Крест и ключ

Глава 5. Тень за спиной

5 июля 1936 года. Воскресенье

29 ноября 1934 года. Четверг

Москва

1

Николай Скрябин считал, что после вчерашнего посещения «дачной коммуны» его непросто будет хоть чем-то удивить. Однако выяснилось: в этом он ошибался. Каким образом субъект в пиджачной паре очутился на платформе, Коля не мог понять, хоть убей. Ведь никто не спускался по лестнице, что вела вниз из вестибюля – в этом он мог поклясться! А уж как удивился бы он, если бы ему сказали, что всего через полтора года этот самый человек сменит на посту руководителя «Ярополка» страшного Чёрного Рыцаря – Глеба Бокия!..

– Как интересно… – протянул Коля, оглядывая непонятного субъекта. – По странному совпадению, я бывал в Московском драматическом театре. К примеру, в прошлом году смотрел «Скупого» – пьесу Жана-Батиста Мольера. Кстати, не напомните мне, с чего там начинается заключительный, пятый акт?

– Гарпагон разговаривает с комиссаром полиции о шкатулке с деньгами, которая была у него, Гарпагона, похищена, – ни секунды не колеблясь, ответил собеседник Николая. – Потом появляется Жак, который служит у Гарпагона поваром и кучером, и они…

– Ладно, достаточно! – Скрябин взмахнул рукой, останавливая своего нового знакомца, и пристально всмотрелся в его лицо.

Перед Николаем стоял человек лет сорока пяти, среднего роста, русоволосый, с высокими залысинами, и с удивительным лицом: одновременно и одухотворенным, и отрешенным.

– М-да… – протянул юноша и запустил пальцы правой руки в волосы на затылке. – Недаром ваша фамилия показалась мне знакомой... Должно быть, я видел её год назад на афише «Скупого». Но с какой же стати, позвольте спросить, вам вздумалось за мной... – Он хотел уже сказать «шпионить», но потом всё-таки выбрал другое слово: – ...наблюдать?

– Видите ли… – На лице мужчины промелькнула колеблющаяся, неуверенная улыбка. – Я кое-что знаю о вас – в смысле, о том, что вас решили рекрутировать для службы Ярополку.

А Коля ещё думал, что новый знакомец больше уже ничем его не удивит!..

– Вы ясновидящий, надо полагать? – вопросил он, надеясь, что ирония скроет его растерянность.

– Точно. – Та же колеблющаяся улыбка вновь возникла на губах Смышляева. – Потому-то и меня решили задействовать в этом проекте.

Скрябин едва удержался от того, чтобы с размаху хлопнуть себя по лбу. Как же он мог так опростоволоситься! Конечно, фамилия Смышляев была ему знакома. Вот только впервые он увидел её не на театральной афише, а в библиотеке: хранилище документов проекта «Ярополк». ещё прошлым летом, когда кое до кого дошли слухи об одаренности Николая по части пси-фактора, их с Кедровым вызвали для прохождения летней практики именно на Лубянку. Где, правда, никакой оперативной работы им не доверили: отправили разбирать «библиотечный архив» – взяв с обоих друзей подписку о неразглашении.

И теперь Николай понял: стоявший перед ним человек – актер, режиссер и автор книги по актерскому мастерству – был тем самым ясновидящим, который предсказал причину и год смерти Юзефа Пилсудского.2 А в прошлом году его предсказание сбылось полностью. 12 мая 1935 года военный министр Польши и её бывший премьер скончался от неизлечимой болезни печени.

– Так вот оно что… – Николай бросил на Валентина Сергеевича Смышляева быстрый взгляд, намереваясь прочесть по его лицу, насколько он доволен произведенным на собеседника эффектом; но на этом лице видна была лишь прежняя легкая отрешенность. – Должен сказать: знакомство с вами – большая честь для меня. Но неужели вы не могли найти другого способа со мной познакомиться, если уж видели в этом какие-то основания для себя?

– Не для себя лично. – Валентин Сергеевич покачал головой. – Но – да: у меня имелись свои резоны. – Словечко «резоны» он явно любил; что, вероятно, и стало впоследствии причиной выбора им псевдонима в проекте «Ярополк». – Полагаю, вы на данный момент – единственный, к кому я могу обратиться со своей просьбой. Вы должны помочь одному человеку – не просто человеку: гению, быть может. Он находится в страшной опасности и догадывается об этом. Но ничего сделать для своего спасения не в состоянии.

