Сто страниц бреда. Повести. Рассказы

Город плавился и утопал в жаре. Не спасала даже тень, в ней, наверное, было жарче. Ветер был жгучим, как горячий фен или струя газа, выбрасываемая пиез-зажигалкой с «турбоподдувом». Казалось, прикуривать можно было от камней, впрочем, на них, если кто догадается, можно было бы печь, варить, жарить. Было душно. Постоянно хотелось пить, пробивал пот, даже листва пожухла от яростной атаки солнца.

В городе имелось шесть ДК. и два молодежных центра. Два ДК. были старенькими и заброшенными, так как стояли достаточно далеко от нынешнего центра. Четыре других процветали не по профилю: часть помещений арендовали торговые фирмы, часть – всяческие консультации, но «новой крови» (то бишь молодежным творческим тусовкам» всегда радовались и находили небольшие подъемные средства.

Добраться до ближайшего Дома культуры не составило особого труда. Но в жизни чаше всего царит закон: «Мало затрат – мало прибыли». Значит, здесь мне не повезло. Пришлось отправиться дальше. И тут началось…

То, что со мной происходит время от времени, не поддается законам логики и рационализма. Это похоже на провал: где-то что-то искрит, шипит,.не стыкуется, а в результате – я… шагаю по пыльному чердаку… Светит синее солнце ночных фонарей, струится пыль, выливаясь в странные восточные рисунки. Горят красные пятнышки. Сюда собираются на ночной шабаш крысы, и тогда их голые хвосты медленно вращаются, из стороны в сторону качаются головы, издавая мерзкое попискивание, словно будильник «Ракета». Или телефон? В темноте подвала зажегся зеленый огонек вызова.

– Алло, слушаю, – сказал я, удивляясь хрипотце своего голоса.

– На «четверке» до поселка, на «десятке» по нему. Третья остановка… гу-гу-гу-гу…

Тут включили солнце.

Район был тих, тенист, течет себе там время, и не замечают люди, что оно течет, только деревья вырастают, а дома окнами уходят в землю.

Старое обветшалое здание носило громкое название: «Дворец молодежи». Над крыльцом старая «вывеска» на белом холсте – «Добро пожаловать!» Я усмехнулся. Мимо промчался велосипедист, подняв клубы песчаной пыли.

Неохотно покурив, я вошел внутрь. Вместо подвального холода, который я боялся обнаружить, меня встретила легкая приятная прохлада и эхо моих же шагов. Словно из-под земли, вырос старичок-вахтер. Он был невысок, с острыми, заросшими ушами и густыми седыми бровями.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуй, милок, – ответил он и, видимо, не почувствовав никакой вражды, спросил: – Небось, к ребятам в театру пришел?

Я только кивнул.

– Туда иди, по лестнице наверх, четвертый этаж налево или на крышу, оне туда часто лазют, – сказал он и исчез так же, как появился.

Я засмеялся. Эхо подхватило смех и разнесло по гулкому зданию. Удивляться я уже отвык. После знакомства с Лизардом столько всяких чудес стало совершаться, да и до этого я был «странным» человеком, по признанию друзей и подруг.

Четвертый этаж был завален декорациями, но пуст, зато со стороны чердачного люка неслась какая-то нелепая песня. Пелась она на английском языке, и я стал «врубаться», что это «Doors» Джима Моррисона, о котором в свое время я много читал и даже увлекся его стихами.

Тут раздался звон стаканов, я понял, что медлить нельзя, и достал из сумки бутылку «Белого портвейна».

– Либо это глюк, либо мираж, – услышал я чей-то голос, – портвейн разгуливает по ступеням. Это нереально.

– Он еще и прыгает, – добавил кто-то и засмеялся. В люке показалась лохматая голова, и меня принялись внимательно изучать. Видно, я понравился – мне протянули руку и пригласили:

– Влазь, комрад.

Повторять не пришлось.

