Горюшко от умишка
- -
- 100%
- +
– Ты у меня барышня бойкая, на язык не злословная, доверие к тебе потому во всяких чинениях не охульное!
– У тебя? Кады баешь так, аж жар в груди играет…
Рабочий заметил воркования молодых, убрал лестницу:
– Проходите, люди добры, держу вас… На своём глазочке примерь, а на чужом проверь!
– И то верно, мил чек…, – кивнул Михей.
Михей открыл дверь, пустил вперёд Тусю, направились прямиком в кабинет к комиссару. В кабинете Чадаев, Крысоеда и Лещёв. Молодые люди снова приклонились с порога.
– Здравствуйте, товарищ Ким…
– Задача ясна? На рожон не лезть, результат обеспечить из кожи вон! – Чадаев закончил раздавать распоряжения подчинённым, поднимающимся на выход.
– Будет сделано, товарищ комиссар! Посмертны награды вышлите детям…, – Схохмил Лещёв и вслед за Крысоедой вышел из кабинета.
– Вернётесь мёртвыми – арестую! Задание особого прилежания, а им всё баутки? – укорил вдогонку Чадаев.
– Здравствуйте, товарищ Ким! – повторился Михей.
– Сухаревы? Здравствуйте, проходите к столу…
Поправлять Туся не стала, пришедшие сели к столу.
– Явились под ваше указание спустя неделю…
– Да-да… Пунктуальность я всегда приветствую…, – комиссар откопал из вороха папок самую тощенькую, – Грамоте обучены? Писать умеете?
***
А где-то на сходке в отдельном помещении шалмана пируют бандиты. Изрядно пьяные, Хлыст так вообще уже спит за столом, сложив голову на руки. Авдей трезвый, к остальным держится достаточно пренебрежительно, поигрывает тростью:
– Фикса, Ольгу Дмитревну мою проводил?
– Исполнено в лучшем виде, Дрын, – гнусавит Фикса, – До вокзала вился хвостом, присмотрел, как в купе вошла, и дождался, покамест поездуха отправится…
– Добро… С барахлом порешали?
– Поценнее продали, всяк щепет на харч да выпивку выменяли, люльку скородумовскую Хлыст отмазал в Богородицке посчитай в полную цену…
– Люлька справная была, ушла на раз…, – не поднимая головы, пробормотал Хлыст.
– Меха на перекупе… Осталось малое, за лавье метнуться, – доложил Мыта.
– Барыш зримый нам на раскладе…
– Лады! Шустро вы…, – удовлетворился Дрын, – Барыш делить равнительно, но помни, пьянь шалманная: ассигнации скоро изымутся с оборота…
– Нам што с того? – отвадил Сизый.
– Пропадут… Всякие купюры, что не пропьёте, незамедлительно меняйте на седье, желтуху да каменья драгоценные…, – продолжил Авдей, – Фикса, треть на бочку отсчитай, на будущие предприятия, долю за посещение публичного дома добавь к моей марже, отмеришь желтухой и в цех поднесёшь…
Хмельной Фикса откинулся и раскинул пальцы «козой»:
– Фарт твой, Дрын, на пальца́х пришла пора раскинуть… Хоть иного ты фасону, а на тюрьму зашёл без льготы, на масть не гнал и языком лиша не мёл… Блатную музыку просекаешь… Зарукой шпане моя фикса поставлена, но не может птица тваво полёта без умыслу гнездить на нашем болоте?
– Не может, а гнездую! Предъявить имеешь?.. – злобно зыркнул Дрын.
– Объясниться хочу для шпаны…, – не унялся Фикса.
– Мы с отцом бывали цеховики-тычники…, – вальяжно откинулся Дрын, – Капиталец имели, докуда с вложениями не опозорились… Остались две столярки, от долгов и люльки позволить себе не могли… Помнишь ли жиганов на дальних нарах?
– Политических? За книжки запретные причаленных?