– Если вы хотели меня заинтриговать, – сказал Николай, – то вам это удалось. Может быть, вы назовете мне имя этого человека?

– Его зовут Михаилом Афанасьевичем Булгаковым. – Валентин Сергеевич выговорил это имя слишком быстро, без паузы: то ли от волнения, то ли боясь, что передумает его произносить.

– Опасность грозит Михаилу Афанасьевичу Булгакову? – переспросил Скрябин, приходя к выводу, что до этого дня его способность удивляться и наполовину не была исчерпана.

– Да, ему. – Смышляев кивнул. – Вы ведь знаете, кто это?

Разумеется, Николай знал.

2

До семнадцати с половиной лет – до самого поступления в МГУ, – Николай Скрябин жил в Ленинграде, у своей бабушки Вероники Александровны: тетки его матери. У неё на квартире (а теперь уже – в московской квартире самого Николая, который получил в наследство всё бабушкино имущество) хранились два потрепанных экземпляра альманаха «Недра» за 1924 и 1925 годы. И в них были опубликованы повести малоизвестного тогда литератора Михаила Булгакова: «Дьяволиада» и «Роковые яйца». Коля перечитывал их раз по десять и неизменно хохотал до слез. Однажды мальчика застала за чтением Вероника Александровна и произнесла – явно имея в виду автора сатирических повестей: «Он знает». Что она хотела этим сказать, её внук, как ни старался, не смог от неё добиться.

И с первых дней своего переезда в Москву Николай мечтал посмотреть «Дни Турбиных» – единственную пьесу Булгакова, которая шла в 1934 году. Да и её МХАТ возобновил в 1932-м после трехлетнего перерыва. Причём вернуть её в репертуар Художественного театра повелел (вся Москва это знала!) не кто иной, как Главный Зритель страны.

День 29 ноября 1934 года, когда Скрябин впервые увидел «Турбиных», запомнился ему навсегда. Место у него было отличное: в третьем ряду партера (отец достал ему билет). И весь первый акт он, как завороженный, следил за перипетиями на сцене. А в самом начале второго акта зал громыхнул вдруг такими аплодисментами, что Николай едва не оглох. В тот момент на сцене – представлявшей собой кабинет прохвоста-гетмана – происходил диалог Шервинского (бесподобного Марка Прудкина), с лакеем, объяснявшим гетманскому адъютанту, почему его, лакея, оставили дежурить у телефонных аппаратов. Однако аплодисменты предназначались вовсе не актерам: смотрели все не на сцену, а в противоположную сторону.

Поняв, куда именно устремлены все взоры, Коля вывернул шею и оглянулся на специально оборудованную ложу, которая во время первого акта пустовала. В ней, снисходительно улыбаясь восторгу зрителей, восседал теперь товарищ Сталин (которого Скрябин впервые увидел тогда воочию, живьем), а рядом с ним расположились товарищи Киров и Жданов. Так что спектакль для зрителей вышел двойным.3

А для самого Николая – так и вовсе тройным: за плечами у Сергея Мироновича Кирова он вдруг увидел кого-то. Юноша настолько был уверен, что в глубине ложи находится отдельное, самостоятельное существо, что ему поначалу и в голову не пришло определить его как что-то. Коля счел, что за спинами особых зрителей притулился охранник, старающийся остаться незамеченным. И лишь тогда, когда занавес упал, и все (включая тех троих) поднялись аплодировать, Скрябин осознал свою ошибку: никакой это был не охранник. За спиной Кирова находился его плоский и серый двойник – проще говоря, самая заурядная тень.

Недоумевая, как он мог так ошибиться, Скрябин отвернулся от сцены и стал глядеть в правительственную ложу. Так поступил не он один: многие, если не все, крутили головами и чуть ли не выпрыгивали из кресел, чтобы увидеть тех, кто в той ложе находился. И вопрос ещё был: кому публика устроила овацию, когда закончился спектакль? Артистам или особым гостям? Или, точнее – одному, наиглавнейшему, гостю.