На залитой солнцем крыше собралась пестрая компания. Плавящийся гудрон был застелен широкой полосой полиэтилена с разноцветными пятнами в виде рыб, птиц, невнятных зверей, выполненных в манере индейцев. На этой блестящей полосе, собственно, все и восседали. Полоса блестела и переливалась, словно солнечная дорожка на воде.

– Влад, – представился парень лет двадцати пяти, в потертой джинсовой безрукавке на голое тело, с вьющейся черной шевелюрой, перетянутой голубой с белым узором тесьмой. Он сразу же сунул мне в руку деревянную чашу с вином. От теплого, нагретого солнцем вина разносился аромат, и теплота, проникшая в меня с первым глотком, сделала всех сидящих на этой крыше родными.

Лохматая голова принадлежала Ренату, в квадратных больших очках – Сергей – дядька, уже за тридцать пять, руководитель театра. В желтой футболке и защитного цвета шортах – Леха. Девушка с длинными белыми волосами – Людмила, с короткими русыми – Илона, и Ольга – самая эффектная в своем коротеньком сарафанчике цвета бирюзы. Не было лишь моей незнакомки. Зато был портвейн, жгучее солнце и новые друзья.

Чаша прошла по кругу, вслед за ней мчалась удалая «Visky-bar». Крыша казалась уже неким миром, где живут ваганты и менестрели со своими прекрасными спутницами. Небо было лучшей крышей, а ветер – лучшими стенами. Казалось, еще чуть-чуть, и мы оторвемся от… хм… земли и на всех парусах помчимся открывать новые материки, так и не открытые никем за тысячелетия существования цивилизации.

Я не преминул высказать эту мысль вслух. Все замолчали. Ровно на секунду. Потом начался галдеж, выкрики, кто-то кинулся вниз. И через пять минут «Бригантина» стояла «на стапелях», готовая к отплытию. Славные ребята, они любили театр за открывающуюся возможность играть. Играть во все что угодно, но искренне веря и заражая своей верой других. Я был назначен юнгой, так как отправлялся в свое первое путешествие. Тем более Вселенское. Даже тихая Людмила казалась по сравнению со мной старым морским волком, не хватало только трубки во рту, которую она немедленно вытащила из нагрудного кармана. Бутылка шампанского ударилась о борт. Крики «ура!» заглушили на мгновение шум моря, и «Бригантина» отправилась в путь под «Yello «brigantine» битлов. Паруса раздувались попутным ветром странствий. Команда выполняла приказы капитана деловито и слаженно. Мне как юнге пришлось открывать портвейн. В скором времени мы пересекли экватор. К нам на палубу явился Нептун с трезубцем и окатил нас освежающей водой с головы до ног. Одежду пришлось развешивать на мачтах. Никто не смущался, даже капитан, оставив на себе из одежды только фуражку и плавки. Русалки пели нам под шум ветра старинную балладу о юном рыбаке, влюбившемся в звезду и уплывшем вслед за ней по ночному небосводу.

Вскоре мы нашли небольшой островок, на котором росли винные деревья. Окрестивши его «Wineland» и пополнив свои запасы, мы отправились прямо в закат…

Закат приближался рывками через сети коммуникаций и лабиринты городов. Он искал нас, мы ждали его. И вот – багровый взорванный горизонт стал уходить, темнеть, закрашиваться ночью…

Тихонько зазвенела гитара, боясь потревожить лихим аккордом мгновение Перехода. «Бригантина» тихонечко ударилась бортом о пристань. Команда была отпущена на берег до следующего путешествия, но прежде каждый убрал свой «пост». Мне как юнге досталось больше всего, хотя, нет, я сам старался помочь всем и каждому, а может, просто хотелось отодвинуть минуту расставания.

– Заходи еще, старик, – сказал Сергей, повесив на плечо рюкзак. И, пожав мне руку, растворился в темноте.