– Помнишь…
– Держались оне украдкой да сказки сказывали о жизни сладкой, а клопов в общем каземате не ропща кормили…
– Запомнил и я сии сказки… Власть ноне перехвалили их сподвижники, и оные известия не к добру… Птиц того полёта, в кой меня подымаешь, скоро приземлять начнут… И приземлять будут основательно, могут и замордовать до смерти…
– А тебе жестко́ на земле-те?
– Боюсь, и вам мягко́ не станется…, – перешёл к натиску Дрын, – Верховодство нашей кодлой принял самолично ввиду низкой вашей образованности и никчёмных притязаний… Кем вы раньше были? Карманы чистили, пьянь кабацкую на мушке кидали, торгаша шельмовали да шлёндали с бутыля под топчан? А сейчас жрёте в три пуза, пьёте взахлёб, марушек вон… элитных… любовали в коем разе… разлюли-малина…
– Зазлобно бугор бает, а рамсы не спутал, Фикса! – среагировал Щерба.
– Мортую сколотить новый капиталец на жизнь безбедную, на том и вас поднять, – раскрылся Дрын, – А придёт час, разбежимся по углам-закоулкам…
– Ну… что, шпана… фиксу драть будете? – распальцевал Фикса, указывая на золотую коронку, дружки закивали в одобрение слов главаря и принялись шалманить дальше.
– Залом такой, шаромыжники: карасей буду сыскивать пожирнее, и щипать будем всею кодлой… Коли согласны, есть гожая наводка на тайного делягу…
– Что значит тайного? – переспросил Сизый.
– В бумагах мадам Фрайзон приметил некоего субъекта Ференца Нодиша…, – пригубил лафитник Дрын, – По записям, оный тайный коммерсант посещал ея публичный дом регулярно, платил всегда желтухой и редко седьем…
– Неужто Авдей Жердёв да не знает деляг Нижеграда? – засомневался Фикса.
– В том байда, что живёт инкогнито, в гильдиях не замечен, но понимаемо – доход имеет не мелочёвый, и накопления, мортую, держит не в бумажных банкнотах…
***
Комиссар Чадаев просматривает бумаги, собственноручно написанные молодыми людьми.
– Итак, Сухарев Михей Яковлевич и Заломова Таисия Акифиевна? Фамилии носите разные, и в законном браке, стало быть, не состоите… Может, тайно сожительствуете?
– Покамест не в брачных узах, не венчаны, и безбожно не сожительствуем…, – уточил Михей.
– Покамест? Чую, всё-таки думаете семью создать?
– Коли станется, што Туся согласится и не откажет моим стараниям, после сорочин и свадебку отгуляем? – подмигнул избраннице Михей.
– Полно, Михей, загадывать-те? – смутилась девушка.
– Надо загадывать, надо планы строить, надо детей много рожать, невзирая на трудности…, – научил комиссар.
– Может и отгуляем, после Светлой седмицы? – зарумянилась девушка.
– Вот! А я тогда на ваше свадебное гулянье напрошусь…, – поддержал комиссар.
– Чай за ради Бога! И нам отрадно будет…
– Товарищ Ким, тут такая оказия…, – набрался храбрости Михей, – Родителя моего погубили люди лихие, отчего я принял горесть неуёмную и решил проситься к вам на службу… Разыскать душегубов и предать суду праведному…
– Оборот, однако? – удивился Чадаев, – Но, суду законному! Праведно судят сердцем, зачастую сгоряча, и не всегда, надо знать, беспристрастно… А закон полагает судить с холодной головой и состязательно… Мы собираем улики, расследуем, находим подозреваемого и представляем результат, а суд должен вникнуть, и другую сторону с адвокатом выслушать…
– Витиеваты слова ваши, уразумеешь не сразу…
– А мне так понятно! – оживилась девушка, – Оныя как в книжках детективных? Читаешь и гадай, кто спреступничал? Как только уверишься, а хитрый адвокат переиначит улики, и совсем другой человек злодеем окажется…
– Детективами увлекаешься? – улыбнулся Чадаев.
