«Духовные вожди». Понятие харизмы и фигуры религиозного лидерства в России начала XX века

В этой части главы необходимо представить, пожалуй, уже общие места зарубежной историографии, чтобы проиллюстрировать ту степень интереса к понятию харизмы, которая возникает в протестантской теологии XIX века[45]. Исследователи связывают возникновение нового значения этого понятия с Августом Неандером (1789–1850), у которого харизма определяется не как божественный дар (в противовес католическим авторам), а скорее как природная способность, хотя и вдохновленная Богом[46]. Рассмотрим одно из важнейших мест в текстах Неандера, где он пытается выстроить новое понимание новозаветного понятия χάρισμα.

Когда Неандер излагает историю первохристианской общины, он обращает внимание на то, что всякое христианское призвание (der Beruf) воспринималось исключительно как благодатный дар (die Gnadengabe)[47]. И далее он формулирует понимание харизмы:

Любая интеллектуальная или нравственная преобладающая способность или сторона человеческой природы, проникнутая, оживленная, усиленная, направляемая Святым Духом на благо Царства Божьего, является, согласно своему первоначальному понятию, харизмой[48].

Видно, что Неандер отождествляет харизму со способностями человека или движениями его природы, иными словами, харизма понимается как талант, хотя и вдохновленный Духом[49]. В этом смысле здесь прочитывается пафос романтизма, где гениальность и фигура творческого гения имели важнейшее значение[50]. При этом у Неандера в связи с таким прочтением харизма исключается из контекста церковного устройства, поскольку он выступает против иерархичности в церкви, которая, с его точки зрения, является ветхозаветным искажением керигмы[51].

Так, напряжение между харизмой и должностью закрепляется в протестантском богословии, и эта идея активно развивается в так называемом «старом протестантском консенсусе», к которому относят Ф. Баура (1792–1860), А. Ричля (1822–1889) и некоторых других богословов[52]. К. Клаубен, опираясь на устоявшиеся в историографии положения, отмечает, что его основные представители придерживались «консенсуса» в соотношении должности и харизмы при описании истории первохристианской общины[53]. Церковь мыслилась, как писал О. Линтон, исключительно «в политических и общественных категориях, а не в религиозных»[54]. Устройство древней церкви описывалось в логике социальной необходимости, исключающей сотериологическую значимость церковного устройства[55]. Такая «секулярная» оптика привела к представлению о церкви в ее земном аспекте как человеческой организации, и поэтому харизма в «консенсусе» отделяется от должности епископов и пресвитеров[56].

«Консенсус» не распространялся на все теологические программы на Западе, существовала и критика его как внутри протестантской теологии, так и со стороны католических исследователей. К середине XIX века среди лютеран развивается консервативное направление. Одной из ключевых фигур этого движения был Вильгельм Лёэ (1808–1872), который настаивал на божественном происхождении церковного устройства и в связи с этим говорил о должности как харизме[57]. Но на интеллектуальном горизонте эпохи это направление позволяет лишь зафиксировать на его фоне «консенсус», который оказался важен для последующего поколения протестантских богословов.

Католические авторы XIX века тоже реагировали на тексты, возникшие в рамках «консенсуса»[58]. Исследователи указывают на тексты известных католических богословов Ф. А. Штауденмайера (1800–1856) и Й. Й. И. фон Дёллингера (1799–1890)[59]. А в специальных работах по библеистике особенное внимание уделялось классификации харизм в библейском корпусе, где всегда ясно проговаривалась связь харизмы и должности. Иоганн Энгльманн (1817–1879), осуществивший очевидный прорыв в своей работе о харизмах в 1 Кор 12–14, предлагает классификацию, согласно которой он выделяет два типа: харизму должности и харизму чудотворений. К первому классу он относил апостольский чин (Apostolat), учительство (Lehramt) и другие церковные служения (Kirchendienst). Последние включали в себя харизмы предстоятельства (Vorsteheramt) и диаконии (Dieneramt). Второй класс Энгльманн специально не называл и относил к нему дары веры, творения чудес и говорения на разных языках[60]. Такой же подход обнаруживается в статье «Charismata» 1908 года в католической энциклопедии, в которой, по всей видимости, отображено общее усредненное осмысление харизмы в католическом богословии[61].

