Пушкин и мiр с царями. Книга первая

Глава седьмая.

Начало 1814 года прошло в атмосфере ожидания скорого конца войны в Европе. 18 марта началась финальная часть битвы за Париж, а уже 19 марта всё стало ясно. Париж сдался победителям, которые с императором Александром Первым во главе торжественно вступили на центральные улицы города.

Не успели лицеисты порадоваться этому выдающемуся событию, как их поразило событие другое, на этот раз – трагическое: 23 марта умер директор лицея Василий Фёдорович Малиновский, умер он рано, сорока девяти лет, похоронив за два года до того свою горячо любимую жену, мать его шестерых детей. Смерть Малиновского стала значительной потерей для лицея. Малиновский был добр, скромен, ненавидел лицемерие. В его личных бумагах есть такая запись: «Войну объявить лицемерию. Ценить выше малое внутренне добро против великого наружного, и пятак медный выше фальшивого рубля и червонца». Почти все лицеисты, были частыми гостями дома Малиновского, где за чаем велись добрые беседы с самим директором и его близкими.

И вот теперь Малиновского не стало. Кроме того, что он был директором лицея, в котором учился Пушкин, он ещё был и отцом одного из лучших друзей Пушкина. Поэт был на похоронах своего учителя и там на его могиле они с Малиновским-сыном принесли друг другу клятву в вечной дружбе, которую оба с честью выполнили. Младший Малиновский почти ничем не походил на своего тонко организованного отца. Это был крепкий, весёлый, физически развитый парень. Он был старше Пушкина на четыре года, и реакция на пушкинский циничный юношеский эротизм была естественной частью его живой физической природы. Пушкинские шуточки насчёт женского пола и отношений особого рода вызывали у Малиновского весёлую и живую реакцию. Он очень любил своего младшего друга и в лицее часто бывал активным соучастником всяческих пушкинских проделок.

После смерти Малиновского, по словам самого же Пушкина, началось «безначалие». Обязанности директора время от времени выполняли самые разные люди, но дольше остальных эту функцию выполнял преподаватель немецкого языка Гауершильд – малопримечательная сама по себе личность. Лицеисты в определённой степени оказались предоставлены сами себе, и это отразилось на многих направлениях их общей и личной жизни.

Пушкин в это время жил, так как уже привык к тому времени жить, одновременно при этом пользуясь увеличившейся после смерти Малиновского

63

безнадзорностью – понятно, ни в коей мере не абсолютной, поскольку закрытости учебного заведения и общих его порядков никто не отменял. Как и раньше, продолжались мелкие периодические стычки с соучениками и преподавателями, которые, заметим, чем дальше, тем больше предпочитали не вступать со своим учеником в открытую конфронтацию, опасаясь его эпиграмм в свой адрес, и с удовольствием читая пушкинские же эпиграммы на учителей-коллег.

Мы говорили с Вами о том, что Пушкин был находчив, этим свойством он был в отца, но он не был Сергеем Львовичем, он был Александром Сергеевичем, он был ещё и сыном своей матери, очень горячей и одновременно часто замыкающейся в своих бурных эмоциях женщины. Эта замкнутость была такой же чертой Пушкина, как и всем известная его горячность – нами об этом было сказано раньше, и будет сказано ещё не раз. Соученики Пушкина, зацепившие его, и не получившие мгновенной острой отповеди, могли не сомневаться в том, что ответная месть непременно состоится – Пушкин старался долгов не забывать. Если мгновенная находчивость изменяла ему, он, обиженный, но не отмщённый, искал возможность уединения, и там со временем находил способ излить свою жёлчь на бумагу, а потом искал повода выставить бумагу с записью на всеобщее обозрение.

Понятно, что упражнения в составлении эпиграмм составляли далеко не главную часть его жизни. Он много писал, писал по самым разным поводам, задумывал крупные вещи, начинал их, и вскоре забрасывал, писал ничего не значащие экспромты на сиюминутную потеху. Эти экспромты часто вызывали восхищение и через пять минут забывались, но гений Пушкина шлифовался и в них. Все лицеисты видели, как часто Пушкин стремился уединиться и с обгрызенным пером в руках погружался в писание, от которого его было тяжело оторвать, и все видели, что лёгкие стихи иногда рождаются у него как будто бы просто так, а иногда такие же лёгкие стихи становятся плодом его упорного сидения над листом бумаги.