– У Скородумовых множество книжиц всяких. Што Фаина Михаллна скупала, тем и я зачитывалась… Сначала любовны романы достатком были, потом исторически книги брала, а последне время детективами увлекалась…
– А не думала ли, Таисия Акифиевна, перестать прислужничать купцам и вырваться из сословного гнёта?
– Как жа не думать-те? Всякий грош с малого жалования откладывала на выкупной платёж… А нонче вести, што сложится затея моя: Скородумовы старшие сгинули безвестно, а Иван Матвеич отпишет вольную сполна…
– Как так сгинули безвестно?
– А так… Выехать выехали, а прибыть не прибыли…
– Оборот, однако! Интересно дело складывается!
– Иван Матвеич прилетел с имения грознее тучи! Детективов с собою привёз, а те зырют – до исподнего просвечивают, да выспрашивают всячески ненужности…
– Иногда ненужность может оказаться неопровержимой уликой! – построжел комиссар, – А теперь, Михей Яковлевич и Таисия Акифиевна, перескажите сызнова прошлые события с момента знакомства… И примите во внимание: комитет Совета рабочих и солдатских депутатов принял декретный акт об уничтожении сословий и гражданских чинов…
– Оно как жа топерь будет-те?
– Теперь каждый бывший подневольный волен жить без оглядки на прошлое… В том числе ты, Таисия Акифиевна!
***
В свете событий и научений комиссара, Туся собрала нехитрые пожитки, коих скопилось на баул с небольшим чемоданом да рундучком, и покинула дом Скородумовых. Вряд ли она решилась, если бы не поддержка и уговоры Михея прижить её в своей семье. Мать с сёстрами были только рады принять Тусю, и вот уже Михей привёл её в их общий дом.
– Милости просим, барышня…, – добродушно встретила Евдокия, – Дом наш примай своим, занимай комнату Михея, а там как Бог даст… Притеснений не создашь, отчего и разладов с нашей стороны не встретишь…
– Благодарствую, Евдокия Филипповна… Покладистая я, окромя помощи всяческой, притворства от меня не поимеете…
– Дай Бог, дай Бог… Лёна, Нюша, покажите Тусеньке обитель нашу, да помогите чай в дому освоиться…
Сестры перехватили вещи и увели девушку за собой в покои, а мать обратилась к сыну:
– Может, во дому останешься? Чай всем места хватит?
– Как согласили, пущай будет, маменька, – упорствовал Михей, – До поры в мастерскую переберусь, абы не покраснеть Тусе от людских наветов…
– Что ж мы, одними бабами во дому уживаться-те будем? Кладовую освободим – та жа самая комната?
– Ты, маменька, беспокойством донимаешь, словно ехать на чужбину? Всего-то в цоколь с другого входа перейду?
– Чай не ухожа там… не топлено вполонь… нежито?
– Ой уж, нежито? Вчёрась ешшо место разгрёб и топчан сколотил… Опоку, камелёк обмазать, отмерзать поставил… При мастерской обретаться буду, и до вас подняться с дюжину ступенек… Куды мне большего-те?
***
Незаметно вышел вечер. За круглым столом гоняют чаи Туся и хозяева. На столе самовар, конфеты и выпечка.
– Как обустроилась, Тусенька, как покои напогляд?
– Ой, по нраву всё, Евдокия Филипповна, чай многова ли надо мне? Койка добротная, перинку Нюша отдала… А комодку, скрыню ли поудобную – уж прикуплю?
– Бог с тобою, душа моя! – словно оправдался Михей, – Покуда руки древо чуют, любу шифоньерку тебе смастерю?
– Аннушка, неужто в кладовой не подобрали? – обеспокоилась мать.
– Сплетничали чай, картишки на судьбу раскинули, вот и прозевали, как потьма спустилась в окна…, – ответила Алёна за сестру, – Да и Туся бойкая на россказни, словечко под словечко – глядь и вечер вспыхнул свечкой…
– Пробалакали до вечера, а послушать-те и нечего? – отступилась Евдокия.