Остальные ребята тоже разбежались. Рядом остались только Ольга и Влад. Ольга жила в центре, в трех остановках от меня, а Влад просто решил проводить нас до остановки. Подъехал пустой автобус, и Влад, посадив нас в него, махнул рукой и скрылся из вида.

Проводив Ольгу, я бегом кинулся домой. Нет, я не торопился, просто было здорово бежать в ночной прохладе под смешанным светом луны, звезд и фонарей. Бег вне круга. Бег свободы, молодости. Просто мчаться так, чтобы ветер свистел в ушах, наслаждаясь силой и послушностью мышц. Просто бег…

Этой ночью я тоже бегал, но как резко изменилось все! Сон, состоящий из тревоги, лестниц и темных переходов. Срочно нужно попасть куда-то, где решается что-то очень важное для меня. Но сделать это практически невозможно. Жара, знойная жара, – тягучий воздух, зов, шорохи. Усталость обволакивала, ноги уже не слушались. В конце концов просто упал и заплакал от бессилия.

Проснулся я с тем же ощущением разбитости и безнадежности.

Гремели двери, соседи шли на работу. Глуховатый старичок, тот, что жил за стеной, рассказывал кому-то, что у него опять подскочило давление и он трижды за ночь вызывал «скорую». У кого-то бубнило радио. «Мерзкое утро», – подумал я.

Подниматься не хотелось, поэтому подъем был перенесен на N часов. Закурив и наблюдая, как дым собирается под потолком, я дотянулся до полки с книгами, вытащил первую попавшуюся. Оказалось, что это «Легенда об Уленшпигеле» – одна из моих любимых. Я погрузился в чтение. Я читал и ждал. Чего? Сам не знаю. Может быть, знамения. Или вредного мистического звонка. Или… Но ничего не происходило. Час за часом, и я уже целиком был увлечен перипетиями книги, ударил гром, и яркая вспышка молнии осветила мой угол. Забарабанил дождь, и вдруг я услышал ритм новой песни, нового дня и понял, что нужно делать. Быстро одевшись, я выбежал под дождь.

Дождь лил, как из ведра, холодный, пронизывающий ливень. Ветер дул в лицо, а я все шел к своей цели, радуясь, что хоть что-то делаю.

В электричке, по крайней мере в этом вагоне, почти никого не было. Выжав футболку в тамбуре и покурив, я зашел в вагон, сел на деревянную скамью и уставился в окно. Куда я ехал и зачем, я не знал. Это было совсем неважно. Главное, я согрелся, а за окном громыхал гром и сверкали молнии. Так, под стук колес, я задремал. И снилась мне, зеленая трава в вечерней росе, закат во все небо и огромный валун. Я чувствовал запах, идущий от травы, и счастье, что я сейчас именно здесь. В этом месте. И вроде бы тихий разговор. Только вот чей? А солнце застыло и висело в небе…

Когда я проснулся, за окном уже стемнело, одиноко горел фонарь, высветив желтый круг. В круге света по-прежнему моросил дождь. Электричка не двигалась. Вагон был неосвещен и пуст. Наверное, меня не смогли добудиться. Такое случалось раньше. Словно кто-то выпивал все силы. Кровь стыла, и я засыпал. Иногда, конечно, такое случалось и во время веселых кутежей с друзьями. Я ничего не помнил, но вдруг оказывался то на стройке, где-нибудь этаже на третьем, и долго бродил в поисках лестницы, которая почему-то никак не отыскивалась. Приходилось прыгать в снег на свой страх и риск. То еще хлеще: начинал играть в прятки, и люди, пройдя и обыскав весь блок, видели меня у себя за спиной, я махал им рукой и… исчезал, а поиски начинались сначала. Мистика. Порой даже я сомневаюсь, что все это случалось на самом деле…

Курю. Ветер раскачивает фонарь, а дождь вроде стих. Опять хочется спать.

– Хватит, соня, – послышался знакомый голос.

– Лизард?