4 июля 1814 года произошло важнейшее событие в истории русской литературы – в тринадцатом номере «Вестника Европы» было напечатано стихотворение Пушкина «К другу стихотворцу». Стихотворение адресовано лицейскому товарищу-поэту В.К. Кюхельбекеру и как бы содержит в себе советы более опытного стихотворца более молодому. Послание написано легко, полно добродушного юмора, в нём совсем немного славянизмов. В какой-то степени оно является программным для молодого автора, поскольку он в своих стихах несмешливо и задорно критикует знаковых поэтов старой школы, одновременно указывая путь развития, который импонирует лично ему. В стихотворении нет никакой навязчивости, дидактики, и почти в самом конце его есть живо описанная встреча деревенских мужичков с пьяным священником, который вечером на улице в ответ на недоумённые вопросы своих прихожан советует делать их житейские дела по его, священника, церковным проповедям и не повторять при этом его не вполне церковных поступков.

К сожалению, юный Пушкин в качестве своего очередного юмористического объекта снова выбрал священника, но надо признать, что немудрёная бытовая сценка немало оживляет и так не перетяжелённое стихотворение. Пушкина–поэта можно было поздравить с первым реальным успехом. «К другу стихотворцу» – ещё не творение гения, но хорошая заявка на будущий успех – это было очевидно всем читателям журнала, и им же сразу становилось ясно, что автор не остановится на достигнутом.

Пока в малом мире Пушкин совершал свой первый шаг в публичную литературу, в большом мире происходили немаловажные события. Русская армия

64

возвращалась домой из Европы и 27 июля 1814 года её торжественно встречали в Павловске. На встрече присутствовали и лицеисты. Пушкин по поводу события нарисовал остроумную карикатуру, которая изображала замешательство среди встречающих по поводу слишком узкой триумфальной арки, непоместительной из-за этого для едущего царя. Под карикатурой автор подписываться не рискнул, но она многим, видевшим её, понравилась. Заметим сразу, что встреча победителей проходила в атмосфере всеобщего ликования – страна встречала своих героев бурей восторгов.

Император Александр находился на пике своей славы и своего величия. Он был не просто победителем – он был главой коалиции победителей, её лидером. Победа в войне имела общецивилизационное значение – император так понимал итоги победы, и так оно было на самом деле. Позор Аустерлица и Тильзита был бесповоротно смыт и забыт. Но теперь, после победы надо было закрепить её плоды и Александр, едва вернувшись в Россию, уже снова готовился к скорому выезду в Европу, в Вену, на конгресс, который должен был определить европейский, а значит, в большой степени мировой порядок на несколько ближайших десятилетий вперёд.

Под влиянием победы духовное мировоззрение Александра тоже претерпело важные изменения. В Москве, в июле 1812 года, среди могучей, вдохновлённой его присутствием русской толпы, он ощутил себя лидером православного царства. Именно тогда в его душе произошёл духовный переворот, который в итоге закономерно должен был постепенно привести его к православному мировосприятию, но дальнейший ход войны, переступившей пределы России в её обратном движении переменил внутренние посылы императора. Как всеевропейский победитель, он чувствовал невозможным для себя принадлежать одному православию и навязывать всем народам чисто православные понятия. Возникшее у него понимание русского народа, как народа христианского, царь распространил в своём сознании на все европейские народы, а если так, значит католик, лютеранин, протестант любого иного рода и православный христианин, озаряемые единым евангельским светом все вместе под руководством христианских венценосных правителей должны отныне сотворить благое дело установления европейского мира, а ему, Александру, в этом деле уготована роль верховного уравнителя, любящего всех одинаково и потому – беспристрастного.

Сперва в этом миротворческом деле требовалось совершить политический передел послевоенной Европы, для чего царь и думал отправляться вскоре в Вену, а после этого надо было оформить некую духовную декларацию властителей, которая позволила бы всем христианским народам Европы жить в мире, покое и взаимном уважении – так мечтал Александр, к этому он стремился, но по прибытии в Россию его захватила круговерть местных задач и потребностей.

По представлению тогдашнего ректора Санкт-Петербургской духовной академии архимандрита Филарета (Дроздова), будущего выдающегося московского митрополита, и по предложению князя Голицына император подписал указ о реформе духовных училищ, в котором целью церковной школы было объявлено «образование внутреннего человека». В этом указе перед будущими священниками ставилась задача внушения пастве живого и твёрдого личного убеждения в спасительных истинах веры. Единственной целью училищ указ провозглашал «внутреннее образование юношей к деятельному христианству». Древний латинский девиз «pectus est quod facit theologum (сердце образует богослова)» ставился отныне во главу духовного образования, в котором знание богословских предметов и устава церковной службы должно было

65

неразрывно связаться с сердечной верой.

Задачи, сформулированные в императорском указе, на первый взгляд настолько просты и очевидны, что не нуждаются ни в каком бумажном оформлении, но сама необходимость издания такого документа и предшествовавшая ему борьба за оформление указа говорят о том, в каком бедственном положении находилось в то время дело духовного образования в России. Мы с горечью должны признать, что если «Тень Баркова» была очевидной клеветой на духовное сословие, то довольно добродушная шутка из пушкинского послания «К другу стихотворцу» была не так далека от истины, как нам того хотелось бы.

В сентябре 1814 года император выехал в Вену на конгресс, который в общем продлился по июнь следующего, 1815 года. Понятно, что не всё это время прошло в бесконечных заседаниях. В работе конгресса были длительные перерывы, во время которых государственные деятели возвращались в свои страны, но так, или иначе, международные дела в эти месяцы отнимали значительную часть жизни царя.

В это же время литературные успехи юного Пушкина получили новое подкрепление – в четырнадцатом номере «Вестника Европы» было напечатано его стихотворение «Кольна», написанное в подражание Оссиану, древнему кельтскому поэту.

В середине восемнадцатого века английский поэт Макферсон издал несколько поэм, якобы принадлежащих Оссиану, и переведенных им, Макферсоном на современный английский язык. Оригинальных оссиановских текстов Макферсон предъявить никогда не смог и большинство исследователей обвинили его в мистификации. Популярности оссиановской поэзии в исполнении Макферсона это не повредило, и она нашла себе множество последователей в разных странах, в том числе и в России. В «Кольне» и ещё трёх написанных одновременно с нею стихотворениях – «Эвлега», «Осгар» и «Гараль и Гальвина» Пушкин отдал дань своему короткому увлечению мотивам Оссиана. Будем откровенны – это не лучшие его произведения. Для того, чтобы каким-то образом передать дух древности в своих стихах поэт был вынужден использовать множество славянизмов, что ощутимо утяжелило саму конструкцию стихов и затруднило передачу тонких чувств, которые попытался изобразить поэт. Пушкин сам почувствовал бесперспективность этого направления для своего творчества, и больше не возвращался к пройденному им оссианическому опыту.

Мы с Вами на этих страницах вынуждены много говорить об эротической составляющей в личности Пушкина, активно переходящей в его творчество. Заметим при этом, что при показном циничном подходе поэта к вопросам интимной жизни, он сам он в это время безусловно личного опыта половых отношений не имел, то есть, был девственником – о чём явственно говорят строки его произведений этого времени, во многих из которых возникает образ Хлои, из чего логически следует, что автор ассоциирует себя с Дафнисом. Напомню Вам, что Дафнис и Хлоя – влюблённые друг в друга чуть ли не с детства герои одноимённого древнегреческого пасторального романа, очень долгое время ничего не знавшие о физической сущности интимных отношений. Таковы, в частности, стихотворения «Опытность» и «Блаженство» (опубликованные тогда же, в 1814 году в девятнадцатом и двадцатом номерах журнала «Вестник Европы», имевшем, как Вы помните, честь вообще открыть нам Пушкина). О том же самом свидетельствуют «Леда», «К Наташе» и другие стихи юного поэта.

Энергия Пушкина и его растущих в прямом смысле этого слова товарищей не могла сдерживаться только при помощи писания стихов, украшения лицейских

66

журналов и физических упражнений – она требовала выхода и находила его во всяческих историях, которые периодически происходили в лицее. Так, в сентябре 1814 года несколько лицеистов, раздобыв рому, сахару и яиц устроили «гогель-могель». Надзиратели почуяли неладное, и по одному из не в меру развеселившихся лицеистов установили факт, как теперь бы сказали «употребления спиртных напитков». Тогдашний временный руководитель лицея дело на тормозах спускать не захотел, и оно дошло до министра просвещения графа Разумовского, который вдруг лично пожелал во всём разобраться. Для этого Разумовский даже приехал в лицей. Желая максимально ограничить число пострадавших, всю вину на себя взяли Пущин, Пушкин и Малиновский, «казак лихой», сын покойного директора лицея. Виновников, в конце концов, решили из лицея не отчислять, заставили их две недели молиться утром и вечером на коленях, переместили их за обеденным столом на дальние места и записали фамилии в черную книгу, чтобы учесть проступок при выпуске из лицея. По окончании лицея книгу открыли, увидели, что там значатся только эти три фамилии и решили преступникам давнего греха не поминать. Тем всё и кончилось.

Не знаю, дошла история с гогелем-могелем до родителей поэта, но данных о каком-либо участии Сергея Львовича в последствиях этого дела нету. Сергей Львович после переноса военных действий в Европу был назначен начальником Комиссариатской комиссии резервной армии в Варшаву. Там он неплохо исполнял свои служебные обязанности, привычно сочетая их с чтением французской литературы и приятным общением с людьми своего уровня. Находясь в Варшаве, в июле 1814 года, Сергей Львович вступил в масоны, в ложу «Северного щита». Для того чтобы стать полноправным членом ложи он должен был пройти четыре предварительных степени. Забегая вперёд, скажем, что он все их прошёл и в октябре 1817 года был присоединен к членам ложи. Интересно, что в январе того же, 1817 года он вышел в отставку в должности чиновника 5-го класса, что соответствовало званию статского советника, а на военный теперешний лад было чем-то средним между генерал-майором и полковником. Не знаю, для чего Сергею Львовичу нужно было становиться масоном – может быть, для того же, для чего масоном становился и его брат Василий Львович, но очевидно, что в тогдашней России принадлежность к какому-либо масонскому обществу становилась серьёзным подспорьем в делах продвижения по службе и занятия определённого общественного положения.

Нам точно не известно, когда Сергей Львович после своего пребывания в Варшаве поселился в Петербурге, но в стихотворении Пушкина, обращённом к сестре, есть упоминание о том, что она находится на невских берегах, что говорит о пребывании семьи поэта со второй половины 1814 года в столице, хотя возможно, и не в полном составе. О частых встречах лицейского Пушкина с домашними мы почти ничего не знаем – у поэта нет ностальгических замечаний об этом, но сам Сергей Львович в воспоминаниях о сыне пишет о своём присутствии на торжественном обеде в лицее после знаменитого чтения юным Пушкиным «Воспоминания о Царском селе» на переводном лицейском экзамене в январе 1815 года и о беседе с Разумовским и Державиным о будущем его сына. При этом, по словам отца Пушкина, Разумовский будто бы похвалил стихи, но заметил: «Я бы, однако, желал образовать сына Вашего в прозе», на что Державин с жаром ответил: «Оставьте его поэтом».

Когда пишут о Пушкине, всегда вспоминают это его выступление на лицейском экзамене. Не нарушим традиции и мы, и напомним читателю, что знаменитое стихотворение было написано по предложению профессора русской словесности

67

Галича специально для этого случая. На экзамене должны были присутствовать министр просвещения Разумовский, первый русский поэт того времени Державин и другие высокие гости. Перед экзаменом проводилась репетиция, которую Пушкин успешно выдержал, а сам экзамен и реакция Державина на выступление своего юного наследника описаны многократно и мы не будем тут на эту тему повторяться. Заметим лишь, что стихотворение весьма мастерски стилизовано под манеру стихосложения самого Державина с использованием большого количества славянизмов. Немного парадоксальным подтверждением справедливости державинского восхищения Пушкиным будет тот факт, что после этой работы Пушкин больше никогда не писал стихотворений с акцентом на славянизмы – ко времени выступления в лицее, несмотря на юный возраст, он уже твёрдо встал на собственный путь развития, и Державин это почувствовал – иначе бы не восхитился своим юным наследником. Вскоре стихотворение было напечатано в четвёртом номере журнала «Российский Музеум», который в течение наступившего 1815 года взялся регулярно печатать произведения новой растущей поэтической знаменитости, и по итогам года напечатал почти всё, что Пушкин решил им предложить,

А первой публикацией в первом номере «Российского Музеума» было стихотворение «К Батюшкову». В нём Пушкин обращался к старшему собрату по лире с призывом вернуться к поэтическим трудам, от которых Батюшков отошёл по причине начинавшей терзать его в ту пору душевной болезни, в итоге и приведшей его к печальному концу. Пушкин, понятно, ничего этого, сидя взаперти, знать не мог, и написал послание немного в игривом, но весьма дружественном тоне. Батюшков всё понял предельно правильно, и уже в феврале приехал в лицей специально для того, чтобы познакомиться с автором адресованного ему послания. Во время этой встречи Батюшков посоветовал Пушкину обратиться к более серьёзным темам в поэзии, видимо, намекая и на более серьёзный подход к жизни вообще. В ответ на это Пушкин написал ещё одно послание к Батюшкову, в котором почтительно, но уверенно отстаивал своё право на некое легкомыслие в стихах, как следствие легкомыслия в жизни. Это послание «Русский Музеум» напечатал в шестом номере.

Между тем за два дня до выступления Пушкина в лицее, 6 января 1815 года император Александр издал рождественский манифест, который был вывешен и прочитан во всех церквях Российской империи. В манифесте царь давал народу торжественное обещание «Принять единственным ведущим к благоденствию народов средством правило почерпнутое из словес и учения Спасителя нашего Иисуса Христа, благовествующего людям жить, аки братиям, не во вражде и злобе, но в мире и любви». Для императора это были не пустые слова, он действительно хотел положить учение Иисуса Христа в основу жизни вверенного ему государства и отношений между государствами вообще, но, объективно говоря, эта задача превышала реальные человеческие силы. К сожалению, манифест был воспринят большинством его читателей как красиво написанный текст, а не как руководство к действию. Искренняя религиозность Александра воспринималась многими царедворцами как некая своеобразная временная форма общения, и кое-кто в этой форме общения умело лицемерил и преуспевал, а кое-кто в сторонке иронизировал по поводу всего происходящего. До лицеистов, в силу положения их школы, тесно контактировавших с дворцовой верхушкой не могли не доходить нюансы придворной жизни, а поскольку молодость закономерно склонна к поверхностному взгляду на вещи, иронические оценки деятельности императора легко находили почву для восприятия.

Вскоре после издания рождественского манифеста царь продолжил своё

68

участие в Венском конгрессе, разделяясь между постоянными выездами в Европу и необходимостью пребывания в России по делам внутреннего управления. Конгресс завершился 9 июня 1815 года. По его итогам каждый из победителей Наполеона получил свою долю – Россия и Пруссия в очередной раз поделили на взаимовыгодных условиях Польшу, а Австрия вернула себе Галицию, Тироль и итальянские провинции. Впечатление от успеха у Александра было немало подпорчено стодневным возвращением Наполеона к власти, произошедшее как раз во время финальной части конгресса, а победа англо-прусских войск над французами при Ватерлоо 18 июня 1815 года, достигнутая без участия русских, лишала Александра части ореола победителя в войне. Всё это, однако, не меняло его мистического настроения и не лишало его авторитета среди европейских правителей того времени.

Александром владела идея создания Священного союза европейских государей, целью которого было бы устранение самой возможности военных столкновений между государствами. По инициативе русского императора 14 сентября 1815 года был подписан трактат братского и христианского союза во имя Пресвятой и Нераздельной Троицы. Трактат первоначально был подписан Россией, Австрией и Пруссией, но впоследствии к нему присоединились все монархи континентальной Европы, за исключением Папы римского и турецкого султана. Это объединение и вошло в историю под названием Священного Союза. Все монархи, вошедшие в союз, обязывались служить «высоким истинам, внушаемым законом Бога Спасителя, управлять своим народами, как отцы семейств и “руководствоваться не иными какими-либо правилами, как заповедями сея святые веры, заповедями любви, правды и мира”.