– Да ладно-те вам, я таратора, а не злословная…, – успокаивает Туся, – А дела, оне житейские, уладятся… Назавтре с утра нам велено на службу прибыть…
– Велено? – удивилась Анна, – Вот ведь изумительные новшества последнее время случаются… Силком на литургию никой дьячок чай прежде не гонял?
– Не гонял, а впомиму не пускал…, – поддержала Алёна.
Туся с Михеем незлобно усмехнулись.
– Служба нам дозволена государева!
– Не государева – самодержавие свергнуто навечно, указал Аким Кузьмич, а применение наше будет во благость всего трудового народа! Вот как! – поправила Туся, – Как вдумываюсь в слова оные, так дрожка в коленях бьётся…
Глава VI
Немноголюдная зимняя улица, освещённая тускловатыми фонарями. К угловой парадной большого доходного дома подъехал конный экипаж, за вожжами на облучке Хлыст, рядом Сизый. Сизый спрыгнул, озираясь, приоткрыл входную дверь, присвистнул и дождался, пока банда из кареты проникла в парадную. Осмотрелся ещё раз и тоже пропал за дверьми.
Поднявшись на лестничную клетку, налётчики оказались перед двойной массивной дверью с цифрой «1» и табличкой с каллиграфически выведенной надписью «ГАД РАЙХЕЛЬ».
– Ты куды привёл, свистун? – ткнул Фиксу Дрын.
– Не кипиши, Дрын, пришли куды надо! Мы тут с Сизым понюхали намедни – прорухи нет! Кем фраерок тот приходится Райхелю, знать не знаем… Дворник здешний несговорчив, сука, а постояльца скупердяем кличет…
– Точно по твоей наводке… Дом, апартаменты – в масть…, – подтвердил слова сообщника Сизый.
– Не только скуперда, но и гад… первый…, – усмехнулся Мыта, рассмотрев дверь и табличку.
– Звони… Либо с Богом, либо к чёрту! – повелел Дрын.
Фикса накрутил рычажок механического звонка с надписью «прошу повернуть», из-за двери донёсся мужской голос:
– Кто там есть не вовремя прибыть?
– Адресок, где Ференц Нодиш постоятельствует? – под услужливой ноткой сообщил Фикса, – Прибыл посыльный для собственноручного вручения бандероли…
– Ой, не к часу… Просил же оставлять корреспонденцию на главпочтамте! – мужской голос выразил недовольство.
Заскрежетал замок, щёлкнул ригель, и только приоткрылась дверь, Щерба с Мытой резко рванули створ, сорвав дверную цепочку. Райхель получил удар рукояткой нагана и кратковременно потерял сознание. Банда ворвалась в апартаменты. Хозяина втащили в большую гостиную, бросили на кушетку, согнали постояльцев – жену Меир, сына подростка и их прислужницу, которую бандиты приняли за дочь.
Фикса толкнул пришедшего в сознание Райхеля:
– Очнулся што ль?
– Гади, кто есть все эти люди? – всхлипнула жена, жавшая к себе сына.
– Чего боялись, Мирочка, то видимо и совершается…
– Они что, пришли делать нам грабёж?
Авдей обошёл квартиру и вышел в гостиную последним.
– Раз уж усекли, что к чему, выкладай богатства! – прикрикнул Фикса.
– Да кто я, чтобы богатством располагать – дантист простой? – взмолился Райхель, – Зубик удалил, коронку обточил, мостик ли поставил – с чего тут скопишь-то?
Сизый поводил лезвием ножа по предплечью Меир:
– Выкладай что есть…
– Хорошо-хорошо… – вскинул руки Гади, – Всё отдам, не троньте никого…
Райхель прошёл к гостиному буфету, достал фарфоровый чайник и вывалил на стол содержимое. На столе оказалась кучка на вид золотых и серебряных изделий. Из ящика секретера вынул несколько пачек банкнот мелких номинаций.
У бандитов загорелись глаза. Авдей подошёл вплотную к столу, стволом нагана разгрёб кучку, недоверчиво пораскинул пачки и недовольно цыкнул:
– Ужельно ма́лы ваши капиталы? Кто такой Нодиш?
