- -
- 100%
- +
И тогда почтенный и уважаемый купец, Суммир ибн Халлах, глава Торговой Морской Компании Истамбула, друг детства самого султана, до сих пор вхожий в его дворец как один из самых желанных гостей – низко-низко поклонился вслед скрывшемуся из глаз лазоревому платью и золотым локонам, вокруг которых, казалось, так и лилось ангельское сияние.
А немного позже молодой русобородый мужчина, который до этого всё время держался по правую руку властителя – не иначе как визирь – возник прямо перед ними и предложил помощь. Это было весьма кстати, ибо от нежданной радости на купца нашло лёгкое умопомрачение, и он никак не мог сообразить, что им с дочерью сейчас делать, куда податься? Надо бы увести её в ближайшую гостиницу, потому что нынешний дом Фатимы – не менее чем в трёх-четырёх фарсахах пути, а сейчас глубокая ночь. Но на чём ехать, и можно ли здесь нанять хотя бы арбу?
– Позвольте довезти вас до посольства, – учтиво сказал синеглазый визирь. – Его светлость герцог предоставил в ваше распоряжение карету.
Всё разом встало на свои места. Мир, ранее осыпавшийся тысячью осколков, вернулся в свои границы, бытие обрело смысл, а существование – цель: увести дочь из этого страшного… нет, благословенного места, где, вместо известия о мучительной казни, она обрела свободу и уважение. А как ещё понимать драгоценный изумруд с герцогской руки, перекочевавший на палец его дочери? Но хоть место и благословенно – покинуть его хотелось немедленно.
И столь велика была благодарность отца и дочери, что за не слишком долгий путь к посольству османской империи они успели выложить чрезвычайно внимательному визирю со странным званием «Ка-пи-тан» историю их обоих. Никогда ещё не доводилось почтенному старцу встречать слушателя столь внимательного и учтивого. Визирь сочувствующе кивал, иногда уточнял и переспрашивал, но делал это столь ненавязчиво, что Суммир и сам не заметил, как выложил всю подноготную о себе. И вдруг задумался: ах, как бы поинтересоваться, да чтоб не слишком назойливо: женат ли этот вельможа? А если нет, то свободен ли, не помолвлен? И насколько состоятелен? Даже если и небогат – теперь у его дочери благодаря вдовству, хоть и нежеланному, да ещё и щедрости герцога, приданое куда большее, нежели при первом замужестве, хоть и тогда отец не поскупился. Впрочем, несмотря на неброский наряд ка-пи-та-на, почтенный купец по достоинству оценил и шпагу работы толедских мастеров, саму по себе стоившую целое состояние, не говоря уж о дополнении в виде россыпи драгоценных камней на эфесе; и пряжку с огранённым изумрудом в простой оправе, придерживающую перо на тулье. А ещё мудрый сын Востока чувствовал Силу, исходящую от собеседника. Силу, Власть, Мощь. Будто сам всемогущий властитель, а не просто его доверенное лицо, сидел перед ними. О-о, старик Суммир тонко разбирался в этих нюансах души человеческой, ибо нагляделся при дворе своего державного друга на многое и многих…
Стремительно разрастающемуся плану относительно устройства дальнейшей судьбы дочурки помешало прибытие в посольство. К глубочайшему сожалению отца и дочери, визирь их покинул. Впрочем, как оказалось, ненадолго: он переговорил со стражей, вызвал начальника и волею герцога д'Эстре велел пропустить карету с двумя подданными Османской империи непосредственно к жилому крылу. Сердце пожилого купца в который раз растаяло, как кусок масла под жарким полуденным солнцем: ах, какой наимудрейший, какой восхитительнейший молодой человек, как тонко знает наши обычаи! Не допустил, чтобы на женщину, пусть и закутанную до самых бровей в плащ, глазели посторонние. А ведь даже в чужой стране нужно блюсти обычаи Великой Османии, особенно здесь, на её крошечном островке…
– Будет ли мне позволено встретиться с вами снова, по одному деликатному вопросу, уважаемый господин Модильяни? – осведомился почтеннейший напоследок. И, получив утвердительный ответ, окончательно укрепился в своём решении – разузнать как можно подробнее об этом достойнейшем и благородном муже.