Хронологически дискуссии о харизме начинаются в XIX веке, но к концу века, при наступающем так называемом «ренессансе» в изучении Лютера (die Lutherrenaissance)[62], проблематика харизмы проецируется на основания лютеранской теологии (необходимо при этом учитывать, что сам Лютер не использовал понятие харизмы[63]). Одним из первых авторов, осуществившим этот шаг в истории понятия харизмы, был Рудольф Зом. Однако оппоненты Зома – к примеру, Э. Трёльч (1865–1923) в работе «Социальные учения христианских церквей и групп» (1912) – видели в этом подходе если не искажение, то идеализацию экклезиологии Лютера[64]. Видимо, следует полагать, что спор о харизме был важен не только в рамках реконструкции апостольского века, но и для самоопределения лютеранской ортодоксии.

1.1.1. Спор Р. Зома и А. фон Гарнака о «харизматической организации»

Из общего контекста теологической мысли протестантизма на рубеже XIX и XX веков, в котором было реактуализировано понятие «харизма», для реконструкции внешнего контекста русских богословских дискуссий важной стала полемика Адольфа фон Гарнака (1851–1930) и Рудольфа Зома (1841–1917) об организации древней церкви[65]. Именно их исследования активно переводились на русский язык и усваивались представителями духовно-академического богословия и религиозной философии в России.

Формирование теории Гарнака о разных уровнях организации древней церкви

Церковно-историческая концепция Гарнака заметно эволюционировала по мере новых открытий в области церковной истории и выхода новых исследований. К понятию харизмы он обращается в начале 1880-х годов, которое он вводит в контексте его интереса к феномену христианского «энтузиазма»[66]. В брошюре «Монашество, его идеалы и его история» (подготовлена в 1880 году, а затем неоднократно переиздавалась) Гарнак указывает на два периода в истории церкви – сменяющие друг друга период энтузиазма и период обмирщения:

На место первоначального одушевления все более и более выступало трезвое убеждение, даже, пожалуй, исключительно теоретическое соблюдение истины и почтительное уважение к ней. <…> Чисто религиозный энтузиазм потускнел, идеалы облеклись в новую форму, самостоятельность и ответственность каждого человека стали слабее. «Священники и цари Бога» страстно стремились к священству и начинали вступать в сделки с земными царями. Те люди, которые когда-то славились обладанием духом, искали этого духа, живых следов которого уже более не было видно, в формулах веры и священных книгах, в таинствах и церковных обрядах[67].

Важным толчком для усложнения этой схемы Гарнака считается работа «The Organization of the Early Christian Churches» (1881) его старшего современника Эдвина Хэтча (1835–1889)[68]. Об этой работе можно говорить как о синтезе идей «старого протестантского консенсуса», который обширно был развит в Великобритании[69].

Хэтч рассматривал возникновение должностей в ранней церкви в логике естественной потребности порядка в общине[70]. С его точки зрения, церковное устройство появляется из организационного императива. Сначала раннехристианские общины управлялись епископами, которым помогал совет пресвитеров, и они представляли собой «религиозные ассоциации» (religious associations)[71]. Позднее, когда христианские общины ассимилируются с синагогальным и – позже – языческим государственно-религиозным устройством, должности сакрализируются и в этой связи получают легитимизацию:

Верховенство епископа и единство вероучения были задуманы как неразрывно связанные: епископ представлялся как носитель «charisma veritatis» (Ириней), а кафедра епископа – как «cathedra unitatis» (Августин), и вокруг епископской должности (the episcopal office) вращалась вся обширная система, не только христианского управления и организации, но и вероучения[72].

Хэтч заключает, что отдельная корпорация священнослужителей, стремящаяся к господству, возникает на основании этих патристических идей. Этот процесс клерикализации завершается при имп. Константине[73].