Еще минуту назад в вагоне никого не было, а теперь он стоит, как ни в чем не бывало, с гитарой в руках, и изморось вплетает седину в его волосы, и вроде бы он старше…

пел Лизард. И музыка была нежной и тревожной одновременно. Какой-то надлом был в этом «расстрелять в ночь все свое тепло».

– О чем это?

– О чем? Не знаю. Честно. Художник выражает ощущение мира в тот или иной момент. Тогда, когда это писалось, я пил кофе и вспоминал своих друзей на маленькой кухне. А толчок ко всему – зимнее, усталое солнце. Ты заметил, какое оно зимой, в конце января? Тусклый, грязно-желтый, апатичный ярлык. Словно солнце, устав, поставило вместо себя манекена-робота, написав у него на груди «Я». Вроде есть оно, а вроде и нет. Ладно, пойдем.

И мы пробирались сквозь какие-то немыслимые заборы и кусты. Спускались и поднимались по раскисшей земле оврагов. И наконец выбрались к какому-то зданию. «Кажется, здесь», – сказал Лизард, подойдя к двери в подвал.

– Осторожнее, темно, первая ступенька качается, – предупредил он, и вовремя. Я чуть было не скатился вниз по слишком крутым ступеням. Лизард тем временем продолжал:

– Под этим домом когда-то было бомбоубежище, звукоизоляция – кайф, в доме ничего не слышно, ну, и ребята слегка заняли это место. Прикольную музыку играют, и вообще, общаются в кайф.

Бомбоубежище было достаточно большим. Слабо освещенное помещение не создавало того уюта, какой бывает обычно при таком свете. Скорее было голо и серо По потолку струился сигаретный дым в количестве более чем достаточном, чтобы накуриться. Легкий запах «травы». Курили, но «достаточно времени назад», а может, мне это просто чудилось. Плакаты на стенах, и на удивление чистый пол. Четыре комбика, небольшой пульт, раскладушка, «аппарат» на класс выше «среднестатистического». Никакой звукоизоляции. Звук должен здесь прыгать и создавать страшную какофонию. «Тесловский» магнитофон на восемь дорожек со снятой крышкой. Самодельные полки с проводами, паяльниками, стаканами и прочей дребеденью, то есть, извините, другими необходимыми мелочами. Горой сваленные чехлы в углу, на которых кто-то спал. Очень тихо звучала музыка, что-то похожее на «Dead can dance», просвещенные ребята «Денс», конечно, не Том Уэйтс, и тем более не «Nine Inch Nails», но по-прежнему андеграунд.

– Это не «Дэнс», – словно угадав мои мысли, сказал Лизард.

– Но ведь похоже на «Птиц».

– Это только вступление, слушай дальше.

Мы уселись на комбиках, закурили и стали слушать «Восход солнца», как мысленно я обозвал вступление. Вдруг появился стук, сначала издалека, приглушенный, он нарастал, ширился, и вдруг совершенно неожиданно вступил бас. «Клацаюший» звук слэпа. Синкопа. Очень короткая фраза, пауза, в которой слышно эхо, и вдруг еше одна такая же четкая фраза. Паузы все сокращались. И вот запульсировал, забился резкий ритм, вплелся в него ударник. Что это, буйство африканских ритуальных барабанов или бешеная пляска шамана? Так же неожиданно – гитара с «примочкой», и следом же – соло-гитара с «вау-вау». Нарастает. Стихия. Полет в бурю. Эмоция. Чистая колдовская энергия. Пьянит. Рвет в клочья дым усталости. Стискиваю зубы на очередной сигарете в ожидании развития. Ну, куда же еще круче? Хорал? Все, потерялся, исчез, растворился. Мощь окружающая, жгуты энергии, разрывы ее, будущее и прошедшее – все нереально и реально…

– Эй, очнись, – чей-то голос пытался вырвать меня из этой эйфории, мощи, силы, Энергии. А, чего хотите?.. Приоткрываю глаза – Лизард. Кто же еще? Ненавижу, потому что знаю, такое не повторится, поэтому так и говорю:

– Ненавижу тебя.