Впрочем, сами гости тоже хлопали, не жалея ладоней и встав со своих кресел. И, чем дольше Николай смотрел на это, тем яснее понимал, что с тенью Сергея Мироновича дело нечисто. «Тень» аплодировала не синхронно с Кировым, постоянно сбивалась с ритма хлопков. Да и вообще, вела себя как-то бестолково. То вытягивалась в длину, покидая пределы ложи и пробираясь в зрительный зал. То, напротив, укорачиваясь, становясь тенью гнома. А то и вовсе – поднималась чуть ли не к самому потолку театра, забыв про все законы оптики.

Наконец, у Коли заслезились глаза от пристального разглядывания. Он отвернулся, а когда вновь посмотрел на правительственную ложу, она уже опустела. И Скрябин, наконец, осознал, какую такую тень он узрел. Об астральных двойниках он слышал ещё от своей бабушки – которую, между прочим, некоторые тоже считали ясновидящей. Сам же Коля видел прежде такого «двойника» всего единожды, в раннем детстве: очень похожая по цвету серая тень клубилась вокруг тела его няни, когда та умирала на его глазах.

«Да ведь это был ангел смерти – за спиной у Кирова!» – ошарашенно подумал он тогда, в Художественном театре.

Однако уверенности в том, что он не обсмотрелся, после спектакля у Коли не было. Лишь восемь месяцев спустя, во время памятной летней практики в архиве проекта «Ярополк», Николай Скрябин узнал доподлинно, что такие «ангелы смерти» не только существуют, но и могут быть запечатлены на фото- и кинопленке. А тогда, в ноябре 1934-го, Николай был слишком поглощен мыслями о пьесе Булгакова. Без конца прокручивал в голове сцены из спектакля. И, если какая-то тень и приходила на ум студенту МГУ, то лишь из Елениной реплики: «Я боюсь бросить тень на фамилию Тальберг». Вспоминая эпизод пьесы, где Елена говорит эти слова Шервинскому, Коля даже посмеивался тихонько.

И ещё по дороге домой он перестал размышлять о появлении в театре товарища Сталина и двух других сановников. Тем более что не было ничего удивительного в том, что они туда пришли. Отец говорил юноше: Хозяин почему-то любит «Турбиных» больше всех прочих мхатовских спектаклей.

Но потом, когда всего через день после посещения Художественного театра Киров был убит, а его место во главе Ленинградского обкома партии занял Жданов, в голове у Коли стали возникать мыслишки самые нехорошие.

По всему выходило, что Сталин привел на булгаковскую пьесу Кирова вместе со Ждановым не просто так. Была в этом хитроумная драматургическая задумка, не иначе. Вечером двадцать девятого ноября Вождь поставил и разыграл драму собственного сочинения, декорацией к которой послужил мхатовский спектакль. Знал ли Сталин, что Киров вскоре умрет? Коля не сомневался, что знал. Хотя, возможно, точная дата ухода Сергея Мироновича из жизни была неизвестна даже этому великому режиссеру – в своем роде куда более выдающемуся, чем, скажем, Станиславский или Мейерхольд.

Предвосхищая грядущий расклад, Иосиф Виссарионович пригласил в правительственную ложу Художественного театра двух людей – и передал им некое послание. Передал словами Булгакова.

Послание это, по мнению Коли Скрябина, состояло из двух последних реплик пьесы.

«…Сегодняшний вечер, – говорил наивный Николка Турбин, воодушевленный приходом большевиков в Киев, – великий пролог к новой исторической пьесе». Капитан же Студзинский, настроенный куда более скептически, отвечал ему: «Для кого – пролог, а для меня – эпилог».

Всё яснее ясного. Для Жданова посещение МХАТа в компании с Вождем стало прологом будущего возвышения, а для Кирова – эпилогом блестящей партийной карьеры. Что же касается новой исторической пьесы, то и она не заставила себя долго ждать. Для пьесы террора, которую готовился с размахом разыграть поклонник «Дней Турбиных», лучшего пролога, чем убийство Сергея Кирова, и придумать было нельзя.

3

Это воспоминание в один миг промелькнуло в голове Скрябина, когда он стоял на платформе «Сокольников» – возле облицованной мрамором колонны, за которую они со Смышляевым зашли.

– Что, – спросил Николай, – против Михаила Афанасьевича опять развернули кампанию?