В 1883 году Гарнак переводит на немецкий язык труд Хэтча и в комментариях к нему предлагает теорию двойной организации древней церкви. Вслед за ним, как утверждает Клаубен, Гарнак разделяет служение епископов и пресвитеров: если епископы вместе с диаконами отвечали за богослужение и благотворительность, то совет пресвитеров был дисциплинарным органом в церкви[74]. Порядок в общине, по Гарнаку, возник естественным путем: «Система руководящих и ведомых – это вопрос порядка; она не основана на особых христианских харизмах, и поэтому это не придает общине ее характерного облика»[75]. Служение «старейшин» (т. е. пресвитеров) было проявлением такого рода порядка, служение же епископов, как отмечает Гарнак, основывалось на харизме[76].

Через год после перевода труда Хэтча Гарнак обращается к исследованию «Дидахе» (что, по справедливому замечанию исследователей, является важным шагом в развитии дискуссий о харизме и должности[77]). В комментариях к этому памятнику он развивает свою теорию организации церкви и предлагает ее новую типологизацию. Брокгауз указывает на духовный, административный и патриархальный уровни организации древней церкви в концепции Гарнака[78]. К духовной организации («geistliche Organisation») он относил служение апостолов, пророков и учителей. Как писал Гарнак, они «возводили свое призвание (der Beruf) к божественному поручению или харизме и странствовали с проповедью от общины к общине»[79]. Как видно из цитаты, они не были зависимы от местных церковных сообществ, поскольку избирались на свое служение Святым Духом и не имели постоянного пристанища[80]. Говоря же об административном служении епископов и диаконов, Гарнак оговаривался, что, хотя эти должностные лица избирались общиной, они имели, как он писал, «харизматическую одаренность»[81]. Наконец, Гарнак обозначал естественную власть совета пресвитеров, которые отвечали в общине за дисциплинарные вопросы[82].

Брокгауз и Клаубен указывали на эти три уровня жизни древней церкви, основываясь на гарнаковском исследовании «Die Lehre der Zwölf Apostel», однако они не обратили внимания, что эта типология будет разработана Гарнаком в «Lehrbuch der Dogmengeschichte» (1886–1890). В своем знаменитом учебнике по истории догматов он снова склоняется к изначальной идее двойной организации («doppelte Organisation») древней церкви[83]. С одной стороны, он указывает на харизматических служителей слова, распространяющих Евангелие и утверждающих отдельные общины, с другой же стороны – на руководящих конкретной общиной носителей «харизмы управления и вспоможения» (Charisma der Leitung und der Hülfeleistung; ср. с 1 Кор 12:28)[84]. Однако вскоре, по Гарнаку, эта гармония харизмы учительства и харизмы управления нарушится и весь функционал церковного служения воспримет епископ[85]. Развивая критические высказывания Хэтча о концепции charisma veritatis, Гарнак указывает на то, что в контексте формирования монархического епископата представление о «преемственности харизмы истины было применено к епископской должности»[86]. В конечном же итоге, в контексте борьбы церкви с гностицизмом «инстанции предания и разума (die Instanzen der Ueberlieferung und der Vernunft) заняли место харизмы» окончательно[87]. Хотя Гарнак указывает на постепенное угасание харизмы в ходе эллинизации христианства[88], в отношении древней церкви он признает существование как административного (т. е. правового) строя, так и духовного. Тем самым Гарнак подготовил почву для развития полемики о харизме в протестантской теологии, поскольку именно его подход вызовет критику Р. Зома.

Представления Зома о «харизматической организации»

В 1892 году Рудольф Зом публикует первый том «Церковного права», вступая в конфронтацию как с авторами «старого консенсуса», так и – преимущественно – с Гарнаком[89]. Он высказал новый для своего времени тезис, с которого и началась эта дискуссия. Согласно Зому, существо церкви, которая в апостольский период была исключительно харизматической организацией, извратило проникшее в нее право, административный элемент организации. Исходя из этого, как это ни парадоксально, смысловым эпиграфом «Kirchenrecht» (церковного права) становится фраза «Keine rechtliche Organisation!» («Никакой правовой организации!»)[90]. Иными словами, в концепции Р. Зома право и церковь оказываются радикально противоположны друг другу.

Зом вводит понятие «харизматической организации», которая функционирует благодаря дару учительства и дару управления[91]. Бог дает церкви харизму, которая призывает людей осуществлять должность как служение в церкви («ein Amt im Dienst der Kirche»)[92]. Понятие должности (das Amt) не несет у Зома строго отрицательной коннотации, но его смысловое наполнение в зомовской интерпретации зависит от соотношения с понятием харизмы. Попробуем сначала разобраться в этих терминах.

Нейтральность понятия должности у Зома выражается в том, что он по ходу развития текста наполняет его разным содержанием. Так, с одной стороны, он может утверждать, что есть «должность ключей» (das Amt der Schlüssel), которая определяется как «должность учительства, духовная должность» (das Lehramt, das geistliche Amt)[93]. С другой стороны, Зом пишет о том, что церковной общине служат и носители «мирских должностей» (die weltliche Ämter)[94]. Должность в церкви имеет скорее служебное значение, поскольку, как пишет Зом, «дело всегда только в харизме, а не в какой-либо должности или правовом полномочии»[95]. Поэтому должность не входит в рамки правового поля, но включается в область харизматического: «Не может существовать в христианстве никакой власти и никакого поставления на должность, которые давали бы относительно общины правовые полномочия»[96]. Противопоставляя харизму и право, Зом при описании организации церкви предлагает категории, находящиеся вне правового лексикона:

Харизматическая организация для своей деятельности предполагает свободное признание харизмы (в действующем [обладателе харизмы – В. Я.]) со стороны прочих членов общины, – признание, могущее родиться только из любви. Поэтому нет и речи о правовой обязанности[97].

Свобода харизматической организации проявляется, во-первых, в свободном избрании харизматика Духом, во-вторых, в свободном признании его со стороны общины[98]. Помещая в описание церковного устройства понятия свободы и любви, Зом сам фиксирует вытекающую из этого проблему – проблему рецепции.

Отношения носителя харизмы и общины являются важным элементом концепции Зома. Он утверждает, что «собрание испытывает одаренного словом – истинный ли он учитель»[99]. Две инстанции – община христиан, в которой все являются носителями харизм, и выделившийся из нее носитель харизмы учительства – тем не менее не оказываются в равном положении:

Каждый христианин одарен харизматически и тем самым призван к деятельности… в церкви (всеобщее священство), потому что каждый истинный христианин обладает Духом Божиим: в этом смысле каждый христианин «духовен» <…> Но среди христиан выделяются такие, которые отличаются силой своей харизмы, которым Дух Божий сообщен в особенной мере[100].

Носитель особой харизмы руководит общиной, которая оказывает ему послушание[101]. Становится понятно, что Зом отрицал право не потому, что оно принудительно, но поскольку «носит формальный характер»[102]. Напротив, в харизматической организации подчинение оказывается абсолютным, в чем, с точки зрения Зома, «выражается свобода собрания от всякой формальной власти и в то же время отсутствие правовой организации»[103].

Носитель харизмы происходит из общины, но она не делегирует ему власть, поскольку «собрание как таковое не обладает никакой харизмой: это обладание свойственно только отдельным духовно одаренным лицам»[104]. Напротив, харизматик

действует от имени Бога, в силу данной ему от Бога в его харизме, лично ему принадлежащей власти. <…> Ведение экклесии нисходит свыше посредством одаренной Богом отдельной личности[105].