– Племянником таки приходится… С Будапешта…, – опустил голову дантист, – Дальнюю комнату у меня снимает третий год… Да только в отъезде он не одну неделю как?
– Метнитесь… Переройте всё…, – Дрын наганом указал Щербе и Мыте повторно осмотреть апартаменты.
Сообщники ушли, из глубин квартиры послышалось, как выбили дверь. Авдей подошёл к «дочери» Райхеля, приставил ствол нагана к её голове и взвёл курок:
– Нам, дантист, торопиться некуды. Либо весь прибыток выкладываешь на стол, либо считаю до трёх и… Раз!
– Всё отдал… Без утайки сообщаю: всё, что есть, отдал! – запричитал Райхель.
– Обернись, гад! – прикрикнул Дрын, – Подсвешники серебряные, художества, обстановочка чего стоит, а на кон три гроша да полтора шиша? Два!
– Не сносить мне головы – всё отдал! – взмолился Гади.
– И тебе не сносить, а во-первыя дочке твоей…
Дрын цыкнул, раздался выстрел, служанка упала. Меир завопила и забилась в угол с сыном, закрывая ему глаза. На выстрел прибежали Щерба с Мытой с саквояжем. Гад оторопел на секунду, и тут же заметался по гостиной. Из какого-то дальнего ящика достал ключ, откинул жардиньерку с цветочным горшком, под которой оказался потайной затвор в подпольное пространство. Открыв, достал небольшой сундучок и водрузил его на стол, откинул крышку. В сундуке было три пузатеньких кошеля с золотыми монетами, женские украшения, ассигнации и какие-то акции паевого участия.
– Это всё, что есть…, – обречённо выдавил Райхель.
– Теперь верю! – победно сообщил Дрын и подтолкнул ногой прислужницу, – Встань, вижу жа, что очнулась! Папаша твой скупердяй, а не хитрее хитрости оказался…
Испуганная прислужница, еле слышно хныкая, встала на ноги, Меир обняла её как родную.
***
Холодный кабинет комиссара. Зоя копошится с бумагами, Чадаев подкладывает чурки, растапливая «голландку». Оба пока одетые, но расстёгнутые. Начинается рабочая неделя.
– Как стынет помещение всего за день отсутствия… Руки холодеют, чего не тронь…, – сетует Зоя, отставляет чернильницу и дует на руки, согревая.
– Сейчас быстро согреемся…, – Чадаев двинул стул ближе к топке и перенёс на него свою и Зоину чернильницы.
Открылась дверь, Михей с Тусей вносят в кабинет добротно сколоченную скамью на три посадочных места.
– Здоровьица вам! – озорно поприветствовала Туся.
– И вам не сту́житься…, – замерев, кивнула Зоя.
– Поди, чай не ждали? – улыбалась девушка.
– Слёзы копили, плакать уж хотели…, – съязвила Зоя.
– Мы вот с обещанным…, – вступился Михей и указал на своё изделие. Чадаев увидел скамью и похвалил:
– Молодцы! Молодцы, что не передумали, к нашей работе люди применительны… За скамью отдельная благодарность, ставьте её по стене к моему столу, да и присаживайтесь сразу…
– Вторая в заделе, товарищ Ким. Подсохнет, поднесу…
Михей выровнял скамью по стене, и присел с Тусей.
– Добро, оплату распишем по поступлению финансовой ссуды, – сообщил Чадаев, – Эксплуатировать твой труд, товарищ Сухарев, наша власть не имеет права…
– Как скажете, лишняя копейка карман не оторвёт…
В кабинете начало теплеть. Закончив с растопкой, комиссар расставил по столам чернильницы и сел на рабочее место.
– Итак, Таисия Акифиевна…, – перешёл к делу комиссар, – Отрицательного мнения и даже простого сомнения к приёму на службу анкета твоя не возымела…
– Мимо прочего добавлю, – поддержала Зоя, – Ошибок в тексте мною не обнаружено, милочка, невзирая на твой уездный выговор… Каллиграфия на зависть студентам, точки над i прописаны, ер и ять расставляешь поуместно… А в графе образование – не обучалась… Как так?