А встретиться, конечно, надо было. Хотя бы для того, чтобы уточнить, каким образом отблагодарить светлейшего герцога за оказанное благодеяние. Достаточно ли осведомлен Омар Юсуф ибн Шайриф о нраве и привычках государя провинции? Что тому понравится, а что может разгневать? Люди, конечно, везде одинаковы и любят получать благодарность, но как знать – не истолкует ли его дары превратно тот, кто, как утверждают, гордится своей беспристрастностью?
Суммир задумался. Воззвал к ещё крепкой памяти – и мысленно поставил рядом своего солнцеподобного друга – Великого султана Баязеда – и Великого герцога прекрасной Галлии. Властители разных держав, овеянных милостью разных пророков, были, тем не менее, неуловимо схожи, и не внешностью – сутью. А значит, что пришлось бы по нраву одному, могло подойти и другому. Вспыльчивый Баязед мог и оскорбиться, получив богатый подарок от семьи оправданного счастливца, ибо считал, что справедливость естественна, праведный суд есть священный долг правителя, и единственной благодарностью может быть ещё большая вера его народа и благоволение Аллаха. Всё, что более того – от Иблиса, и недостойно правителя. Впрочем, некоторые, особо желающие выразить обуревавшую благодарность, шли на хитрость: преподносили дары, предназначенные для жемчужин его гарема, дабы те ещё более тешили взор сиятельного господина своей небесной красотой. Своих «жемчужин» Баязед любил, к слабостям их относился снисходительно и, как правило, побаловать красавиц не отказывался. Отчего бы и Суммиру не придумать нечто подобное?
Но вот беда – у этих галлов нет гаремов…
Зато достоверно известно, что у светлейшего герцога есть любимая и единственная златокудрая пери. И что мешает счастливому отцу чудом спасённой дочери порадовать небесную деву какой-нибудь приятной безделицей?
Но… тоньше надо действовать, тоньше. И уж непременно посоветоваться с синеглазым визирем.
***
Гарема – в европейском понимании этого слова – у светлейшего герцога, конечно, не имелось; но вот то, что в восточных домах обозначалось как «харам» – «женская половина» – разумеется, присутствовало. И столь учтивому и воспитанному «синеглазому визирю», что произвёл на восточного гостя незабываемое впечатление, нет-нет, да и приходилось не то чтобы вмешиваться в управление этим своеобразным государством, но подправлять директивы и указания своей грозной матушки, а иногда и просто помочь. В решении хозяйственных дел госпоже Аглае Модильяни не было равных; но даже у неё порой возникали вопросы весьма… м-м-м… щекотливого характера, за решением которых она не считала зазорным обращаться к сыну. Да, конечно, кому, как не ей, знать характер, привычки и обычаи герцога д’Эстре, которого она вскормила и вырастила, и как он поведёт себя в ответ на то или иное нововведение. Но у матушки Аглаи, хоть и не разбирающейся в политике, хватало ума понять, что маленький Жильберт, которому она когда-то выговаривала за детские шалости и шлёпала по рукам за воровство ягод с грядок, и нынешний Его Светлость – не одно и то же. Какая-то мелочь вроде невнимательного или безответственного подхода к найму работницы или к ужину для важного гостя может навредить не только хозяину, но и всей провинции. А потому – иной раз, прежде чем распорядиться, нелишним будет посоветоваться.
Оттого-то нынешним утром её сын, первый умница в Галлии после Жильберта, как считала домоправительница, внимательно изучал письмо коменданта Александра Карра. Не менее внимательно затем исследовал узор декоративной решётки на высоком окне матушкиной опочивальни. Пощипал в задумчивости русую бородку. На раздражённо-вопросительный взгляд родительницы повёл плечом, сверкнув золотым шитьём перевязи:
– Что ж, всё в руках Всевышнего, матушка. Помнится, вы неоднократно указывали этой девице на недопустимость её поведения.
– Дважды, лично. Ты же знаешь, третьего раза у нас не бывает.
– Вот она и не стала дожидаться. – Капитан рассеянно похлопал конвертом с тяжёлой печатью о ладонь, спохватившись, вернул послание. – Нелишним будет в общих чертах оповестить ваш штат о том, каковы могут быть последствия гордыни и несдержанности прислуги. И… Не стоит о ней сокрушаться.
– Было бы о ком, – негодующе фыркнула госпожа Аглая. Скинула с колен кошку, от удовольствия запустившую было когти в хозяйские юбки. – Пустая девка, слишком много о себе возомнившая… Плохо, что сунулась, куда не надо, а я не уследила.
Кинула мурлыке цветной клубок, отгоняя от кресла, и без того исполосованного когтями, заёрзала, словно от неудобства. На самом-то деле, и кресло было хорошо, и скамеечка под ногами, и сладкий морс в кувшинчике под рукой, на низеньком столе… И день вроде бы славно начался – с приезда сына, нечасто он балует мать визитами: всё в казармах, да по делам. А поди ж ты – снедало беспокойство.
– А ну как эта мерзавка ещё кому наболтала? – выдала наболевшее. – Хоть подружек у этой стервы отродясь не было, и вряд ли она с кем сговорилась…
– Но со двора всё-таки ускользнула, матушка, хоть и должна была у вас соизволения испросить. Да ещё до самого Карра добралась.
Как ножом по сердцу полоснул сыночек, хоть и без упрёка вроде бы бросил. Аглая нахмурилась. Справедливо.
– Моя вина. Проглядела. Значит, спелась с кем-то, вот и вывезли её в возке тишком. Проверю. Мне тут шашни за спиной ни к чему.
– Проверьте, матушка. Не только шашни, но и люди, что ради хорошенького личика свой долг нарушают, нам ни к чему. Выходит, – капитан будто бы что-то прикинул в уме, – место у вас теперь свободное? А чем, собственно, занималась оная девица?
– Дел, что ли, мало по дому? Поначалу-то, конечно, когда… – Матушка Аглая запнулась, подбирая слово, – когда первая герцогиня сбежала – эту поганку Флору не трогали. Отсиделась в подвале в основном для острастки. Ей ведь госпожа-то не особо доверяла, всё больше с Люсьен шушукалась, вот Флору и заедало: она, мол, предана как собака, а секретничают с другой. Зато ту, другую, на дыбу сразу и отправили… А эту – я сперва на кухню отослала, да только из её белых ручек всё так и валилось, убыток один; а потом приставила к кастелянше. У Марии, видишь ли, в прачечной девушка кипятком обварилась, пришлось срочно заменить.
– Теперь, получается, у вас в хозяйстве нехватка рук?
Аглая сощурилась.
– А что это ты такой заботливый стал, дорогой сыночек? Опять что-то задумал?
– Только о вас пекусь, матушка, о ваших интересах, дабы голова у вас не болела. А для этого ни одно место во вверенных вам войсках не должно пустовать. Вы когда собираетесь в гости к Бланш? На днях? У неё на подхвате завелась одна ловкая особа, шустрая, исполнительная, а главное – думающая, что, где и кому можно сказать. Не дерзит, себя помнит. Приглядитесь. Может, возьмёте.
– Для себя или для тебя? – напрямик спросила мать, сверля сына взглядом.
Не хватало ей очередной вертихвостки под носом! Но в то же время материнская практичность твердила, что возможных «душенек» великовозрастного сыночка куда полезнее держать перед глазами, по крайней мере будешь знать, с кем он, где он, а при случае – и прищучить девицу. Если только и впрямь «себя помнит»…
Слишком уж самостоятельный отпрыск усмехнулся.
– Матушка, конечно, для меня.
Но глаза при этом оставались суровые. Строгие. Значит…
Домоправительница сдержала вздох облегчения. Кружит. Не для себя берёт. По службе, причём иной, тайной, связанной с её вторым ненаглядным мальчиком Жилем… Ну, в эти дела она не встревает, надо – значит надо.
Одно плохо: теперь не будешь знать, с кем и где пропадает её синеглазый, по которому все девки сохнут, от горничных до садовниц. На стороне-то за ним не углядишь!
…Капитан Винсент шёл по галереям Гайярда в самом радужном настроении, коего не могли омрачить ни хмурый Максимилиан Фуке, выходящий из кабинета его светлости и раскланявшийся с какой-то непонятной враждебностью, ни осознание того, что впереди – очередные расспросы и словесные тенета Большой политики; старый вояка, каковым он себя считал, не любил ни того, ни другого… Главное – обеспечен ещё один тычок в седалище слишком уж зарвавшейся империи: в Гайярд окольными (вроде бы) путями проберётся малышка Аннет, глаза и уши бриттского посла (как он сам думает). Вот если бы вдобавок ко всему уговорить Суммира ибн Халлаха не сразу уезжать в Роан, а погостить здесь, под… под присмотром, чтобы не попал в лапы бриттов, не зря они его ещё в порту пытались переманить. С Жилем всё оговорено, матушке и дворецкому распоряжение о подготовке комнат дано, у него, Винсента, остаётся ещё чуть более получаса, чтобы ознакомиться с последними данными о восточном госте… Молодец этот малыш Бомарше, умеет сортировать сведения и выбирать главное. Записи он просмотрит в карете. А заодно и продумает, как увести разговор в сторону от него самого, Модильяни, ибо чересчур расчётливый блеск в очах господина Суммира, явственно проявившийся к концу последней беседы, слишком уж напоминал особый, появляющийся у ненаглядной матушки всякий раз при попытках расписать очередную невесту.
Однако сам вариант устройства судьбы купеческой дочери, молодой и богатой вдовушки, лакомого кусочка для многих женихов, так и просился к осмыслению. Будущий тесть – друг детства самого солнцеликого Баязеда, вхожий к султану в любое время, имеющий прочные связи и авторитет в торговых домах Константинополя, Венеции, Севильи… и даже, говорят, однажды побывавшего в далёкой Чайной стране и ещё более далёком Индустане. Такими связями не бросаются. К тому же хватит и того, что едва не разгорелась война между двумя державами из-за элементарного недогляда за судебными делами. И ведь как-то вышел на эту семейку толстяк Гордон, докопался…
Чело капитана всё-таки омрачилось.
Придётся срочно подбирать жениха для красавицы Фотины-Фатимы. Иначе, глядишь, месяц-другой – и ляжет на её дом, а главное – на чудесные виноградники и земли в самом центре Галлии загребущая рука какого-нибудь смазливого милорда. Надо посоветоваться с Фуке… Винсент, не сдержавшись, ухмыльнулся. А может, его же и сосватать. У секретаря светлейшего нет, к сожалению, матушки, которая бы позаботилась о судьбе до сих пор холостого сыночка, а партия, как ни крути, великолепная.
***
– Прошу извинить, сударь…
Винсент Модильяни, собиравший было шагнуть в гостеприимно распахнутые ворота османского посольства, с удивлением обернулся. Стражники, хмуро покосившись на невесть откуда взявшегося просителя, перекрестили ятаганы, загородив проход и явственно давая понять, что для всех прочих, кроме этого высокого синеглазого господина, наделённого высочайшими полномочиями, путь на островок Великой империи закрыт.
Беглого взгляда на субтильного юношу капитану оказалось недостаточно, чтобы составить определённое мнение: слишком уж необычен был незнакомец, задрапированный в длинную, не какую-нибудь, а медикусовскую мантию. О принадлежности к врачебному племени недвусмысленно сообщал и значок гильдии лекарей города Роана, держащий пёрышко цапли на скромном бархатном берете, и небольшая котомка с запасом трав и основных инструментов – обязательная принадлежность уважающего себя врача, не снимающего данный аксессуар с пояса, даже идучи в гости или на собственную свадьбу. Знаки так и кричали, что перед капитаном рейтаров – видавший виды опытный врач, возможно, даже с докторской степенью, ибо долгополую мантию разрешалось носить не иначе, чем после сдачи, и весьма удовлетворительной, экзаменов на сложнейшие операции, такие, как грыжесечение, камнесечение и даже крайне опасное чревосечение. Мастера такого рода не унижались до простейших действ, отданных на откуп брадобреям и цирюльникам, вроде пускания крови или дёрганья зубов, и были вхожи в самые знатные семейства.
Вот только изрядно потрёпанный берет с эмблемой гильдии сидел на голове совсем молоденького юноши, побледневшего от волнения, но изрядно хорохорившегося. Глазищи, кажущиеся ещё больше на осунувшемся личике, сверкали воинственно, словно молодой человек сам себя заранее настроил на героический поступок, и даже испугавшись в последний момент, не мог остановиться. Рука в чересчур большой для хрупкой кисти перчатке судорожно вцепилась в заветный мешочек с инструментами.
Где-то Винсент его видел. Причём совсем недавно.
Заинтересовавшись, капитан дал отмашку, дабы успокоить напрягшегося кучера и лакеев на запятках герцогской кареты. Мол, всё в порядке, угрозы нет, разберусь как-нибудь.
– Слушаю вас, сударь, – произнёс благожелательно. Ещё раз отметил про себя: гильдия города Роана… И вспомнил. Не далее как вчера эти глазищи мелькнули пару раз в толпе присутствующей на суде публики. Так-так. Уж не это ли – молодое светило от медицины, приглашённое, очевидно, на печально закончившийся обед у Россильоне? Позвали, скорее всего, в качестве одного из почётных гостей, поскольку врачи, наблюдающие за деликатным положением знатной дамы, окружаются в семье почётом и уважением. И случайно… да, будем надеяться, случайно оказался свидетелем смерти хозяина дома. Интуиция капитана сделала стойку не хуже бриттского мастиффа. Отчего бы не приветить свидетеля преступления, если это и впрямь он? Узнать подробности не из бумаг, а вживую куда как предпочтительней; в приватной беседе выявляются иногда такие детали, которых не отыщешь в протоколе. К тому же теперь не надо ехать в Роан, как уже собирался капитан, поскольку вот она, интересующая его персона и, судя по всему, убегать не собирается, а напротив…
– Мне очень нужно сюда попасть, – выпалил юноша. – Я сам нездешний, из Роана…
«Это я уже понял».
– Простите великодушно, – переведя дух, он заалел, как маков цвет. Дёрнул рукой, машинально собираясь оттереть капельки пота над чуть заметными усиками, и смутился ещё больше. – Я не представился… Докторус Вайсман, Поль-Антуан-Мари Вайсман, к вашим услугам. Узнал, что здесь остановилась моя подопечная, госпожа Россильоне, а мне просто необходимо её увидеть. Понимаете, я же всё-таки взялся её курировать, мой долг – довести наблюдение за пациенткой до конца, а она две недели содержалась в таких ужасных условиях, в тюрьме… Сударь, простите мою дерзость, но я видел вас вчера на суде. Вы приняли в госпоже Фотине такое участие, что я подумал: вот человек, который не откажется помочь ей и далее! Вам стоит всего лишь сказать – и меня пропустят.
– А без меня никак? – серьёзно уточнил капитан. Чем-то молодой человек ему понравился.
– Никак. Я ведь не собирался сюда ехать, рекомендательных писем никаких, и личность-то мою удостоверить некому…
Он совсем стушевался, очевидно, представив вдруг во всей красе нелепость своей просьбы. Опустил голову.
– Простите. Вы правы, это… должно быть, смешно подойти вот так…
Винсент выдержал паузу.
Как поведёт себя юноша? Падёт духом, отползёт в сторону или ринется на штурм?
Последующая реакция ему пришлась по душе.
– Ей нужна помощь, – выдал молоденький врач холодно, словно и не он тут секунду назад беспомощно блеял. – Нервное расстройство после пережитых испытаний может сказаться на беременной женщине куда сильнее, чем сами испытания. Мой долг – быть рядом.
– Да вы с ума сошли, молодой человек, – сказал капитан благожелательно. – Вы хоть понимаете, куда суёте голову? Допустим, я вас проведу; но что дальше? – Не меняя тона, разъяснил, как годовалому младенцу: – Вы всерьёз полагаете, что вас допустят на женскую половину посольства? На женскую? Незнакомого мужчину цветущего возраста, личность которого никто не может подтвердить, за которого некому поручиться, да к тому же иноверца! У меня есть основания полагать, что… Н-да. Допустим, живым вы отсюда уйдёте, но пробудете таковым недолго.
– Позвольте! – Молодой человек растерянно заморгал. – Но ведь госпожа Россильоне теперь добрая христианка, и ей вовсе не обязательно подчиняться нелепым правилам другой страны!
– Под крышей посольства она – на территории Османской империи, мэтр… Вейсман, так?
– Вайсман, – чуть слышно поправил юноша. – И неужели ничего нельзя сделать?
– Вы, часом, не несчастный влюблённый? – вроде бы шутливо поинтересовался капитан. Но по тому, как просто до неприличия побагровел собеседник, понял: ошибся.
– Я врач! – в запале крикнул Поль-Мари, и голос его зазвенел. – Это мой долг, понимаете? – И добавил сдержанней: – У матери госпожи Фотины первые две беременности были неудачны, а довольно часто дочери могут страдать тем же – из-за схожего строения родовых путей. Впрочем, что вам объяснять, всё равно не поймёте… Клятва врача – это на всю жизнь, и не по долгу, а по совести.
Как бы невзначай капитан положил руку на эфес шпаги. Судорожно сглотнув, молодой человек умолк, но не бросился в бега и даже не попятился. А лишь сделал небольшой шажок в сторону.
– Рекомендательных писем у вас нет, – напомнил капитан безжалостно. – А на что вы, собственно, надеялись? У вас есть при себе хоть какое-то подтверждение личности, звания? Не считайте меня таким уж невеждой, моих скудных познаний хватает на то, чтобы понять: докторская степень в вашем возрасте – это… – Выразительно развёл руками.
Вздохнув, тот, кто называл себя Полем Вайсманом, извлёк из-за пазухи небольшой футлярчик скругленной формы, вроде тех, в которых зодчие прячут свёрнутые в рулон рисунки, только гораздо меньше. Ловко вытряхнул скрученный пергамент, и жест этот был заученным, отработанным, словно не в первый раз владельцу документа приходилось его демонстрировать.
Ну, надо же… Свидетельство о присвоении звания доктора медицинских наук выпускнику Сорбоннского университета…
«Однако!» – только и сказал мысленно капитан…
… а до этого – Салернской медицинской школы…
«Однако…»
Что-то не сходилось.
– Сколько вам лет? – спросил сурово. Или перед ним ловкий обманщик, выкравший чужое свидетельство, или… гений?
– Двадцать три года, – ответил молодой человек как-то обречённо. – Я… Просто я всегда так выгляжу… молодо.
– Допустим. Но университетское образование – это восемь–десять лет обучения!
– Я окончил школу в Салерно, когда мне было пятнадцать. Сорбонну – в девятнадцать. И тогда же получил степень. У меня к тому времени была хорошая практика. В нашей семье все – потомственные лекари, было у кого учиться.
Винсент Модильяни ещё раз пересмотрел документ, особенно подпись, стоявшую во главе Учёного Совета, принявшего решение о присвоении степени юному дарованию.
Очень знакомую подпись.
Трактат «О методах лечения ран, применяемых мушкетными пулями, и о вреде прижигания при лечении оных» с дарственной надписью автора занимал почётное место среди раритетов в библиотеке герцога Эстрейского. А сам автор, несмотря на то, что до сих пор здравствовал, уже обессмертил своё имя в медицине.
– Кем вам приходится мэтр Амбруаз Парре?
– Дядей, – сквозь зубы и неохотно процедил юноша. Впрочем, двадцать три года – далеко не юношеский возраст, но на вид носителю докторской мантии можно было с большой натяжкой дать семнадцать-восемнадцать. – Брат моей матери.
Это меняло дело. Очень даже меняло. Конечно, отчасти допрос был устроен капитаном больше для порядка, чтобы и в самом деле удостовериться, что перед ним тот, за кого себя выдаёт. Гильдии не разбрасываются эмблемами направо и налево, к тому же – и об этой детали мало кто знал – на именные жетоны с изображением чаши и змеи накрадывалось особое заклятье, не позволяющее серебряной пластине сменить владельца. Её нельзя было ни украсть, ни отобрать. А уж вручалась она только после тщательного изучения соответствия кандидата его профессиональным навыкам и мастерству. Каков бы ни был возраст носителя оного значка – по недоразумению или злому умыслу нацепить его он не мог. Только заслуженно. Родство же со знаменитым Парре, живой легендой современной хирургии, объясняло многое. Амбруаз был не просто первой звездой на небосклоне прогрессивной медицины, а наиярчайшей в целой россыпи родственных ему светил. Что ж, познакомиться с ещё одним представителем этого семейства будет интересно.
– Жюстен, – не поворачивая головы, окликнул капитан одного из лакеев. Поль Вайсман заметно напрягся, но Модильяни уже протягивал ему свиток, и молодой человек с облегчением схватил драгоценный документ. – Жюстен, мэтр Вайсман едет с нами. Устрой его в карете, пусть подождёт и отдохнёт. Запаситесь терпением, господин доктор. Его светлость герцог изволил пригласить господина Суммира с дочерью погостить в Гайярде, а от подобных приглашений не отказываются, так что в скором времени вы получите возможность увидеться с вашей подопечной, – с разрешения её почтенного родителя, предупреждаю! Ждите меня здесь.
Блаженная улыбка докторуса привела капитана в лёгкое замешательство. Полно, неужели можно так радоваться возможности исполнения врачебного долга? Скорее всего, перед ним и впрямь влюблённый…
Или всё-таки фанатик своего дела. Таковые встречаются, хоть и редко.
– Не спешите радоваться, сударь, – осадил с напускной суровостью в голосе. – В конце концов, один человек, несомненно могущий засвидетельствовать здесь вашу личность, есть. Если госпожа Россильоне подтвердит, что вы это вы, ваше счастье, а нет – придётся мне принять соответствующие меры.