Следователь по особо секретным делам

– Да чтоб вам провалиться, Валентин Сергеевич, – произнес Николай почти в полный голос; но никто его не услышал. – Такие дела «Ярополк» должен расследовать от начала и до конца – официально.

И в страшном раздражении он зашагал от театра прочь – по одному из арбатских переулков, переименованному в улицу Вахтангова.

Он злился на Смышляева – за то, что тот, защищая проект «Ярополк», пренебрег стремлением к раскрытию истины. Злился на любвеобильную актрису – которую понесло среди ночи на свидание. Злился на её неведомого любовника – за то, что тот ушел, оставил её одну, не проводил до дому. И придумывал способы, как ему этого любовника вычислить скорейшим образом – хоть и слабо верил в то, что именно он заморозил Танечку.

Но более всего Николай Скрябин злился на самого себя: за то, что медлил с принятием решительных мер, упускал бесценное время. И вот он – результат: каждую ночь убийца наносит удар. Позавчера – инженер Хомяков, вчера – носильщик Иевлев, сегодня – артистка Рябинина. И Николай дал себе зарок: сегодня, раньше всего остального, он поговорит со Смышляевым. Добьется, чтобы тот пересмотрел свое решение относительно статуса ледяного дела.

Но тут размышления Николая прервались сами собой. С удивлением он обнаружил, что уже не идёт по бывшему Большому Николопесковскому переулку, ставшему улицей Вахтангова, а стоит на месте. Причем стоит, судя по всему, не первую минуту: полуденное солнце, бившее ему в макушку, успело изрядно прижарить его. Скрябин резко перевел взгляд на другую сторону улицы – словно его голову толкнули. И увидел желто-белое оштукатуренное здание в два этажа, отделенное от проезжей части узкой полосой тротуара.

2

Николаю был хорошо знаком этот арбатский особняк – длинный, основательный, с железным козырьком над входом. Он побывал здесь сразу после того, как переехал в Москву из Ленинграда – в 1934 году. И потом приходил сюда еще раз пять или шесть. Здесь, в доме № 11 по нынешней улице Вахтангова, была обустроена мемориальная квартира великого русского композитора-мистика Александра Николаевича Скрябина. В этом длинном доме композитор прожил последние три года своей жизни. И здесь же он скончался в возрасте сорока трех лет 14 апреля 1915 года.

Николай знал, что его отец состоял в каком-то родстве с Александром Николаевичем1. Но когда он спросил отца о степени этого родства, тот лишь пробурчал что-то невразумительное. Признавать родственную связь с таким человеком ему явно не хотелось. Одно дело – сталинский сановник высшего ранга, и совсем другое дело – композитор, которого еще при жизни одни провозглашали гением, другие – называли сумасшедшим, а третьи – и вовсе считали новым воплощением Мессии.

А его провидческие таланты! Взять хотя бы историю с арендой квартиры, напротив дверей которой стоял сейчас Николай. Композитор снял арбатский особняк 14 апреля 1912 года сроком ровно на три года – хотя квартирная хозяйка предлагала знаменитому жильцу заключить бессрочный договор. Но Александр Николаевич ответил, что это не имеет смысла, поскольку через три года его здесь уже не будет. И ведь угадал в точности – как будто некий всеведущий демон нашептал ему на ухо правду о его грядущей судьбе!

Да, в судьбе дальнего родственника имелось множество аспектов, вызывавших у Николая Скрябина жгучий интерес. Однако именно сегодня приходить к музею-квартире загадочного композитора он не собирался. Других, куда более насущных дел имелось предостаточно. Но вот, поди ж ты – ноги сами принесли его сюда.

А теперь Николай не мог стронуться с места. Стоял, как истукан, и силился понять, что это за многоцветное пятно полыхает рядом с крыльцом особняка – в окне первого этажа. Примагничивает к себе его взгляд. Лишь минуту спустя он передернул плечами, будто стряхивая с них что-то, а потом быстро пересек проезжую часть улицы и подошел к входу в мемориальную квартиру.

В том окне пестрела красками цветная репродукция, занимавшая целиком правое нижнее стекло. И картину, с которой эту репродукцию сняли, Николай знал. Тетка его матери, которую он всегда называл бабушкой, очень любила живопись викторианской эпохи.

