Ключи и…

Мы уехали на следующий день. Беспрепятственно перелетели на другой, восточный континент, серебра всё же у меня было немало, мы провели несколько дней в большом городе, среди бетонных высоких стен в отеле очень дорогом, госпожа Ли пояснила, что богатство не вызывает подозрений, чем больше город и чем роскошнее обставлена твоя жизнь, тем меньше люди склонны подозревать неладное.

– Я тебе больше скажу, Одиниган, – сказала госпожа Ли, когда мы вошли в роскошный номер отеля и остались одни, не оставив даже чаевых коридорному, который принёс наши вещи. – Можешь даже не платить, аристократы зачастую не платят, считая, что уже их внимание это плата. Именно поэтому я заставила тебя купить самые дорогие вещи для меня, чтобы никто не имел сомнений, с кем имеет дело. Чем ты богаче и наглее, тем выше, тем меньше вопросов.

Ей, безусловно, виднее, и, внутри себя я должен был согласиться, тем более что она оказалась права, что я понял через несколько дней, когда мы выезжали и с нас не потребовали никакой платы, а только поблагодарили, что госпожа из семьи Вернигор почтила отель своим вниманием.

Но сейчас я осмотрелся, номер был просторным и пронизанным светом, лившимся из широких окон от пола до потолка, золотыми лампами и подсвечниками, отделкой мебели и хрусталя. Мы и были здесь как в оазисе самой роскошной жизни.

Однако в городе были почти сплошь узкоглазые азиаты, Восток есть Восток, мы здесь были чересчур заметны, так что поэтому, хотя никто не смел и глаз на нас поднять, или, подчиняясь привычке всё время переезжать, госпожа Ли сказала, что пора лететь на Запад, что мы и сделали. Но… с Западом не задалось, уже в аэропорту госпоже Ли стало плохо и мне пришлось оперативно решать, как поступить.

Оказалось, я всё же сильно ранил госпожу Ли, она заболела от моего удара, что подтвердил дежурный в аэропорту медик, подтвердив, что ей грозит смертельная опасность и необходимо серьезное лечение. Он наговорил много непонятных слов, бледнел и таращил глаза, показывая мне снимки, в которых я ничего не мог понять, и… Удивительно, но мной обуял страх, граничащий с паникой. Я, много месяцев выслеживавший её с одной целью, найти и убить, теперь оказался напуган до безумия вероятностью её смерти…

…Я проснулся глубокой ночью от дрожи и нестерпимой жажды, поднялся, налил себе воды из кувшина, что стоял тут же, хорошо видный в лунном свете, которым, как голубоватой мутной водой, была залита спальня сквозь большие окна. Вода показалось мне противной, невкусной и не просто пресной, а словно неживой, захотелось сплюнуть, что я и сделал, но случилось больше того, меня с шумом вывернуло этой самой водой. Чистой и свежей, но мне казалось, её выпустили из животов каких-то старых лягушек…

После рвоты, отдышавшись, я вышел вон из спальни в поисках более приятного питья. Зажёгся свет в столовой, я бодро двинулся к буфету, за стеклянными дверцами которого посверкивал бар, множество разнообразных бутылок. В своей слепящей странной жажде я забыл, что алкоголь мне нельзя, что я клятвенно обещал это Никитину никогда больше его не касаться, нетерпеливо откупорил бутылку тёмно-красного вина, налил бокал до краев и стал жадно пить. Но вино было отвратительно, запах его был искусственный, вкус кислый и химический, кусал язык. Я заставил себя проглотить, с удивлением взял в руки бутылку, чтобы рассмотреть этикетку, хотя странно за время своего бражничества я отлично приспособился принимать любое пойло, но не успел, как меня снова вывернуло прямо на пол, раз и снова. Да так шумно, что…

– Что, господин Всеслав? Замучила жажда? – спросил голос Серафима, самого его я не видел, согнутый в своих тошнотных конвульсиях.

– О-ох… – простонал я, чувствуя как дерёт горло после рвоты, прижал к лицу салфетку. – Ты… откуда знаешь.

Серафим подошёл ко мне. Я, наконец, посмотрел на него, он был очень мрачен почему-то и на удивление ещё более красив, чем всегда. Одет во всё белое и длинное… странно, я никогда не видел его таким.

И вдруг у меня закружилась голова, как спьяну, хотя из меня не только всё вино, но и вся вода вышли, расплескавшись теперь по цветной плитке на полу.

Серафим протянул мне руку. Это было странно. Но ещё страннее и страшнее произошло в следующее мгновение, кто-то голосом Серафима произнес резко:

– Не смей!.. Не смей касаться его, Фос!

Странный белый Серафим обернулся, а я посмотрел на голос, там тоже был Серафим, но никакой не белый, а нормальный, у меня загудело в голове, качнулась вся комната, я упал на колени, пытаясь сдержать рвоту, но меня мучительно вывернуло опять, и я повалился на пол, в какую-то давящую темноту, а потом вынырнул, судорожно вдыхая.

– Пей… – услышал я как через шапку, и почувствовал странный вкус во рту.

– Что это?.. Кровь?!.. – прошептал я, пытаясь оттолкнуть бокал, прижатый к моим губам. – Ты… что… ты с ума сошёл?!

– Пей ты! Вампир недоделанный… – пробормотал Серафим…

…Я поднялся на шум и застал лохматую Кики, тоже выходившую из своей комнаты, поспешно запахивая халат, шлёпая толстыми ногами по полу, шлёпанец соскочил, она едва не оступилась, если бы я не поддержал её под мягкий бок. Мы с ней оказались на пороге буфетной, Кики вначале обмерла, а потом ринулась было, собираясь завопить и прекратить происходящее. Но я остановил её, обхватив руками и зажав рот. Я вытянул её в коридор и зашипел на ухо.

– Тихо!.. Не мешай им!

Кики забилась, тараща глаза и отталкивая меня. Я оттащил её дальше, в её комнату.

– Ты что?! Ты… ты видел?! – шепотом закричала она. Именно так, побоялась и не посмела кричать в голос.

– Именно, что я видел! – тихо сказал я. – А если мы такое увидели, что будет, если они узнают, что мы это видим?..

Я сделал «глаза». Кики смотрела на меня расширенными зрачками, в которых до сих пор стоял испуг.

Вообще-то было, чего испугаться. Мы с Кики увидели, как Серафим, склонившись и придерживая господина Всеслава за затылок, поил его кровью из большого бокала. Не было никакого сомнения, что это именно кровь, и не только потому что у Серафима была окровавлено запястье, но и по виду жидкость, капавшей с подбородка господина Всеслава. Кровь не перепутать ни с чем. Как оказалось.

– Так Серафим… теперь обратит господина Всеслава… ты представляешь…

– Я не знаю, кто тут кого обратил и во что, и вообще, что там происходит, я знаю только, что некоторые тайны должны оставаться тайнами, и господа никогда не должны догадаться, что тебе известны их секреты, – тихим, но отчетливым шепотом проговорил я.

Кики продолжила таращиться, поэтому я добавил:

– Я не только не знаю точно, что там происходит…

– Как что? Мы же своими глазами…

– Глаза лгут. Мы видим, то, что хотим видеть или то, что когда-то видели. Так мы устроены. Поэтому, что именно там сейчас происходит, мы не знаем. Это, во-первых. А во-вторых: Серафим уехал с госпожой Ли, а вернулся с этим вашим царевичем Всеславом. Мне он не господин, я раб госпожи Ли, куда они дели её? Эти двое? Они вернулись вдвоем, а где она? Что они с ней сделали?!

– Ты… дурак, что ли, Атли? – моргнула, наконец, Кики. – Вот вроде умный с виду, а дурак…

Она покачала головой, очевидно, от моей несусветной дурости.

– Мы не знаем… всё бывает.

– Что бывает, идиот?! – Кики толкнула меня, нависшего над ней. – Я вырастила их, своим молоком вскормила, и Серафим на моих глазах рос, уж я-то знаю, что тут… и кто кого, когда и как. И даже сколько и во сколько… И… если я молчу, не значит, что ничего не знаю. По твоим же правилам. Между прочим…

Она взяла стакан, налила воды и жадно выпила, почти так, как господин Всеслав пил сейчас кровь из хрустального бокала. Потом снова посмотрела на меня, не опуская стакан на стол и сказала:

– И потом… для чего они, в таком случае, сюда бы приехали? Вот если твоя выдумка верна!?

Действительно, глупо… Я почесал затылок.

– Вот то-то! Прежде, чем умничать, ты все обдумай, – Кики как всегда неожиданно выдала слова достойные мудрейшего человека. Как ей это удавалось, никогда не понимал. Но она тут же меня припечатала в своём обычном духе: – Вот же… дурак исландский.

– Ну ладно тебе… – пробормотал я.

– Ладно… зачем ты мне помешал? – у Кики были слишком светлые водянистые глаза, казалось, она не может ими сверкать, но она сверкнула. Очень сердилась на меня, ни разу ещё не видел её такой.

– Мы ничего бы не изменили, что произошло, уже произошло, хоть я и не понимаю, что…

– Что тут понимать-то?! Яснее некуда.

– Да не верю я в вампиров! – воскликнул я, сердясь, вот то умная, то какая-то бабка, суеверная мракобеска. – Какие-то страшилки из средних веков.

Кики посмотрела на меня, качая головой, глядя на меня снисходительно, едва ли не с жалостью.

– Ты не знаешь их, поэтому не видишь, они изменились оба, – выдохнула Кики, поднимаясь. – Я не могла понять, что именно, что за чертятина… теперь ясно, что. Как их к Ли подпустить теперь?