– Нет… То есть, да: кампанию-то против него никогда и не сворачивали. Но не в этом дело. – Лицо Смышляева наконец-то утратило свое отрешенное выражение: видно было, что теперь он говорит о вещах, слишком сильно его беспокоящих. – Не это на данный момент самое худшее.

– Возможность ареста? – Скрябин ощутил, как у него заледенели губы, когда он выговорил свой вопрос.

Однако Валентин Сергеевич воспринял такое предположение на удивление спокойно.

– Не думаю. – Он покачал головой. – И, когда вы займетесь этим делом... если займетесь, – тут же поправился он, – то сами поймете: над ним иная угроза нависла.

И он стал рассказывать. Слушая его, Николай то принимался ерошить волосы на затылке, то качал недоверчиво головой, то, не удержавшись, задавал какой-нибудь уточняющий вопрос.

– Дело в том, – говорил Валентин Сергеевич, морщась и с явной осторожностью подбирая слова – будто переходя речку по тонкому льду, – что с некоторых пор Михаил Афанасьевич начал кое-кого замечать поблизости от себя... Его преследует некто – не вполне человек. Вернее, это Миша считает, что – не человек. Я-то, признаться, поначалу решил, что он принял за инфернальную сущность заурядного топтуна. Вот только – этого преследователя никто, кроме Михаила Афанасьевича, так ни разу и не видел. Да и сам Миша думает порой, что у него просто мутится рассудок. Однако у меня на сей счёт иное мнение. Создание, прицепившееся к нему, вполне реально. И по какой-то причине оно решило Мишу уничтожить. Тут вот ведь что происходит...

Пока он вёл свой рассказ, на станцию прибыли два поезда со стороны центра, и один покинул «Сокольники». Появившиеся-таки пассажиры проходили мимо колонны, за которой стояли Скрябин и Смышляев, но в их сторону даже голов не поворачивали. И лишь обычные для метро сквозняки обдували лица Коли и его нового знакомца.

– Ну, так что вы скажете? – спросил Смышляев, закончив излагать факты. – Беретесь вы за это дело?..

Коля только ухмыльнулся. Несмотря на ужас и трагизм истории, рассказанной Валентином Сергеевичем, невзирая на серьезность принимаемого решения, он, Николай Скрябин, девятнадцати с половиной лет от роду, чувствовал себя как маленький мальчик, которого спрашивают: хочет ли он открыть огромную коробку с неведомым содержимым, которую кто-то оставил в его комнате? Смышляев, проницательность которого сделалась потом легендой в проекте «Ярополк», не ошибся в выборе того, к кому обратиться со своей просьбой.

– Да, я берусь, – сказал Николай.

4

Они собирались уже распрощаться. Валентин Сергеевич не планировал уезжать из Сокольников на метро: он припарковал неподалёку от станции свой личный автомобиль. Однако отпустить нового знакомца просто так Скрябин не мог. Слишком уж хотелось ему узнать ответ на один вопрос.

– Раскройте секрет! – попросил Николай. – Как вам удалось так спуститься на платформу, что я этого не заметил? Вы, быть может, владеете ещё и даром отведения?

Смышляев криво усмехнулся:

– Да если бы! Нет, всё гораздо проще: я знаю дежурного на этой станции. Он заядлый театрал, и я не раз выписывал ему контрамарки. Вот он сегодня и оказал мне ответную любезность: вывел меня на платформу по служебному коридору. Причём даже не спросил о причине моей просьбы. Решил, должно быть, что я просто не хочу платить за проезд. То-то он удивится, когда увидит, что я выхожу обратно!..

– Так это вы из-за своего знакомого решили подкараулить меня именно здесь? То есть, я хочу сказать: именно здесь выйти со мной на контакт? Ведь нашлись бы наверняка места... – Коля на мгновение запнулся, подыскивая подходящее слово, потом закончил: – ...менее публичные.

– О! – Валентин Сергеевич рассмеялся; впервые за время их встречи он показался Коле довольным. – Публичность в данном случае никакой роли не играет! Да и кто тут обратит на нас внимание? Увидеть нас сейчас можно только со стороны торца зала, а оттуда мало кто идет. Для меня же принципиально важно было переговорить с вами здесь, на «Сокольниках». Вы когда-нибудь смотрели наверх, когда проходили через вестибюль станции?