Автора картины звали Фредериком Лейтоном. А само произведение, выполненное на античный сюжет, именовалось «Юные гречанки, играющие в мяч». Две прекрасные девы, одна – в темных одеждах, другая – в наряде цвета чайной розы, перебрасывались пурпурным мячиком размером с яблоко, явно символизируя смену дня и ночи. Мяч, пущенный гречанкой-Ночью, ловила её товарка в светлых одеждах. И на Николая Скрябина будто снизошло просветление – когда он эту репродукцию в деталях рассмотрел.

Он шагнул к окну, но больше на творение Лейтона уже не глядел. Вместо этого он попробовал заглянуть сквозь оконное стекло вглубь помещения, рассчитывая увидеть того, кто пожелал дать ему эту подсказку.

– Не клубок! – громко произнес Николай Скрябин. – Как же я мог так ошибиться?..

И тут у себя за спиной, в той части улицы Вахтангова, которая отражалась в оконном стекле, Николай заметил вдруг фигуру мужчины. Точнее – тень мужской фигуры, которая тотчас метнулась в сторону. И скрылась в арке, что примыкала к противоположной части двухэтажного желто-белого особняка.

3

Николай не кинулся в подворотню следом за соглядатаем. Еще секунд двадцать он постоял перед «Юными гречанками». И всё это время ощущал, как его затылок словно бы ощупывают чьи-то холодные пальцы. Но не позволял себе оглянуться – выжидал. А затем, неторопливо развернувшись, перешел улицу, свернул в Средний Николопесковский переулок и там столь же размеренно шагал до тех пор, пока угол дома не скрыл его от глаз любого, кто мог бы за ним наблюдать со стороны музея-квартиры великого композитора. И только там, за углом, Николай припал к стене, коротко выдохнул, а потом осторожно выглянул из своего укрытия.

На улице Вахтангова всё оставалось по-прежнему: тот, кто шпионил за Скрябиным, совсем не спешил снова себя выдавать. Арка, над которой нависал (фонарь) эркер, отлично прятала его от посторонних глаз. Конечно, соглядатай запросто мог бы уже скрыться, нырнуть во двор с другой стороны арки. Но Николай считал: мерзавец по-прежнему там. Не ушел бы он просто так.

4

Человек в сером костюме шел за Николаем Скрябиным от самого Театра Вахтангова. Однако старался держаться от него на достаточном расстоянии, не попадать в поле его зрения. Он оплошал, подошел к Скрябину слишком близко, лишь возле мемориальной квартиры композитора – однофамильца старшего лейтенанта госбезопасности. А всё потому, что Николай Скрябин внезапно застыл, как памятник Пушкину, примерно на углу Вахтангова и Среднего Николопесковского. Да так и вцепился взглядом в дом знаменитого композитора. А потом сорвался с места и почти бегом устремился к крыльцу мемориального особняка.

Человек в сером увидел, как Скрябин чуть ли не уткнулся носом в окно рядом с этим крыльцом, а потом что-то произнес: губы его шевельнулись. Но наблюдатель стоял слишком далеко – произнесенных слов не разобрал. И поддался любопытству – позабыл об осторожности. Он тоже перешел улицу и двинулся к музею, рассчитывая хоть издалека поглядеть на то, что так заинтересовало старшего лейтенанта госбезопасности.

Тут Николай Скрябин и заметил его. Наблюдатель понял это мгновенно: по внезапно напрягшей спине молодого человека, по тому, как непроизвольно дернулась его правая рука – словно он хотел указать на что-то. И всё, что наблюдатель смог сделать – это поспешно укрыться в арке под эркером.

Он вжался в арочную стену, не зная, что ему предпринять: то ли попытаться сбежать, затеряться в арбатских двориках, то ли поджидать старшего лейтенанта госбезопасности здесь? В том, что тот пойдет за ним, наблюдатель не сомневался.

«Ну, значит, так тому и быть», – решил он.

Однако прошла минута, потом – другая, а Николай Скрябин в арку всё не входил.

«Неужто он взял, да и сбежал?» – не веря себе, подумал человек в сером. И собрался уже высунуть голову из арки – осмотреться. Но не успел: улица Вахтангова начала вдруг изменяться.

5

Знойный воздух заколыхался, пошел волнами, а потом ясным безветренным днем на улице возник самый натуральный смерч: пыльный ураган. Его мутная мгла мгновенно скрыла от глаз человека в сером и деревья на противоположной стороне улицы, и узкий тротуар перед домом, и даже мостовую под его ногами.

А потом он ощутил у себя на шее и на плечах чью-то хватку – жесткую, как железный занавес в старинном театре.

– Самое темное место – под фонарем, не правда ли? – услышал он прямо над своим ухом насмешливый голос.

И сразу же вся пыль разом осела, словно никакого урагана и не было вовсе. Наблюдатель дернулся, пытаясь высвободиться из рук того, кто захватил его шею в удушающий захват. Но с таким же успехом он мог пытаться выпрыгнуть из собственной кожи.

Впрочем, его пока еще не душили – просто держали.

– Вы ведь старший лейтенант госбезопасности Скрябин? – спросил человек в сером.

– И как это вы догадались? Да, я – Николай Скрябин. А вы, как я понимаю, Данилов Святослав Сергеевич. Младший лейтенант госбезопасности. Я видел ваше фото в личном деле. И прямо-таки жажду узнать: что вам от меня нужно? Для чего вы за мной шпионили?

– Я всё объясню… – вздохнул Святослав Сергеевич, точнее – попытался вздохнуть; для полноценного вздоха воздуху ему не хватило.

6

Вызвать небольшую пыльную бурю оказалось проще, чем сам Николай ожидал. То ли взвинченность нервов дала ему дополнительную энергию, то ли помогли гулявшие в переулке сквозняки. Скопившаяся на тротуаре летняя пыль завихрилась, заходила волнами, как только Скрябин смёл в небольшую горку десяток её пригоршней. А потом вся она взлетела в воздух, притом что вокруг самого Николая пространство осталось чистым – образовав своего рода воздушный скафандр.

И в этом скафандре он прошествовал до самой арки дома № 11 по улице Вахтангова. Правда, там контроль над пылью он утратил: его дар требовал полной концентрации. Но к этому времени бесцеремонный шпик был уже в его руках.

– Всё верно, моя фамилия Данилов, – признал соглядатай. – И я хотел переговорить с вами. Без свидетелей. Раньше, чем вы начнете опрашивать всех из нашей следственной группы. Я знаю, что заключение, которое мы дали по белорусскому делу – вранье.

– Как интересно! А не вы ли – выпускник МХТИ – и были автором этого заключения?

– Я бы такую чушь не написал! – вознегодовал Данилов. – Я же знаю, как жидкий азот действует на живые организмы. Но, может, вы отпустите мою шею? Мне не очень сподручно так разговаривать.

Скрябин это предложение обдумал. Сказать, что Данилов вел себя подозрительно – значило бы: ничего не сказать. Но Николай не ощущал, чтобы от этого человека исходила какая-то угроза для него лично.

Разжав руки, он выпустил мужчину из удушающего захвата. И, когда Данилов отступил на два шага, пристально вгляделся в его лицо. Перед Николаем стоял человек тридцати с небольшим лет, среднего роста, светловолосый и голубоглазый, с испуганным, но одновременно полным решимости лицом.

– Так что вы намеревались мне сказать без свидетелей? – спросил Николай. – Говорите – я весь внимание!

– Я хотел отдать вам кое-что. Эта вещь принадлежала погибшему директору льнокомбината – Соловцову. И его вдова заверила меня: это не игрушка их сына. Да и выглядит она так, будто ей уже лет сто. И я готов её вам отдать. Но только в том случае, если всё то, что говорят о вас в «Ярополке» – правда. Иначе этот предмет может просто-напросто погубить вас – чего я вам совсем не желаю.

– И как же вы намерены проверить – правдива молва обо мне или нет?

– Если правдива, то вы без труда скажете мне, что это за вещь. Она сейчас лежит у меня в кармане.

И Николай Скрябин сказал первое, что пришло ему в голову:

– Думаю, у вас в кармане находится маленький мячик.

Данилов сунул руку в оттопыренный карман своего серого пиджака и вытащил оттуда свернутый коричневый бумажный пакет – в каких продают продукты. А потом протянул его Скрябину. Внутри лежало нечто небольшое, круглое. Николай заглянул в пакет, хмыкнул и пробормотал:

– Ну, надо же… – Он глянул на Святослава Сергеевича, рассчитывая по его лицу определить, какого эффекта тот ожидал. – Это не вы, случайно, поместили ту репродукцию в окно?

– Какую репродукцию? – Данилов совершенно искренне удивился.

– Ладно, неважно. Так почему вы не поделились с Назарьевым своими соображеньями насчет жидкого азота? И насчет той липы в отчете следственной группы?

– А кто вам сказал, что я не поделился?

– И что же? Андрей Валерьянович проигнорировал ваши слова?

– Думаю, – человек в сером костюме в очередной раз вздохнул, – о реакции Андрея Валерьяновича на мои слова вам лучше спросить его самого. Вы же в любом случае будете с ним беседовать. И, кстати, в «Ярополке» все уже знают, что товарищ Резонов передал вам для изучения материалы белорусского дела. Откуда-то пошла утечка. Но вы наверняка и сами уже об этом догадались.

И Николай мысленно признал справедливость всех этих утверждений.

– Но от себя лично, – прибавил Святослав Сергеевич, – я хочу попросить вас кое о чем. Потому-то я и шел за вами сегодня от самого театра – искал возможности с вами переговорить.

– Вы рисковали, – заметил Скрябин. – Я мог не понять, кто вы, и серьезно вам навредить.

– Нет, я не рисковал. Я много знаю о вас. Знаю, что вы умны и не жестокосердны. Вы не стали бы причинять кому-либо вред, не разобравшись предварительно, в чем дело.

– Даже если и так, чего вы всё-таки от меня хотите?

И Данилов объяснил – чего.

– Ладно, – сказал Николай, – будь по-вашему. В столь небольшой просьбе я вам отказать не могу.

7

Святослав Сергеевич прикинул, что лучше им будет расходиться поврозь. И Николай Скрябин с этим его предложением согласился – сказал, что он уйдет первым. Данилов вышел из арки и следил взглядом за удаляющимся коллегой, пока тот не дошел до пересечения улицы Вахтангова с Арбатом. И после этого он сам зашагал в противоположную от Арбата сторону. Очень уж он хотел узнать, что же такое разглядывал Скрябин в окне дома № 11? Он, Святослав Данилов, всегда был любопытен – чем и объяснялись его успехи на научном поприще.

Но в одной половине оконного стекла лишь отражались небольшие облачка, плывшие по небу. А в другой половине – белела афиша, извещавшая о том, что 5 августа 1939 года, в субботу, в доме-музее состоится фортепьянный концерт, составленный из произведений Александра Николаевича Скрябина. Афиша успела слегка пожелтеть от солнца, и ясно было, что в окне она висит уже несколько дней.

8

Нынешний руководитель проекта «Ярополк» под своей настоящей фамилией – Смышляев – был известен когда-то всей театральной Москве. Но теперь – тому уже почти три года – он скрывал свою личность псевдонимом Резонов. Мало кто знал об этой его трансмутации. И одним из осведомленных был именно тот человек, который попросил его сегодня об аудиенции: старший лейтенант госбезопасности Скрябин. Разумеется, Валентин Сергеевич согласился его принять.

Три года назад он, Валентин Смышляев, был худруком и режиссером Московского драматического театра, актером и теоретиком театрального искусства. Но с тех пор многое переменилось. Официально он ухитрился за это время умереть. И его оплакали друзья и коллеги, не ведавшие о том, что их друг и товарищ по цеху не умер, а всего лишь сменил свою ипостась. А всё, из чего ныне состояла его жизнь, было связано единственно с «Ярополком» – самым засекреченным и опасным проектом НКВД СССР. И он, руководивший «Ярополком» с декабря 1937 года, обязан был защитить этот проект любой ценой.

А Николай Скрябин, едва переступил порог его кабинета, тут же спросил:

– Вы уже знаете о смерти Татьяны Рябининой – артистки Театра Вахтангова?

И – да: он знал. Равно как много чего знал и о самом театре, который помещался в просторном здании на углу Арбата и бывшего Большого Николопесковского переулка.

Бесконечно давно, в 1922 году, Валентин Смышляев присутствовал в Театре Вахтангова на премьере «Принцессы Турандот», а в 1926-м – на премьере пьесы «Зойкина квартира», которую написал его хороший приятель, Миша Булгаков. И Валентин Сергеевич помнил, как в марте 1929 году «Квартиру», которая выдержала 189 представлений, запретили с формулировкой за искажение советской действительности. И как меньше, чем через месяц, МХАТ снял с репертуара «Дни Турбиных». И как потом друг Валентина Сергеевича, Юрий Завадский, уже покинувший к тому времени Театр Вахтангова и служивший в Художественном театре, должен был сыграть короля Людовика XIV в пьесе Булгакова «Мольер» – да так и не сыграл. И как Юра Завадский уже в своей театральной студии хотел поставить другую булгаковскую пьесу – «Полоумный Журден», но так и не получил разрешение от Главреперткома.

И, казалось, имелся некий потаенный смысл в том, что молодой человек, на которого Валентин Сергеевич возлагал столь серьезные надежды, волею случай тоже оказался связан с Вахтанговским театром. Принц Калаф имел немалое сходство с Юрой Завадским, первым исполнителем роли Калафа в «Принцессе Турандот». И тот, и другой обучались на юридическом факультете Московского университета – хоть и в разное, конечно, время. Оба обладали поразительной красотой. И, главное – им обоим было тесно в заданных обстоятельствами рамках. Оба жаждали творить свою собственную реальность. Так что Завадский почти полностью отказался теперь от актерской карьеры, предпочел режиссерскую деятельность.

Однако Николаю Скрябину становиться режиссером было пока рановато.

– Мне всё известно о Театре Вахтангова, – сказал Смышляев. – Но наша с вами договоренность остается в силе. Официально – вы догуливаете свой отпуск. Можете вообще не приходить на Лубянку, если это вам за чем-либо не понадобится.

– Это неправильно. – Скрябин даже не присел на указанный ему стул – встал возле стола Валентина Сергеевича, чуть наклонившись вперед и упершись в столешницу обеими руками. – То, что происходит – это не частное дело «Ярополка». Три человека погибли за три дня. И у меня есть основания думать, что преступник имеет к «Ярополку» самое прямое отношение.

– Именно поэтому, – сказал Валентин Сергеевич, – я и считаю своим долгом сохранить неофициальный статус вашего расследования. И не смотрите на меня с таким гневным выражением. Я и без вас знаю, что поступаюсь своей совестью. Однако «Ярополк» слишком важен. Куда важнее моей или даже вашей совести. И подставить его под удар я не имею права. Проводите ваше расследование! Достигнете результата – тогда и решим, что нам делать дальше.

И Николай Скрябин, не попрощавшись, вышел из его кабинета. Спасибо, хоть дверью не хлопнул – должно быть, не захотел дискредитировать шефа перед секретарем. А Валентин Сергеевич облегченно перевел дух. В действительности-то он уже решил, что станет делать дальше с тем предателем, когда – и если – Николай Скрябин его найдет. Даже у Скрябина – с его экстраординарными способностями – имелись в «Ярополке» конкуренты не из рядовых. И, ежели предатель окажется из их числа, разоблачить его может не суметь даже принц Калаф. Но если преступник всё же будет найден (а Валентин Сергеевич всем сердцем хотел верить именно в это), судьба негодяя предрешена.

У «Ярополка», как и у некоторых других подразделений НКВД, имелась в подчинении собственная «шарашка»: секретный исследовательский институт, где трудились проштрафившиеся специалисты. Смышляев и сам чуть было не угодил туда три года тому назад – когда шли повальные аресты участников московского кружка тамплиеров, в котором Валентин Сергеевич состоял. Но – нет: Смышляеву оказалась уготована иная судьба. А вот предателю из числа сотрудников «Ярополка» было в такой шарашке самое место. Ни суда, ни приговора, ни компрометации проекта.