– Чай так, што не обучалась… Баю как привышно, буквицы у маменьки ешшо подглядывала, а каллиграфии да всяким запятым Фаина Михаллна научала, кады книжицы вслух начитывала…, – выпалила девушка.
– Бывает же такое? – удивилась женщина, – Папенька, скрывать не стану, коллежский асессор немалые деньги в моё образование вкладывал, а тут от ума разумница…
– Оборот, однако! – приятно удивился комиссар, – Но мнение исполнительного комитета оттого неизменно… К тебе, Сухарев Михей Яковлевич, есть вопрос по анкете…
– Неужели вышла причина для отказа? – забеспокоился молодой человек. Чадаев открыл папку:
– Тут тобою собственноручно указано: два старших брата 1887 и 88 годов рождения, Андрей и Фадей Яковлевы из Сухаревых, а где они и кем ноне являются – не прописал?
– Ай ба, гликось што, я тожа про братьёв ничего не знай? – удивилась Туся.
– Да ни я, ни родители ничего толком не знают… Што с братьями – долгое время неведомо…, – вздохнул Михей.
– Вас что-то разлучило? Несчастье? – вступилась Зоя.
– Спреступничали по малолетству… Обокрали прянишну пекарню… Главный полицмейстер условил отца выбирать: либо рота потешников, потом кадетское училище… а там в генералы, смеялся, выйдут… Либо в земский приют под попечением жандармерии… Пугал, поди, а не воспротивишься?
– Жандармерия не церемонилась, по себе знаю…, – поддержал комиссар.
– Отец порешил в кадеты… Всё одно, мол, подле будут? А их взяли да препроводили до Санкт-Петербургу… До пятого году письмами сообщались, потом прервалось… Мать предприняла поездку, а училища в оном адресе уже нет, и саму ея отвадили безо всяких пояснений… С тех пор ни весточки…
– Ничего…, – задумался Чадаев, – Найдём, на фронтах коли не сгинули, всё узнаем! Исполком принял следующее решение: тебя, Михей Яковлевич, оставляем на испытательный срок при участке… с привлечением к оперативному розыску…
– А Таисию Акифиевну рекомендовали в архивную комиссию…, – сообщила Зоя, – Пришлось словечко замолвить перед Верой Геровной… Она обещала присмотреться, и применение вам найти, милочка, пользительное…
***
Морозный вечер. Неприметная изба в слабо освещённом луной уличном ряду. Подъезжает карета, выходит Авдей, торкает входную дверь – закрыто. Переходит и тростью стучит по оконному стеклу. Сдвинулась занавесь, выглянула женщина.
– Прохор хай дверь отворяет…, – кивнул ей Авдей.
В избе старушка, приютившаяся в закутке, отгороженном занавесью, деревенского вида молодая женщина Маня и Фикса. На матице масляная лампа освещения, на столе коньяк и магазинная снедь – хозяева садились кушать.
– Проша, человек незнаемый велит затвор отомкнуть…, – отходя от окна, сообщила Маня Прохору.
– Сходи, отомкни…
Женщина накинула платок, вышла в сени. Фикса достал наган, проверил патроны, взвёл боёк и отсел в тёмный угол, где его не стало видно. В горницу вошли Маня и бесцеремонный Авдей, только под самой лампой снявший шапку.
– Выходила – тут сидел? Али вышел куда? – удивилась Маня отсутствию Прохора.
– Фикса, выдь на свет, побухтеть имею! – цикнул Авдей.
Клацнул взвод нагана, Фикса вышел на свет:
– Дрын, ты што ли? По́том излился, гадая, кой чёрт прётся по мою душу… Как нашёл, я же про курёху тайную да Маню свою никому не фиксой?
– Метёшь во хмелю как скоморох в балагане…
– А ты по-пьяне без изъяна? – раззадорился Фикса.
– Кто видел, чтобы упился я и лишнего мёл? То-то же!