Харизма, таким образом, связывается с властным положением в общине и определяется именно как личностная власть, присущая конкретному индивиду, а не носителю должности. Концепция Зома во многом выстроена вокруг особой роли харизматика в церковной общине, именно поэтому он критически относился к идее, согласно которой власть может принадлежать самой общине или управляющей ею коллегии. Зом определял церковь как «одну-единственную величину», которую христианин видит в каждом отдельном собрании христиан[106]. И именно этим собранием управляет носитель харизмы:

Первохристианство и его организация твердо знает только две величины: единичного христианина (который имеет харизму) и совокупное христианство (die gesamte Christenheit), экклесию (которой харизма служит)[107].

Имея дар от Бога, носитель харизмы вместе с тем зависел и от признания общины, которой он был поставлен управлять. Право учить, как пишет Зом, «отнюдь не принадлежало в первохристианской общине всякому, кто сам себе присваивал харизму», но тому, в отношении которого община высказывает «признание того, что данной личности даровано Богом призвание к учительству (харизма)»[108]. Таким образом, власть харизматика строится на балансе между призванием и признанием. Обе процедуры связаны, как показывают тезисы Зома, исключительно с личностью носителя харизмы. Как видится, эта позиция вызвана беспокойством, что не внутреннее расположение к говорящему будет свидетельствовать об истине учения, но формальные критерии, которые кажутся Зому чуждыми церкви.

Зом указывает, что харизма учительства проявляется как «возвышенная, воодушевленная, идущая от сердца, почерпнутая из внутреннего Божественного откровения речь»[109]. Выступая с экспрессивной проповедью, харизматик говорит от имени Бога, но в любой момент он может потерять свою харизматичность, как могут быть утеряны вдохновение гения или привлекательность правителя. Исходя из этого, Зом сам приходит к тому, что отрицает харизму как постоянный элемент церковной жизни.

Рассмотрим теперь, как Зом описывает угасание харизмы в церкви. Лидерами харизматической общины, т. е. носителями дара учительства, были апостолы, пророки и учителя[110]. Вскоре, однако, возникают их заместители: епископы, диаконы и пресвитеры – для совершения Евхаристии в разрастающихся общинах. Исходя из этого, Зом утверждает, что, поскольку Евхаристия связана с учительством, возникает необходимость создания «эквивалента» учительной должности в связи с угасанием харизматических дарований[111].

Выстраивая соотношение между первичной и вторичной организациями, Зом выделяет два типа харизм: присущую первичной харизму учительства и вторичной – харизму любви[112]. Именно «харизма деятельного проявления христианства есть то, что делает епископа способным к заведованию Евхаристией и жертвенными дарами»[113]. Соответственно, имея харизму любви, епископ получает право быть заместителем носителя харизмы учительства в общине:

Епископская должность – <…> учительная должность того, кто, не получив дара апостола, пророка, учителя, тем не менее получил Дух Христов, а потому – призвание и способность свидетельствовать также и своим словом о сущности, содержании, требованиях истинного христианства[114].

Эта способность учить не является «чрезвычайным даром учения», которым обладают только учителя-харизматики[115]. Речь идет скорее о естественном долге обучать младших (именно поэтому Зом считает, что епископы избирались из группы старейшин общины), из которого (долга) впоследствии возникает теология[116]. Соответственно, поэтому рукоположение не имеет никакого определяющего значения для властного положения епископа[117].

Вскоре, однако, и «харизма любви» как эквивалент «харизмы учительства» перестает действовать в церкви. По мнению Зома, «харизматическая организация» перестала существовать уже ко времени написания послания Климента Римского коринфской общине (датируется концом I или началом II века). В послании Климента фиксируется переход к правовой организации «католицизма»[118]. Властные полномочия и совершение литургии были строго и пожизненно закреплены за определенной фигурой в церковной иерархии (что само по себе исключает какие-либо другие фигуры), которая получила правовое, а не харизматическое основание[119]. Этой фигурой становится епископ, который узурпировал харизматическую власть учить, ему не принадлежащую:

Когда-то должность (διακονία, которую нужно было оказывать экклесии) опиралась на харизму. Теперь, наоборот, харизма опирается на должность. Раньше была только та харизма, которую община признавала истинной, теперь община подчиняется такой харизме, которая обладает авторитетом в силу закона, т. е. фиктивной харизме. Правовой принцип (основанный на предполагаемом jus divinum) должностной харизмы епископа был фикцией, которая одновременно скрывала и выражала разрыв с оригиналом[120].