Коля такому вопросу не удивился. В Сокольники, в гости к другу, он всегда добирался на метро. И каждый раз, входя на станцию или выходя в город, почти непроизвольно запрокидывал голову. Рассматривал удивительную мозаику из красного стекла и металла, имевшуюся на потолке. Должно быть, её создатели предполагали, что она должна напоминать о навершиях кремлевских башен. Однако на деле рубиновая звезда на потолке вестибюля походила совсем на другое: на расчерченную стальными ребрами пурпурную пентаграмму.

И теперь, после слов Валентина Сергеевича, юноша поневоле задался вопросом: а, может, эта красная звезда изначально и замышлялась как пентаграмма – символ, применяемый для вызова и удержания демонических сущностей?

– Понимаю, что вы имеете в виду. – Коля машинально бросил взгляд в направлении вестибюля, хотя с этого места разглядеть потолочную мозаику уж никак не мог. – Но, выходит, вы считаете: та... – Он снова задумался над формулировкой, а потом решил выразиться нейтрально: – ...та сила, которая ополчилась на Михаила Афанасьевича, может перемещаться, где ей вздумается?

Смышляев покачал головой, посерьёзнел.

– Боюсь, относительно истинных возможностей этой силы я ничего не могу сказать вам наверняка. Ровным счётом – ничего. Поэтому-то мне и необходима ваша помощь. Сам я с этим делом не справлюсь. У меня сейчас, видите ли, возникли другие проблемы. – Валентин Сергеевич опять усмехнулся, только теперь – очень уже невесело. – Но и для подобных сил существуют универсальные законы. Игнорировать наличие пентаграммы они точно не могут. Закон самосохранения и для них действует: попасться в ловушку они не желают. Так что, пожалуй, под знаком красной пентаграммы находиться сейчас безопаснее всего.

У Николая мелькнуло в голове: а не подобную ли безопасность хотели обеспечить, когда устанавливали звёзды на башнях Московского Кремля? Но задавать этот вопрос он не стал: их с Валентином Сергеевичем беседа и так чересчур затянулась.

– Предложил бы вас подвезти, – проговорил между тем Смышляев, – но, боюсь, появляться в моём обществе стало небезопасно. – И он снова улыбнулся своей неуверенной, словно бы колеблющийся улыбкой.

Дурное предчувствие кольнуло Колю, и он исподтишка бросил взгляд за спину своего нового знакомца. Но нет: на шахматный пол Валентин Сергеевич отбрасывал самую обычную тень цвета асфальта. Она не кривлялась, не норовила взлететь к потолку или скакнуть на рельсы. В общем, жить своей собственной жизнью никоим образом не пыталась.

А Смышляев, взмахнув на прощание рукой, уже пошёл было к лестнице, что вела наверх. Но потом вдруг остановился, обернулся.

– Да, и вот ещё что! – Лоб его прорезала глубокая горизонтальная складка. – У меня к вам будет большая просьба: пожалуйста, никому не рассказывайте о нашей сегодняшней беседе!

Скрябин даже слегка обиделся.

– Это само собой разумеется! Вы могли бы и не говорить мне об этом.

Но Валентин Сергеевич таким ответом не удовлетворился.

– Я имею в виду, – он поглядел Николаю в глаза: цепко, требовательно, – никому вообще! Думаю, в ходе вашего... хм... расследования вам придется встретиться и с самим Михаилом Афанасьевичем. Так вот, вы и ему не должны сообщать, что это я попросил вас заняться его делом!

– Хорошо. – Скрябин медленно кивнул, тоже не сводя глаз со своего собеседника. – Но какова причина вашей просьбы, если не секрет?

– С вами секретничать мне уже бессмысленно! А вот Миша сообщил мне всё, о чем я вам сейчас поведал, как раз по большому секрету. И он в жизни не подаст мне руки, если решит, что я обманул его доверие. Но промолчать – не рассказать – я просто не мог.

С тем они и расстались. Валентин Сергеевич, по всей видимости, укатил домой на собственном авто. А самого Николая поезд пять минут спустя повёз по направлению к станции «Красносельская» – к центру города, к дому.

Глава 6. Как создать человека-амфибию

1 декабря 1939 года. Вечер пятницы

Москва

1

В декабре 1939 года Николай Скрябин ехал к центру Москвы не на метро, а на чёрной «эмке» НКВД. И по дороге мог порадоваться лишь одному: что на нём в тот вечер оказалась форма старшего лейтенанта госбезопасности. Сегодня, пока он палил из пистолета на мосту, какие-то бдительные граждане успели вызвать милицию. И, если бы не форма ГУГБ под полушубком и не служебное удостоверение (его Николай, впрочем, так и не развернул – только помахал в воздухе «корочками»), двое подоспевших милиционеров наверняка попытались бы упечь в кутузку наглого стрелка. Или – что тоже было не исключено – сами открыли бы огонь на поражение. А так – старшего лейтенанта госбезопасности ещё и доставили на милицейской машине обратно на Глебовскую улицу. Где сотрудники МУРа, по счастью, уже убрали страшную «каланчу». И где Скрябин вынужден был сообщить всем неутешительные новости: подозреваемого он упустил.

И вот теперь, когда они с Валентином Сергеевичем катили обратно на Лубянку, руководитель проекта «Ярополк» бушевал:

– Разгильдяи! Муровцы, называется! Торчали возле дома битый час и не осмотрели его!..

И Николай гадал: а не хочет ли шеф в действительности обозвать разгильдяем его самого, только щадит самолюбие своего подчиненного? Преступник-то ушёл из-под носа у него, старшего лейтенанта госбезопасности Скрябина!

Сообщать о том, что именно произошло в Алымовом переулке и на Богородском валу, Николай в присутствии шофёра не желал: ждал момента, когда они со Смышляевым останутся наедине. Но кое-что он мог сказать и прямо сейчас.

– Я считаю, – проговорил Скрябин, – что убийца всё-таки допустил промашку. Он не рассчитывал, что тело обнаружат настолько быстро. Потому и вынужден был укрыться в доме этого самого Озерова. Надо будет, кстати, проверить, кто он такой. Но изначально убийца проникать в дом вовсе не собирался. Все прошлые эпизоды показывают: он любит покидать сцену заранее. Не дожидаясь, так сказать, зрительских аплодисментов.

Валентин Сергеевич моментально успокоился – если, конечно, его предыдущая вспышка вообще не была наигрышем. Бывший актёр и режиссёр любил устраивать порой такие вот небольшие представления – поработать на публику. Словно желал сорвать аплодисменты и сам.

– Вы полагаете, – быстро спросил он, – убийца рассчитывал скрыться с места преступления заранее? Но каким образом? Уходить на своих двоих оказалось бы долго!

– Вопрос даже не в том, как он собирался скрыться. – Николай поморщился, вспоминая, как беглец удирал от него на своих двоих – и это уж точно не было долго! – Вопрос: каким образом он доставил жертву на Глебовскую улицу? Похоже ведь, что он убил того несчастного прямо на месте. Время его смерти и время обнаружения тела практический совпали.

«Да ещё, к тому же, – прибавил Николай мысленно, – этот шустрик успел бедолагу раздеть и насадить на кол».

– Возможно, – сказал Смышляев, – вы правильно давеча предположили, что убитый находился под воздействием каких-то веществ, подавляющих волю. Или, может, просто был пьян. Тогда завлечь его к тому дому не составило бы особого труда.

– Но ведь в дом они вместе не заходили! По крайней мере, никаких следов этого обнаружить не удалось.

Валентин Сергеевич хмыкнул:

– Пока не удалось. Эксперты «Ярополка» там ещё не работали.

Муровским экспертам, впрочем, тоже запретили входить в дом гражданина Озерова, где могли остаться особые улики. Сейчас все двери дома опечатали, а утром туда должна была нагрянуть группа специалистов во главе с Андреем Назарьевым, старшим лейтенантом госбезопасности. Тот в полной мере восстановил свой дар психометрии: умение считывать с предметов информацию обо всех людях, которые хоть раз брали их в руки. Но Николай не разделял оптимизма своего шефа: слабо верил в то, что группа Назарьева хоть что-то накопает. Насколько он мог заметить, шустрик удирал от него, имея на руках шерстяные рукавицы. И, стало быть, ни одна вещь, которую он в доме трогал, не дала бы никакой информации о нём.