– Шубу скидать будете, мил человек, чай топлено в избе? – осторожно предложила Маня, – К столу проходите, разговейтесь с нами…
– Пошопотайтесь там, покуда мы делишки перетрём…, – Фикса кивнул Мане уйти в закуток. Маня послушно юркнула к старушке, Авдей уселся за стол, не раздеваясь.
– Урядник там? – послышался голос старушки.
– Заурядник… Не к тебе, сиди…, – занавесилась Маня.
– Испробуешь? – Фикса предложил Авдею коньяк.
– Лей! Самогон не приветлю, а коньяк во здравье…
– С чем пожаловал? Между нами всё вроде ровно мазано? – наполнил лафитники хозяин.
– Уж кой дён гложет меня мыслишка про барахло скородумовское…
– Мнишь, с маржой обхитрились? – сверкнула фикса.
– Слушай и не перечь! – Авдей одним махом опрокинул лафитник. Выдыхая, кивнул на занавеску, за которой остались женщины: – Уши с языком?
– Не баись, не понесут… Фиксой клянусь…
– Фикса твоя отшибается стаканом водки…, – съязвил Авдей и, не дав огрызнуться, продолжил: – Мортую так: Скородумовы всегда были при капитальце, и помимо химических складов имелись свои цеха и хозяйские дворы…
– Как у всякого заправского купца! – выпил и Фикса.
– На кой тады мастеровых искать, притом на стороне? – Авдей сощурился, кивнул на занавеску, и сам же ответил: – А чтобы глазки завидущие не зыркали!
– Понятно метёшь…
– Отсюда чую: во-первыя – тайность! – загибает пальцы Авдей, – Во-вторыя – спешно всей семьёй, с худым сопровождением! В третия – дом вычищен, даже посуду серебряную вывезли, а домысливаю, возвращаться не хотели долго!
– Долго! – аппетитно жуя, поддакивает Фикса.
– Так вот гложет меня экая напасть, что капиталец всяко бы не оставили, при обозе держали, а мы второпях проморгали, затмив зенки прочим барахлом…
– Не возвернуться уже… До меня-то вскую пришёл?
– Не-ет, урканы залётные! – Авдей вальяжно откинулся, словно готовясь раскинуть пальцы как правский уголовник, но стукнул кулаком по столу: – Найду! Возвернуться никак, а домыслить и боле прочего сыскать, где желтуха попрятана – тут мне и нужен помощник… Впишешься?
– За фартовый куш без байды впишусь! – кивнул Фикса и повторно наполнил лафитники коньяком.
– Лады! Шпану держи к делу в неведении… Для них иной закидон намечается…
***
К скованной льдами Волге тропой лесистого откоса спускаются Лещёв и Михей. Достаточно морозно, Михей в рукавицах, с котомкой, Касьян Лещёв держит руки в карманах.
– Ты когда-нибудь держал в руках оружие?
– Чай как оружие? – отвечает Михей, – Настоящее не пришлось… В мальцах рогачи мастерили, а постарше… строгали пугачи да пуляли по склянкам…
– Меткость показывал?
– Хвастать грешно, Касьян, но око, поверь мне, верное…
– Поверю… но сейчас же и проверю… Был такой демарш, Елсук наш тоже хвастался, а получил наган и расхрястался…
Касьян выбрал подходящее место, распахнул пальто и достал из-за пояса два нагана. Михей вынул из котомки две квадратные похожие на разделочные доски, из-за пояса топорик.
– Чадаев велел подготовиться…, – объяснился Михей.
– Веток наломали бы, и хватило нам на первый раз…
– Я ж топорик прихватил, надо – рубану пару чурбаков…
Соорудили мишенное поле: шагах в двадцати на сугробе приспособили дощечку и пяток чурбаков в ряд, и то же самое вдвое дальше. Касьян проверил боекомплект в барабанах, один протянул Михею и тут же одёрнул руку:
– Первое правило обращения с оружием знаешь?
– Содержать в исправности?
Касьян усмехнулся и сунул наган Михею в руку: