Следователь по особо секретным делам
- -
- 100%
- +
– Слава Богу! – воскликнул управдом. – Я бы и сам вас позвал, да не решился будить. Прямо ума не приложу, что делать! Полагаюсь на ваш совет.
– Вы думаете, с Сергеем Ивановичем что-то случилось, – сказал Николай; это не был вопрос. – Почему?
– Так ведь он, – снова заговорила Нюша, – велел мне сегодня в семь утра прийти – сделать уборку в квартире. Супружница его нынче вечером возвращается из Ялты – из санатория, а он сам перед выходным днем всегда на даче остается ночевать. Я пришла – а дверь-то заперта!
– А вы разве не ключи от квартиры держите?
Нюша только досадливо взмахнула рукой, в которой она и вправду сжимала связку ключей.
– Да что – ключи! Квартира изнутри заперта! Наверняка – засов заложен. Я все замки отомкнула, а толку-то?
– Ясно, – кивнул Николай. – Стало быть, хозяин не на даче.
– Точно так-с, не на даче они, – подтвердил дворник. – Нынче ночью воротились откуда-то пешком, в половине третьего. И меня разбудили – чтобы я им ворота отпер. И я не видел, чтобы они после этого выходили.
Скрябин поморщился: картина вырисовывалась скверная. А тут еще – эта непонятная капель в комнате.
– Феофил Трифонович, – он повернулся к дворнику, – когда вы видели инженера в последний раз, как он выглядел? Бледен не был? На плохое самочувствие не жаловался?
– Да нет. Вид у них был… как бы слегка смущенный. Но – что больными они смотрелись, этого никак сказать не могу. Да и не жаловались они ни на что. Дали мне рубль за хлопоты и пошли в подъезд – бодро, ни разу не запнулись.
– Вы думаете, – спросил управдом Киселев Николая, – у Сергея Ивановича случился инфаркт? Или что-то в этом роде? Надо дверь ломать?
– Что-то у него наверняка случилось, – сказал Николай. – Но дверь ломать погодите. Его соседи сверху сейчас дома? Если они разрешат, я спущусь из их окна на балкон инженера, войду в квартиру и отопру дверь изнутри.
Четвертый этаж дома Жолтовского оснастили балконами, а вот этажом выше их уже не было.
– Вот это было бы дело! – обрадовался управдом. – Я вам и веревку прочную могу подыскать – трос какой-нибудь.
– Трос у меня найдется, – заверил его Николай, а потом обратился к домработнице: – А к вам, Анна Степановна, у меня вопрос: у инженера в квартире есть большие емкости с водой? Может, аквариумы стоят в спальне?
– Да что вы! – Домработница даже удивилась. – В спальне ихней из обстановки – только две кровати, шифоньер да тумбочка! Никаких аквариумов там нету.
4
Соседи из квартиры на пятом этаже – конструктор-оружейник и его жена, – сперва начали возмущаться, когда звонки в дверь их разбудили. Но, узнав, что с их соседом снизу стряслась какая-то беда, тотчас впустили в свою квартиру и Скрябина, и управдома Киселева.
Николай успел перед тем сбегать к себе домой и взять моток сверхпрочного троса – из наркомвнудельской экипировки, которую он всегда держал под рукой на случай, если его неожиданно вызовут на место преступления. Свой «ТТ» он брать из дому не стал, но прихватил финский нож в ножнах – тоже один из элементов вооружения сотрудников НКВД. А перед уходом попытался наскоро покормить своего кота – благо, ливерная колбаса для него всегда лежала наготове на полке новенького заграничного холодильника.
Однако Вальмон так и не вышел из хозяйской спальни: сидел перед кроватью Николая и провожал взглядом каждую каплю, срывавшуюся с лепнины на потолке. Пушистый зверь больше уже не выглядел ангелом. Скорее уж он – лаже будучи белым – смотрелся как демонический кот: ведьмовской.
И вот теперь Скрябин, привязав конец троса к батарее центрального отопления, вылез из окна на подоконник квартиры пятого этажа.
– Только вы уж не сверзитесь вниз, – напутствовал его управдом, – а то у нас будет вместо одного…
Он осекся на полуслове, но Скрябин понял, что управдом хотел сказать: будет вместо одного трупа – два. «Стало быть, он уже знает или подозревает, что Сергей Иванович мертв», – подумал Николай.
Он сбросил на нижний балкон свой трос, с привычной ловкостью спустился по нему и уже через минуту входил в гостиную инженера через незапертую балконную дверь.
Первым, что увидел Николай, был круглый обеденный стол, который до этого наверняка стоял в центре комнаты, а теперь лежал на боку возле двойных дверей гостиной – как если бы им пытались забаррикадировать вход. Но сами двери, выходившие в коридор, были распахнуты настежь. Сброшенная со стола темно-красная плюшевая скатерть висела на люстре, зацепившись за два из пяти ее рожков – словно палаческая мантия. Причем три лампочки, которые эта «мантия» не прятала, были не разбиты, а будто бы раздавлены.
Николай шагнул в комнату и тут же запнулся об одну из сброшенных на пол диванных подушек. А при следующем шаге под его летней туфлей захрустели мелкие осколки хрустальной вазы, разбросанные по полу размашистым веером.
– Если тут происходило побоище, – пробормотал Скрябин, – то почему же я не проснулся от грохота?
Он прошел от балкона к дверям в коридор, по пути наступая еще на какие-то обломки, на выдернутые из кресел куски ватиновой набивки, на щепки от шкафов и даже на оторванные от стен куски обоев. Но, очутившись в коридоре, Николай и не подумал впустить в квартиру управдома Киселева, дворника Феофила и домработницу Нюшу. Вместо этого он шагнул к двери второй комнаты – той, что располагалась над его спальней.
– Надо вникнуть, в чем тут суть, – пробормотал он.
Откуда у него в мозгу возникла фраза – Николай, хоть убей, понять не мог. Свой утренний сон молодой человек ухитрился позабыть напрочь.
5
Николай знал, что у Сергея Ивановича есть пес – немецкая овчарка по кличке Дик. Однако старший лейтенант госбезопасности решил: собака осталась на даче, иначе непременно подала бы голос. А из спальни инженера не доносилось ни звука.
Дверь спальни изнутри что-то стопорило, но Николай надавил посильнее и сдвинул преграду с места. Она заскользила по паркетному полу, как салазки по укатанному снегу. И Скрябин переступил порог.
Первое, что он ощутил, это – прохладу. В середине июля солнце уже жарило вовсю к восьми часам утра, и в квартире самого Скрябина было сейчас наверняка никак не меньше 25 градусов по Цельсию. А здесь термометр показал бы от силы градусов 15. И Николай уразумел, где тут собака зарыта, когда увидел, что блокировало дверь.
Вход в спальню инженера преграждала невероятной чистоты и прозрачности глыба льда – размером с тележку мороженщика. А внутри этой глыбы темнел силуэт собаки – которая окостенела от холода с оскаленными зубами, но с зажатым между задними лапами мохнатым хвостом. Огромный пес в последние мгновения своей недолгой собачьей жизни явно испытал неимоверный ужас. Его темно-карие глаза глядели куда-то вверх, почти в потолок. И казалось, что они всё еще выражают отчаяние и ярость.
А в паре шагов от несчастного пса застыл его хозяин.
В спальне инженера стояли две кровати: его самого и его жены, которую сегодня по возвращении из Ялты ожидал сюрпризец. Проход между кроватями, в который затиснули тумбочку с маленькой лампой-ночником под алым абажуром, располагался там же, где этажом ниже находилась кровать Николая Скрябина. В этом проходе Сергей Иванович не сидел, не стоял и не лежал. Он делал и то, и другое, и третье одновременно – внутри хрустально прозрачного льда. Одна нога инженера – обутого в уличные ботинки – стояла на полу. Но другая его нога была занесена так, словно он хотел перепрыгнуть через находившуюся рядом с ним спинку кровати. При этом голову инженер запрокинул и выбросил вперед обе руки. Они составляли параллельную линию с полом, и эта позиция рук и головы с определенного ракурса создавала иллюзию, что человек лежит.
Инженер и его собака оледенели явно уже несколько часов тому назад. И теперь начали потихоньку подтаивать, образуя на полу изрядную лужу воды, которая и протекала в квартиру Скрябина.