– Нормально, – изумлен, – и за что?

– Ты меня вырвал из… – и тут понимаю, что, кроме глупых, банальных фраз, ничего не могу придумать. Осталось только ощущение, музыка развеяна, то, что было, останется еще недолго в какой-нибудь из четырех миллиардов ячеек мозга. Потом постепенно начнется линька этого фрагмента жизни. Уже завтра он будет другим. И так изо дня в день, как любое воспоминание, обрастет ненужными подробностями и воспоминаниями других эпизодов, сравнениями, глупыми ненужными сомнениями. Не останется этого ощущения, будто и не было его. Все – «финита ля комедия».

– Из чего? – спросил Лизард.

– Из ощущения.

Говорить больше не хотелось. Хотелось забиться куда-то в угол и курить, курить, курить. Что я и сделал. Лизард, наверное, меня понял, потому что взял бас, включил комбик, не обращая на меня внимания, и ударил по струнам. Короткая слэповая фраза. Пауза и еще одна. И еще. И вот я опять парю где-то в Энергии. Смеюсь и радуюсь. Я снова здесь, с вами, хочется кричать от счастья. На меня надвигается что-то багряное, но нет беспокойства. Это мое будущее. Но картинка не проясняется, а словно отодвигается. Энергия гаснет, тускнеет, я без поддержки па-да-юууу…

«Из темноты выплывают глаза. Два странных желтых глаза с вертикальными зрачками. Исчезают и снова появляются из-под век, коими является темнота. Моргнули снова и вдруг стали засасывать, вбирать в себя, тормозя падение. Вырваться – это только сон, только глупый странный сон. Дернулся в забытьи… и очнулся на полу, сверзившись с комбика, и тут же, не обращая внимания на боль в колене, бросился бежать, не соображая, где я, к выходу. Теперь вверх по лестнице, быстрее, сзади топот. Покачнулся на последней ступеньке, не удержался и пропахал на брюхе лестницу. И снова, сначала на коленях, цепляясь пальцами за ступени, лезу вверх, обдираю ладони, головой открываю дверь, буквально вышибаю ее и падаю в грязь. На четвереньках убегаю. Ливень, через некоторое время останавливаюсь на какой-то улочке, выложенной булыжником. Ветер бьет в лицо струями дождя, словно умывая. Прихожу в себя. Встаю. Дождь и слезы смешиваются на лице. Одиночество и безнадежность. Волосы налипли на лоб. Реву, как маленький. Кричу что-то бессвязное в небо. И давлюсь своими слезами и хрипами. Хочется выть или биться о стены, или просто ползать от бессилия. Падаю на колени и кулаками о булыжник.

Вдруг кто-то поднимает за плечи. Лизард. Только одно слово – брат. И он стоит такой надежный и крепкий, родной… Утыкаюсь ему в плечо. И реву… Слезы иссякают, дождь успокаивается.

– Успокойся, все о’кей.

– Пусто, все вокруг пусто. И внутри пусто. Я, наверное, уже никогда не смогу закрыть глаза.

– Не бойся. Слышишь? Все уже кончилось. Все будет хорошо, ты выкарабкался. Люди искусства похожи на ныряльщиков. Но некоторые ныряют слишком глубоко.., ты выплыл.

– Знаешь, это как… звонят в дверь, открываешь. А там – пустота.

– «За открывшейся дверью – пустота, это значит, что кто-то пришел за тобой». Ты заглянул в мгновение жизни, мгновение реальной жизни, а оно сродни смерти.

Он подтолкнул меня вперед.

– Некоторые живут без страха смерти. Как бессмертные. Иногда мне кажется, что знай мы час смерти – мы успевали бы больше. Подстегивает это тиканье мгновений. И жизнь вдруг приобретает стремительность – не конечность, а именно стремительность. И вкладываешь в каждый миг душу…

Мы шли по этой улочке, выложенной булыжником, в рассвет. Лизард говорил о Смерти, Жизни, Мгновениях, Ощущениях. Дождь почти закончился. Блестел и играл город в лучах Восходящего без устали Путника. Взрывался росой, на стеклах играл самоцветами, окрашивал в кровавое и розовое еще один день Жизни…

Как-то незаметно мы возвратились к бомбоубежищу.

– Пойдем, – сказал Лизард.

Меня охватил страх, впечатления от происшедшего еще не стерлись и были слишком яркими.

– Не бойся, – произнес он, – ну же, вперед.

В этот раз я спускался первым, чувствуя за собой силу, перед которой спасует любое лихо. В помещении уже звучала музыка, вернее, не совсем музыка, чего-то не хватало. Я распахнул дверь…

– Ты знаешь, чувак, мы все думаем, что нас по большому счету не существует.

– То есть?

– Ну, как-то нам всем вместе приснился один сон. Будто какой-то чувак и мы играем чумовую музыку. Причем странно так – он нам наброски на кассете подкидывает, вокал и мелодию. А сам появляется раз от разу все реже и реже. И вот он исчез. И у всех возникает мысль, что он влип. Ну, то есть нехорошо с ним. Там же во сне мы бросились его искать.

– Ну и?..

– Ну и нашли. В больничке. Вены вскрыл… Самое интересное – мы тогда друг дружку не знали. Так только, через каких-то знакомых, понаслышке. Каждый чего-то по своим углам отсиживался со своими идейками. А тут глобальный «бездник». В целях экономии средств собрались на природе. Там и увидели воочию друг друга. Ну и как-то слово за слово, про сон всплыло… А тут, недавно совсем, еще один сон, будто чувак за столом, что-то пишет, причем чувствую: в том мире мы от писанины дематериализуемся. А потом этот чувак в ванной заперся и давай листочки эти жечь. Не знаю, как другие, но я от боли заорал. (Вот, ожог, кстати, не было ничего, себя не жег, не придурок). Ну, я как буд-то браткам – «help», мол, горю! Ну, собрал всех, во сне, конечно, и нему, к чуваку этому. Бумагу вырвали, водой залили – объяснили что к чему, а он спорит с нами, будто видит. Говорит: мол, простите, герои должны погибнуть. Мы, естественно, не согласные на это дело, так ему и заявляем. Ну, он листы в мусорное ведро выкидывает. Да от рукописи ничего не осталось, он, видно, чернилами писал, все размыло. Вот так. Так что иногда закрадывается мысль – а может, мы правда лишь писанина, а? Лизард, ты как думаешь?

– Ну, если вы писанина, то весьма своевольная, – не хотим исчезать и все тут. Пожалуй, если это и впрямь Писатель, он бы вас скорее всего все-таки уничтожил.

– Лизард, слышишь, а вдруг в самом деле?

– Допустим, наш автор исписался, да?

Мы подтвердили:

– Да!

– Ну, на пару страниц его еще хватит, – сказал Лизард и вытащил бутылку вина. – Эту бутылку он опишет так: «Они пустили по кругу бутылку из зеленого стекла, и скоро она опустела». Эй-эй, оставьте хоть глоток.

Все захохотали. Лизард допил последний глоток.

– А если серьезно, кто знает? Может, уже есть книга, в которой и мы, и наши судьбы, а может, сейчас кто-то сидит и записывает в некую Книгу наши слова, но… есть и третий вариант – своей жизнью мы сами и заполняем страницы Книги. Кто знает?

– Привет, ребята!

В комнату впорхнула девушка лет двадцати. Ладную фигурку обтягивал джинсовый комбинезон. Пшеничные волосы свободно падали на плечи. Белые кроссовки и фенечка из черного бисера на руке дополняли картинку.

– Здравствуй, Лизард! – девушка подошла и звонко чмокнула его в небритую щеку.

Примечания