дала бы ему возможность спокойно существовать в обществе, но небеса распорядились иначе. Судьба поэта предполагает поиски, а иногда и метания, но не предполагает двойной морали.
В начале 1811 года Сергей Львович и Надежда Осиповна узнали, что под Петербургом в Царском Селе организовывается, и с сентября месяца будет открываться Императорский лицей для детей из привилегированного сословия, что заведение это будет функционировать на совершенно новых оригинальных
28
принципах, и что попасть туда будет весьма непросто. Сергей Львович загорелся идеей устроить сына именно туда, в новый лицей, и начал искать пути для решения образовавшейся задачи. Он имел близкое знакомство с братьями Малиновскими, один из которых будет директором нового учебного заведения, а второй заведует Московским архивом иностранных дел, и такое же, если не ещё более близкое знакомство с И.И. Дмитриевым, московским соседом и поэтом, а с недавних пор – министром юстиции. Эти три человека могли серьёзно влиять на попадание юного Пушкина в число кандидатов на приём в лицей и все они так или иначе на этот процесс положительно повлияли. Ещё одним важным знакомством было знакомство с А.И. Тургеневым, которого в 1810 году назначили директором департамента Главного управления духовных дел иностранных исповеданий. Александр Иванович, бывший к тому же и дальним родственником Пушкиных, решил принять живейшее участие в судьбе мальчика, и его голос, поданный в нужных местах в пользу определения Пушкина в лицей, тоже не остался неуслышанным.
1 марта 1811 года Сергей Львович Пушкин направил в Петербург прошение о зачислении его двенадцатилетнего сына Александра в новообразуемый Императорский лицей. Шестеренки механизма поступления начали своё постепенное вращение.
Глава третья.
И во дворцах мятутся душиИ во дворцах томится плоть…Есть такие слова: «пушкинская эпоха». Говоря о ней, мы подразумеваем людей и обстоятельства их жизни в то время, когда жил и творил Пушкин. Но если существует пушкинская эпоха, то, безусловно, существует и эпоха императора Александра Первого. Обе эти эпохи в немалой степени пересекаются друг с другом и местами – плотно, а многими местами – неразделимо. Давайте поговорим теперь о личности императора, который многими знатоками эпохи пушкинской почитается едва ли не одним из главных гонителей великого поэта.
Император Александр Павлович был старшим сыном наследника российского престола Павла Петровича и, соответственно, старшим внуком императрицы Екатерины Второй. При рождении мальчик получил своё имя по желанию императрицы, и был назван в честь Александра Македонского – бабушка предназначала ему в своих мечтах великое будущее.
Екатерина не очень любила своего сына, и очень любила своего внука, который рос красивым, умным, ласковым и отзывчивым ребёнком. Самодержавная бабушка любила Александра так, что даже забрала его у Павла из Гатчины к себе, во дворец в Царском Селе, и там занималась воспитанием юного внука, очевидно полагая сделать своим наследником именно его, а не сына, поскольку считала Павла неспособным к управлению огромной империей. Екатерина была несомненной интеллектуалкой, пристально следила за европейскими тенденциями и стремилась во многом следовать духу своего времени. Поэтому воспитателем Александра был назначен Фредерик Лагарп, высокообразованный швейцарец с республиканскими якобинскими взглядами.
Мы уже говорили о том, что Лагарп сумел привить своему воспитаннику либеральные взгляды. Напомним, что Александр некоторое время даже всерьёз высказывал идею о преобразовании России в некое подобие свободной республики под своим правлением. Такое парадоксальное влияние швейцарского учителя на мировоззрение воспитанника нравилось при дворе не всем, и Лагарп,
29
не порывавший связей с республиканцами у себя на родине, по причине этих связей со временем был отстранён от своей должности и покинул Россию, но Александр на всю свою дальнейшую жизнь сохранил доброе к нему отношение.
Обучение Александра не ограничивалось уроками Лагарпа. Юного великого князя учили разные учителя разным предметам. Граф Салтыков – искусству соблюдать традиции русского аристократического общества, и отец Павел Петрович – основам военного дела так, как он их понимал, в первую очередь это касалось военных парадов и стрельб из разных видов оружия.
Диаметральная разница мировоззрений и жизненных подходов Екатерины Второй и Павла Петровича, а также взаимное неприятие их друг другом, создавали Александру величайшую трудность в построении правильных отношений с бабкой и отцом, и тут замечательным помощником юного наследника выступил граф Салтыков. Он был одним их официальных воспитателей великих князей Александра и Константина и потому имел немалые рычаги влияния на юного Александра. Пожалуй, именно Салтыков первым рассмотрел в своём воспитаннике выдающийся дипломатический талант и с ранних лет сумел дать этому таланту практическое применение.
Александру от природы была свойственна лёгкость умственного восприятия и повышенная, но поверхностная душевная чувствительность. При этом он не любил глубоко вникать в суть познавательных процессов и в силу поверхностности легко переключался с одних переживаний на другие. Эти свойства помогли ему найти верный тон в отношениях с Екатериной и Павлом. Салтыков оказался здесь как нельзя кстати – это был один из немногих, если не единственный человек, умевший быть своим и при Екатерине и при Павле. Своё искусство он преподал и царственному воспитаннику, исходя из свойств его характера. Безусловно, именно тогда в Александре заложилась, и вскоре в достаточной мере обнаружилась известная всем впоследствии внешняя двойственность его личности, которая в первую очередь проявлялась его способностью выглядеть в глазах собеседника или группы собеседников тем, кем его хотели в данный момент видеть. Вот так и вышло, что с некоторых пор в Царском Селе в нём видели благовоспитанного. аристократичного и утончённого салонного юношу, а в Гатчине – стойкого и уверенного в себе, немногословного, почитающего чёткий военный порядок молодого человека.
Екатерина, видя его душевную чувствительность и нежелание слишком глубоко погружаться в изучение серьёзных наук, решила не затягивать с женитьбой потенциального наследника трона и подобрала ему в Германии невесту, юную баденскую маркграфиню Луизу Марию Августу. Молодые люди понравились друг другу, и в мае 1793 года пятнадцатилетний Александр по воле и благословению своей царственной бабушки обручился с четырнадцатилетней Луизой Августой, которая после православного крещения стала называться Елизаветой Алексеевной, а осенью того же года женился на ней.
Первый период их брачной жизни был относительно благоприятным, многие, видевшие их в это время, говорили о них, как «о паре голубков». Но в 1796 году умерла императрица Екатерина, на троне воцарился Павел Первый и жизнь молодых изменилась. У Елизаветы не заладились отношения с матерью Александра, императрицей Марией Федоровной, как говорят, из-за её красоты и грации, а также любовного отношения к памяти умершей императрицы Екатерины. Александр взрослел, из мальчика на глазах превращался в очень импозантного и привлекательного молодого мужчину, весьма избалованного вниманием придворных дам. Романтический период отношений Елизаветы и Александра постепенно закончился серьёзным охлаждением со стороны юного
30
супруга.
Детей у молодой пары долгое время не было, и пока Елизавета в фактическом одиночестве страдала от неудовлетворённых душевных желаний, Александр мало общался с ней и позволял себе вольности, в том числе и с дамами. В конце концов, где-то в 1797 году он очень серьёзно влюбился в Марию Нарышкину (урождённую Четвертинскую), польскую красавицу, бывшую замужем за русским аристократом. Нарышкина была не только ослепительно красива, но ещё и замечательно умела эту свою красоту подчеркнуть, и показать, так что в увлечении ею Александра нет ничего удивительного. Александр стал жить с Нарышкиной почти открыто, она имела от него нескольких детей, умерших во младенчестве и дочь Софью, дожившую до восемнадцатилетнего возраста и очень любимую Александром. Муж Нарышкиной подчёркнуто дистанцировался от образа жизни своей супруги и не высказывал по этому поводу никаких суждений, за что был почтён немалым количеством разных регалий.
Елизавета тяжело переживала своё одиночество и в итоге влюбилась в друга и сподвижника своего мужа, польского аристократа князя Чарторыйского, и скорее всего, именно от него в мае 1799 года родила дочь, которую Александр признал своей, несмотря на внешнее несходство ребёнка с обоими родителями.
Хотя именно Александр подталкивал Чарторыйского к ухаживанию за собственной женой, внешним показным образом подначивая его к этому, рождение ребёнка, дочери Марии, привело к ещё большему охлаждению между супругами. Смерть дочери, последовавшая примерно через год после её рождения, не изменила характера их отношений.
Государственная жизнь между тем шла своим чередом. Император Павел проводил внутреннюю политику, направленную на некоторое ограничение прав дворянства, что вызывало серьёзное недовольство в дворянской среде. Во внешней политике деятельность Павла серьёзно противоречила интересам Англии. Эти два фактора оказались решающими в возникновении заговора с целью убийства действующего императора. Во главе заговора находились несколько высокопоставленных лиц, в том числе – и английский посол в Петербурге.
Александр, похоже, был осведомлён о готовящемся перевороте, но ничего не предпринимал для его предотвращения. Справедливости ради, даже при желании что-либо предпринять в этом случае он ничего не смог бы сделать – участь Павла была предрешена, а у Александра на тот момент времени в руках не было никаких инструментов влияния на политическую ситуацию. В отношении же его стремления к высшей власти следует отметить, что сразу после смерти Екатерины он собственноручно, и абсолютно добровольно, отдал отцу в руки бумагу, подписанную императрицей перед смертью, и провозглашавшую Александра её наследником. Павел тут же сжёг бумагу в камине и после этого взошёл на престол, утвердив при этом закон о престолонаследии, который наконец-то на много лет прекратил бесконечную чехарду на российском императорском престоле.
Александр по благодушию своему видимо надеялся на то, что заговорщики оставят его отца живым, уговорив его просто отречься от власти, но не таков был Павел, и заговорщики это наперёд знали. Этого мог не знать Александр, поставленный ими прямо в ночь убийства перед необходимостью вступления на трон.