Когда Николай вошел в комнату, он сразу же услышал легкое потрескивание – как если бы кто-то ломал тонкие сухие веточки. Но теперь он понял, что происходило на самом деле: это трескался лед, заключавший в себе человека и собаку. На глазах Николая от глыбы с Сергеем Ивановичем внутри откололся небольшой фрагмент и упал на паркетный пол. От этого ледяного осколка куда более отчетливо исходило мерцающее сияние. И походило оно уже не на некое подобие светящего дымка, которое Скрябин видел у себя на пальцах. Это свечение было вполне себе ярким – так светятся в темноте фосфоресцирующие стрелки компаса. И оно имело форму: походило на круглый предмет с хвостиком – на что-то вроде крохотного клубка, от которого отмоталась длинная нитка.
Правда, форма эта оказалась нестойкой: почти тотчас распалась на множество крохотных светящихся точек. И все они начали медленно гаснуть.
Скрябин вытянул из ножен финский нож и его острием отколол от ледяной глыбы маленький кусочек. Ледышка полежала на его ладони, холодя её и испуская зеленоватое свечение, а потом тоже рассыпалась на крохотные искры. И Николай снова увидел нечто хвостатое в этом свечении, но так и не сумел понять – вникнуть, – что это.
– Ладно, – решил он, – пора принимать меры.
6
На стене в прихожей, возле большого прямоугольного зеркала в массивной золоченой раме, висел телефонный аппарат. Николай вытащил из кармана брюк носовой платок и через него взялся за эбонитовую трубку – хоть и был уверен: тот, кто побывал до него в квартире инженера, нигде своих отпечатков пальцев не оставил.
Номер, который набрал старший лейтенант госбезопасности, сам он знал на память. Но вот из всех прочих сотрудников, работавших в здании на площади Дзержинского, он не был известен почти никому.
Поприветствовав того, кто взял трубку, Николай назвал себя и потом говорил минут пять или семь – никто его не перебивал. Во входную дверь квартиры, правда, за это время раз пять звонили. И с лестничной площадки доносились встревоженные голоса управдома, дворника и домработницы Нюши. Но старший лейтенант госбезопасности их игнорировал. Ведь это явно было оно – то самое уникальное дело, о котором он столько грезил!
Наконец, повесив трубку, он подошел к входной двери и распахнул её. Но внутрь никого не впустил – сам немедленно шагнул за порог, проговорил:
– До прихода сотрудников НКВД никому не входить! Это – место преступления.
А потом плотно прикрыл за собой дверь, на которой красовалась медная табличка с затейливой гравировкой, напоминавшей росчерк каллиграфов XIX века: Хомяков Сергей Иванович.
Глава 2. Проект «Ярополк»
16 июля 1939 года. Воскресенье
1
Сотрудникам НКВД СССР никто не гарантировал выходных дней. И даже те, кто привык по воскресеньям отдыхать, знали, что в любой момент их могут вызвать на службу. Но был человек, которого и не требовалось вызывать на площадь Дзержинского. То был руководитель проекта «Ярополк» – загадочной структуры Наркомата внутренних дел, входившей в состав его самого влиятельного главка: Главного управления госбезопасности.
Валентин Сергеевич Смышляев, известный большинству подчиненных под псевдонимом Резонов, все воскресные дни напролет проводил в своем служебном кабинете, куда со всей территории Союза ССР стекались сведения о событиях весьма специфического свойства. Одно упоминание таких событий могло бы стоить обычному сотруднику НКВД не только карьеры, но и места среди людей, не отягощенных подозрением в опасных и необратимых расстройствах психики. Ну, не могли происходить подобные вещи в великой стране атеистов и материалистов! Однако Валентин Сергеевич уж никак не входил в число обычных сотрудников Лубянки. Равно как и его молодой подчиненный, с которым он теперь беседовал.
Николай Скрябин состоял в «Ярополке» уже без малого четыре года – был приглашен в него восемнадцатилетним студентом юридического факультета МГУ. И Валентин Сергеевич признавал, что для такого приглашения имелись все основания. Golden Boy – так именовал его Смышляев мысленно. И мысленно же усмехался, представляя, как взбеленился бы Скрябин, если бы узнал про Золотого мальчика. Впрочем, наверняка он и сам отдавал себе отчет в том, что стал подлинной находкой для проекта.
Во-первых, Николай Скрябин имел подтвержденные экспертами «Ярополка» способности к телекинезу и ясновидению, а также подозревался в скрытом обладании спиритическими способностями – хотя об этом данных у Валентина Сергеевича не было. Во-вторых, Скрябин обладал редким даром к разгадыванию сверхсложных интеллектуальных загадок. И неспроста в студенческие годы он получил от однокашников прозвище принц Калаф – в честь знаменитого персонажа «Принцессы Турандот». Не Golden Boy – но что-то близкое. Да к тому же Скрябин, подобно сказочному принцу, был невероятно красив – со своими нефритово-зелеными глазами, черной шевелюрой и лицом, как у голливудского киноактера.
Но всё же самым ценным для «Ярополка» являлось то, что Николай Скрябин умел направлять свой нетерпеливый ум на действия практического свойства. Уже почти год он возглавлял в «Ярополке» собственную следственную группу – с самого момента защиты своего юридического диплома на засекреченную тему «Криминология парапсихических феноменов». И эта группа всегда достигала в своей деятельности быстрых результатов. А главное – за минувший год никто из подчиненных Скрябина не погиб и не пострадал серьезно. Что было немалой редкостью для проекта – с учетом того, какого рода феномены становились предметом проводимых им расследований. Вот только – сам Николай Скрябин уже раз десять мог за это время погибнуть. Поскольку был, в дополнение ко всему остальному, самонадеян до крайности и упрям, как черт.
И вот теперь Скрябин говорил Валентину Сергеевичу, своему шефу:
– Я считаю, инженера Хомякова что-то сильно озадачило и даже напугало, когда он отдыхал у себя на даче. Опрос его дачных соседей показал, что вчера примерно в девять вечера он взял на поводок своего пса и с ним вместе пошел на железнодорожную станцию – к поезду, следовавшему в Москву. А ведь в гараже у него стоял личный автомобиль – «ЗиС-101»!
– Он ушел с дачи в девять? – переспросил Смышляев. – Сколько же времени идет поезд от дачного поселка до Москвы?
– По расписанию – один час и двадцать минут. И на Казанском вокзале мне сообщили, что поезд прибыл без задержек – в 22.40. Так что возникает вопрос: где инженер Хомяков провел время до половины третьего ночи? Именно тогда он разбудил дворника Феофила Силантьева, чтобы тот отпер ему ворота дома.
– И ответа на этот вопрос у вас пока нет.
– Полного – нет, – сказал Николай. – Но на перроне кое-кто обратил внимание на человека с немецкой овчаркой на поводке.
И Скрябин стал пересказывать то, что ему поведал седоусый пожилой носильщик с Казанского вокзала, носивший заковыристое имечко Евграф Галактионович.
2
Носильщик сразу же заприметил этого пассажира. С поезда тот сошел, ведя на поводке здоровенного пса. Наверняка ехал с ним в тамбуре – вряд ли его пустили бы в вагон с этакой псиной. Впрочем, пес этот выглядел как бы присмиревшим. То ли получил только что нагоняй от хозяина, то ли просто боялся ездить по железной дороге. Но всё равно Евграф Галактионович глядел на овчарку с опаской: собака была без намордника, и Бог весть, что ей взбрело бы в голову? Благодаря столь пристальному вниманию носильщик и заметил это. А, заметив, решил, что у него с устатку просто двоится в глазах. И тщательно протер глаза кулаками.
Но, когда он посмотрел на собаку снова (она уже отдалилась от него вместе с хозяином шагов на пять-шесть), из спины у неё по-прежнему рос второй хвост. Ну, то есть, не овчарочий хвост – он у пса имелся один и располагался там, где положено. Другой хвост был иного качества: тонкая короткая загогулинка, поднимавшаяся у пса над спиной на высоту примерно двух спичечных коробков, поставленных один на другой на попа. И у носильщика не возникло никаких сомнений в том, что эта загогулинка светилась. Причем был это не отраженный свет вокзальных огней, а совершенно самостоятельное свечение – более всего напоминавшее зеленоватые огоньки болотных гнилушек.
И пес ощущал наличие лишнего хвоста – может, оттого и присмирел. Он раза три или четыре приостанавливался и пытался цапнуть самого себя за спину. Однако не доставал до нужной точки. А хозяин каждый раз дергал поводок и тянул его дальше. Так они и вошли в вокзальное здание – где в суете и суматохе никто не обратил на них внимания.
– Других свидетелей, помимо носильщика, я пока не нашел, – сказал Николай. – И я не знаю, что делал инженер в течение трех с лишним часов – перед тем, как вернулся домой, оставил пса в прихожей, а сам пошел в гостиную. Причем даже не переобулся. А его домработница уверяет, что он всегда менял ботинки на домашние шлепанцы, едва переступал порог.
– Он в гостиной что-то искал? Оружие?
– Револьвер системы «наган» лежал у него в спальне, в ящике прикроватной тумбочки. Но он даже не стал его доставать. А пока инженер находился в гостиной, кто-то проник в его квартиру. Хотя я думаю: уместнее будет сказать – что-то проникло. Сперва оно обозначило свое присутствие в коридоре. Возможно, напугало пса, и тот залаял или заскулил. Так что его хозяин заподозрил недоброе и попытался забаррикадировать двери гостиной круглым обеденным столом. Вот только – не особенно это ему помогло. И он, как я предполагаю, знал, что не поможет.
3
Николай Скрябин понимал, что лукавит: то, что он излагал Смышляеву, было не совсем предположеньями. Сегодня он – вместе с вызванной им следственной группой из «Ярополка» и управдомом с дворником в качестве понятых – повторно осмотрел квартиру инженера. И при этом осмотре перед ним совершенно отчетливо вставали картины произошедшего.
Скрябин видел, как инженер в ужасе отшвыривает от стола темно-красную, как мантия палача, скатерть, которая повисает на двух рожках электрической люстры. И как в мгновение ока подкатывает круглый стол к двойным дверям гостиной. И как тут же в люстре гаснут все лампочки разом. Возможно, Хомяков думает, что это он сам нечаянно вывел люстру из строя. Но Николай знает: все пять лампочек лопнули под воздействием сильнейшего давления извне. Причем давление это ощущает и сам инженер – в виде внезапно поразившей его глухоты. А вместе с ним пузырь беззвучия затягивает в себя и соседей Хомякова – не давая им пробудиться от начавшегося тарарама.
Николай наблюдал, как Сергей Иванович мечется по комнате, прижав ладони к ушам. Как сшибает на пол всё, что попадается ему на пути. И как стол откатывается в сторону. А затем в гостиную инженера врывается…
Но что именно ворвалось – Николай не успел ни предположить, ни увидеть внутренним взором. К его огромной досаде, как раз в этот момент к нему обратился с вопросом его давний друг Михаил Кедров, в прошлом – его однокурсник по юридическому факультету МГУ, а ныне – его подчиненный, лейтенант госбезопасности.
– Как считаешь, – спросил Миша, – если гипотетическое нечто планировало заморозить Хомякова, то почему оно не проделало это прямо здесь? Почему дождалось, пока он перейдет в спальню?
– Думаю, – сказал Николай, – это нечто желало заморозить не только инженера, но и его собаку. А вместе пес и хозяин оказались только там. Пойдем-ка и мы туда!
Они с Кедровым вышли из гостиной и направились в спальню, а дворник и управдом потопали за ними следом. Так что в спальне инженера стало не протолкнуться: двое технических сотрудников «Ярополка» уже готовили там к перемещению ключевые улики – куски льда с вмерзшими в них трупами человека и собаки. И от ледяных глыб продолжали с сухим призвуком откалываться крохотные фрагменты.
Николай допустил промашку: не подготовил к предстоящему зрелищу управдома Киселева и дворника Силантьева. И те застыли у дверей спальни, как два соляных столба. Впрочем, дворник-то еще ничего – он лишь крякнул при виде страшной картины да широко перекрестился. Иное дело – Иван Кузьмич Киселев. У бедолаги седоватая щетина на лице буквально поднялась дыбом, губы задрожали, а в глазах отобразилось омертвелое отрицание.
– Н-н-нет, – забормотал он, – это всё не взаправду! Откуда это в моем доме? Это к-к-какой-то фокус! Иллюзия!
Прежде Николай Скрябин ни разу не слышал, чтобы управдом заикался.
– Да не иллюзия это, гражданин понятой, – с усмешкой заметил один из техников, которые уже поместили обе ледяные глыбы на два поддона и теперь крепили их тросами. – Мы все видим одно и то же! Так что и вам придется наш протокол подписать – засвидетельствовать увиденное. Такова процедура!
– Ну, тогда, значит… – Иван Кузьмич Киселев страшно смешался и не менее минуты предавался раздумьям, но потом вдруг воскликнул – почти что с исступленной радостью: – Ну, тогда вот что это значит! Инженер Хомяков разработал у себя на железной дороге холодильный вагон – для перевозки скоропортящихся продуктов. И случайно в нем захлопнулся – вместе со своей собакой! Там они и вмерзли в лед!
Миша Кедров не выдержал: невзирая на весь трагизм ситуации, фыркнул от смеха. А Николай Скрябин сказал – даже не улыбнувшись:
– Ну да, а испытывал он холодильный вагон у себя дома, прямо в своей спальне. Взял, так сказать, работу на дом.
– Да конечно же, конечно! – еще пуще возликовал управдом. – Ведь и жена его частенько жаловалась соседкам: муж, дескать, и дома по выходным работой занимается! Я сам это слышал, могу подтвердить!
Техники из «Ярополка» неприлично заржали при этих словах, а Скрябин – всё с такой же серьезной миной – проговорил:
– Что же, Иван Кузьмич, остается только выяснить, кто украл этот вагон из вверенного вам дома – после того как сам инженер и немецкая овчарка по кличке Дик внутри вагона замерзли.
– Кто украл? – На лице управдома отобразилась серьезнейшая работа мысли. – Вот об этом я не подумал… А ведь и правда – раз его тут нет, стало быть: украли.
Но тут некстати вступил в разговор дворник Феофил:
– Да окститесь вы, Иван Кузьмич! Как бы он этот вагон в квартиру-то пронес?
Но управдом, казалось, этого вопроса ожидал.
– А в разобранном виде! – торжественно воскликнул он. – Собрал, поработал над ним, сколько нужно было, а потом разобрал снова! А детальки от него, должно быть, куда-то спрятал – вот мы их и не видим.
– Угу, угу, – покивал Николай, – спрятал – после того, как замерз в вагоне вместе с собакой.
Иван Кузьмич ошалело глянул на него, явно не зная, как реагировать. А два техника тем временем зацепили поддоны крючьями и выволокли их в прихожую квартиры инженера.
– Да хватить уже тебе, Колька, над ним трунить, – шепнул Миша другу. – Пусть уж он идет, что ли, отсюда – вместе с дворником!
«Да и вправду – пусть идет», – подумал Николай и громко сказал:
– Ваши соображенья, Иван Кузьмич, мы непременно учтем. А пока я попрошу вас и Феофила Трифоновича проводить наших товарищей до ворот дома. Возможно, им потребуется от вас какая-нибудь помощь.
– Это да, это можно! – И дворник поспешил за техниками следом.
А вот Киселев – тот еще немножко задержался. И сказал такую вещь, от которой у Николая разом пропала охота над управдомом трунить.
– Я, Николай Вячеславович, вот еще что хочу прибавить. – Он шагнул к Скрябину и, поскольку был существенно ниже его ростом, запрокинул голову, чтобы встретиться с ним глазами. – Сегодня-то, чего греха таить, я сразу подумал: карачун инженеру пришел. Я в четверг видел его в последний раз – он стоял тогда на лестнице, как раз на площадке между вашим этажом и своим. И в руках держал раскрытую папку с какими-то бумагами. Я мимо него прошел, поздоровался – так он меня даже не заметил! Всё в бумажках этих копался! И так лихорадочно, знаете ли, нервно – как если бы от этого его жизнь зависела.
– Ну, и причем здесь карачун? – удивился Миша Кедров.
– Да ясно же! Потерял инженер какой-то важный служебный документ! Вот я и решил утром, когда Нюша меня с постели подняла: может, сердце у бедолаги на этой почве прихватило, а, может, он и вовсе – того!..
Управдом поднес к виску указательный палец правой руки, но не покрутил им, а сделал такое движение, будто спускал курок. И губами издал короткое «п-ф-ф…» Теперь он уже не заикался.
4
– И всё-таки странно, – сказал Миша, когда Киселев вышел из квартиры вслед за дворником, – что Хомяков так и не вытащил свой наган из тумбочки. Не для того, конечно, чтобы застрелиться – для самообороны.
– Понимал, что проку от этого не будет. – Скрябин в задумчивости ерошил правой рукой волосы у себя на затылке. – Если б ни это – ну, и если бы я сам не увидел сегодня кое-что, – я, может, и сам попытался бы найти естественные объяснения случившемуся.