В истории обмирщения христианства Зом выделяет еще один период «борьбы» с правовой организацией[121]. Он указывает на возникновение монашества как на последний бастион харизматического лидерства (но не настолько подробно, чтобы аргументировать свой тезис), который, однако, «несмотря на свое мощное влияние на жизнь церкви, все же подчинился сакраментальной власти духовенства (der Sakramentsgewalt des Klerus)»[122]. Выступая как проповедники евангельской жизни, т. е. как носители харизмы учительства, монахи тем не менее должны были подчиняться носителям сакраментальной власти, т. е. священству. Поэтому монашество у Зома предстает как историческая (революционная) сила, которая не смогла реализовать свой потенциал:

Впервые Новый Завет развил свою революционную силу, свою способность наполнить мирян силой сопротивления против клерикализованной церкви. <…> Аскетический идеал жизни в целомудрии и бедности был выведен из изречений Нового Завета… как идеал совершенной христианской, истинно «религиозной», «евангельской», «апостольской» и «пророческой» жизни, и в то же время как идеал жизни, которая должна быть жизнью каждого христианина, а не только посвященного клирика. Дар аскетизма был свободной харизмой. Женщина могла иметь в нем равную с мужчиной долю, мирянин – равную с клириком. Дар аскетизма включал в себя дар жизни в Духе[123].

В этом отрывке Зом высказывает еще одну важную оппозицию: харизме чуждо не только право, но и все мирское как совокупность человеческих действий, не имеющих своего источника в Боге. В этом смысле монашеский уход от мира становится положительной практикой, но само монашество в процессе его клерикализации приходит к обмирщению[124].

Так наступает эпоха правовой организации. Теперь не харизма, а порядок (die Ordnung), из логики которого возникает церковное право, определяет церковную жизнь[125]. Выступая как последовательный критик идеи церковного порядка, Зом предстает как автор, который попытался описать церковное устройство в логике нестабильности. Поскольку харизма не поддается контролю института, экклезиологический идеализм Зома приводит его к отрицанию какого-либо не-харизматического регулирования церковью.

Зом выделяет, таким образом, три этапа в истории «харизматического» периода церкви: во-первых, возникновение «харизматической организации»; во-вторых, ее угасание и появление заместителей носителей харизмы учительства – епископов; в-третьих, ее искажение и возникновение «католицизма». Однако так же однозначно, как и апостольскому периоду, Зом приписывал идею харизматической организации М. Лютеру[126]. Эти соображения о духовной экклесии подводят черту под развитием концепции Зома в «Церковном праве».

Реакция Гарнака на тезисы Зома

Если хронологически именно идеи Гарнака повлияли на развитие тезисов Зома, то в дальнейшем, как утверждают исследователи, Гарнак воспринимает идею Зома о харизматической организации, подробно разработав в своей концепции этот элемент[127]. Вместе с тем, как видится, не стоит переоценивать влияние Зома на Гарнака, который не отказался от своей идеи двух уровней организации церкви. В статье «Киприан как энтузиаст» (1902) Гарнак представил характерный пример синтеза харизматического и должностного начал в фигуре Киприана Карфагенского[128]. А в своей лекции 1905 года он такой пример видит в Мартине Турском, который в своей миссии реализовывал «харизматически-энтузиастическую деятельность»[129].

В 1910 году Гарнак выпустил работу «Возникновение и развитие церковного законодательства и церковного права в первые два столетия», где он указывал на сильные и слабые места концепции Зома[130]. Он воспринял у Зома оппозицию права и харизмы и даже утверждал, что «харизмы определяют все» церковное устройство[131]. Но при этом Гарнак указывал на то, что в реальности эти элементы церковной организации могут также и пересекаться. Так, в истории проявляется явное