Практически сразу после воцарения на Александра свалился величайший груз ответственности за огромную страну. При вступлении на престол, он едва ли не в первый день пообещал, что при нём всё будет идти так, как шло при Екатерине, и
31
действительно, он быстро отменил многие установления своего отца в пользу прежних установлений Екатерины, чем успокоил волнение дворянства по поводу принятия высшей власти в свои руки.
Но дело этим ограничиться не могло – и сам Александр мало чем был похож на свою бабку, и времена переменились, и люди вокруг переменились, и всё это требовало новых государственных решений. Либеральное воспитание Александра и наличие в ближайшем его дружеском круге нескольких умных и деятельных молодых людей, мыслящих, как и он, либеральными категориями создавало в душе приступившего к обязанностям императора реформаторский посыл. Уже в мае 1801 года из этих молодых людей, в число которых входили граф П.А. Строганов, граф В.П. Кочубей, князь А.А, Чарторыйский, Н.Н. Новосильцев, по предложению Строганова образовали Негласный комитет при императоре, взявший на себя ответственность за ход реформ в государстве.
В Негласном комитете прорабатывались идеи изменения механизма государственного управления. В частности, на основе его решений был издан «Указ о вольных землепашцах», позволивший крестьянам выкупаться на свободу вместе с землёй. Большого практического значения указ не имел, по нему от помещиков смогли выкупиться меньше 40 тысяч семейств, но указ этот положил начало освобождению крестьян от крепостной зависимости, которую сам Александр понимал, как величайшее государственное зло, выход из которого, впрочем, был весьма не прост и неоднозначен, поскольку земельный и крестьянский вопрос в земледельческой стране с крепостным правом так или иначе задевал коренные интересы подавляющей части населения.
Негласный комитет не был официальным органом, и хотя почти все его члены получили конкретные государственные должности, даже в силу своего наименования комитет действовал больше по вдохновению, чем по обязанности, а Александру на ниве реформ требовался конкретный, эффективный и вдохновенный деятель, и такой деятель нашёлся.
Этим человеком стал Михаил Михайлович Сперанский, сын священнослужителя, человек, своим умом и талантом поднявшийся до самых больших государственных высот и неформально бывший в период с 1806 по 1811 годы фактически вторым человеком в государстве. Талант Сперанского соединил в себе дарование выдающегося практического деятеля и дарование философа-аналитика. Всё это сочеталось в нём с замечательной работоспособностью и самодисциплиной. Этот человек умел написать простым и абсолютно ясным языком любую государственную и частную бумагу, мог незакомплексованным взглядом посмотреть практически на любой предмет и тут же схватить самую его суть, не видную для других людей. К примеру, о свободах в современном ему российском государстве он мог высказаться следующим образом: «Итак, вместо всех пышных разделений свободного народа русского на свободнейшие классы дворянства, купечества и прочее, я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными лишь в отношении ко вторым, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов». Понятно, что Александр, воспитанный Лагарпом в либеральных традициях не мог не поддаться обаянию такого человека и не предоставить в его руки административных и законодательных возможностей. Надо тут сразу отдать должное и Сперанскому в том, что он никогда не пользовался этими возможностями в личных целях.
Не будем, однако, нарушать хронологической последовательности событий. В 1803 году Негласный комитет был распущен и реформированием имперских установлений занялся Сперанский. Он заменил глубоко устаревшие петровские
32
коллегии намного более современными министерствами. Всех проблем управления один этот ход не решил, но государственная машина вследствие этой перемены однозначно стала более управляемой.
Сперанский подал царю проект документа по преобразованию России в конституционную монархию. Мы с Вами знаем, что эта идея с дальнейшим её развитием изначально была очень близка Александру, но к 1806 году взгляды царя на образ правления начали претерпевать постепенные изменения. Он благосклонно оценил проект Сперанского, но хода ему не дал по разным причинам – в том числе и из-за сильной оппозиции Сперанскому, постепенно сформировавшейся в ближайшем царском окружении. Оппозиция группировалась вокруг графа Аракчеева, который признавал ум Сперанского, говоря, что если бы у него, у Аракчеева была бы хоть треть ума Сперанского, он был бы величайшим человеком. При этом, Аракчеев, признавая за Сперанским его ум, считал для себя совершенно необходимым бороться с его идеями и попытками их воплощения в жизнь.
Между прочим, не стоит считать Аракчеева ограниченным противником передовых идей, как это у нас давно повелось, и с лёгкой руки Пушкина в том числе. Аракчеев был безукоризненно честным, требовательным, исполнительным и весьма неглупым руководителем. Любой администратор-практик, стремясь достичь результата, в своей деятельности опирается на конкретные механизмы общественного устройства. Аракчеев видел, что механизмы, внедряемые по идеям Сперанского, в российских условиях хорошо не работают, а то и не работают вообще, но при этом нововведения разрушают старые, проверенные временем способы достижения результата. Против этого честный Аракчеев не мог не протестовать, ну, а вокруг него, как вокруг сильного и влиятельного человека, объединялись и искренние, и корыстолюбивые противники нововведений.