– Ли… Госпожу Ли ещё найти надо… – вздохнул я…

…Невозможно описать, как я хотел её найти. Найти мою жену, которую я так ненавидел. Которая обманула меня. Казалась такой необыкновенной, такой чистой, чище потоков воды с наших тысячелетних ледников, и обманула. Сбежала. С рабом. Отказалась от потомка Одина и сбежала с вещью, игрушкой. Я бы даже понял, что она со скуки развлекалась, все так делают, но она выкрала его, как какую-то ценность, и с ним сбежала…

Но я не мог дышать без неё. Все эти месяцы я был как в железном ящике, и ещё с удавкой на шее. Я метался по всему миру из конца в конец, где будто бы находили её или её следы, но все безрезультатно. Многие-многие бесконечные месяцы. И вдруг в один совершенно прекрасный день ко мне вошёл начальник охраны и доложил, что в нашем аэропорту задержан странный пассажир с ещё более странной спутницей и настаивает на встрече со мной.

– Чем он странный?

– Всем. Мне кажется, это человек господина Вернигора Всеволода.

– Всеволода?..

Уж совсем непонятно.

– Да. И он передал вам записку. Будете смотреть?

– От Всеволода?

– Нет. Он от себя.

Я развернул листок. «Господин Генрих! Со мной госпожа Ли. Она ранена. Вы позволите привезти её во дворец?»

У меня задрожали руки. Не может быть… ты ищешь Ли по всему миру, потеряв сон и всё самообладание, и вдруг просыпаешься и тебе говорят, что Ли в аэропорту… Я снова посмотрел на начальника охраны.

– Что за странная спутница с ним? – спросил я.

– Я не знаю, господин Генрих. Мне кажется, она больна. Или ранена. Я не понял, – пожал плечами начальник охраны. – Я не очень разглядел её.

– Привезите их сюда. И лекаря пусть пришлют сюда.

И уже через полчаса Ли, очень худая, коротко стриженая и даже белокурая, абсолютно неузнаваемая и абсолютно та же, моя жена, лежала в нашей спальне, а лекарь осматривал её.

Я не мог поверить в это. Я стискивал руки, чтобы никто не заметил моего волнения. Вышел в гостиную, где оставался этот гигант, что привёз её, большущий, лохматый Одиниган. Я помню его, видел при Всеволоде.

– Господину Всеволоду передай мою благодарность, – сказал я. – Ты же получишь золота от меня. Но… расскажи, что случилось? Что с ней?

– Она ударилась, – с готовностью ответил Одиниган. – Оступилась и сильно ударилась головой. Я это сказал вашему лекарю. ..

Но ему не пришлось продолжить, потому что вошёл мой отец.

– Ступай. Тебя накормят и разместят. Я после найду тебя, – скомандовал я Одинигану, незачем отцу его видеть.

Но отец видел всё, даже то, чего, кажется, видеть не мог.

– Где она? – спросил он, глядя мне в глаза. – Где Ли?

– Ты всё знаешь… откуда?

– Я в своём доме, – ответил отец. – Так где она?

Он шагнул к спальне, но я преградил путь. Отец усмехнулся, щуря серые глаза.

– Не пустишь?

– Нет, – тихо, но твёрдо сказал я.

– Ну что ж… учись быть львом. Я слышал, больна? Серьёзно? Заразу бы не притащила на остров.

Я вспыхнул, но в этот момент в гостиную вышел лекарь.

– Нет, господин Ольгерд. Нет никакой заразы. У госпожи нервное истощение, сотрясение мозга, возможно. И ещё госпожа сильно простыла. Лучше помесить госпожу в лечебницу.

– Сюда всё пришлите, – сказал мой отец.

Лекарь поклонился.

– Слушаюсь, господин Ольгерд.

– Ты можешь не сообщать Агнессе Вернигор? – проговорил я.

Отец усмехнулся снова, качая головой.

– Ты как дитя, сын мой. Полагаю, Агнесса всё знает уже. У неё всюду глаза и уши. Но… с чего это надо от неё скрывать?

Я пожал плечами. Я сам не знаю, почему, но мне от всех хотелось скрыть, спрятать мою жену. Словно примчатся и отнимут…

Ли пришла в себя к вечеру. Открыла глаза, посмотрела на меня, коснулась пальцами моей руки и плеча и снова закрыла, уснула. Глаза её были проплывшие между ресниц огромные, тёмно-синие, их взгляд… я так и не понял, увидела она меня, узнала ли.

Наутро стало ясно. Узнала и, не говоря ни слова, расплакалась, закрываясь ладонями.

Я обнял её плечи, стараясь касаться нежно, плечи её были тёплыми, горячими даже из-под одеяла, и такими худенькими, острыми… не были такими прежде.

– Ну что ты, Ли, не плачь, не бойся, я не сержусь, я понимаю, почему ты…

Она отняла руки от лица, поднялась, садясь.

– Генрих, отпусти меня, слышишь? Отпусти, у тебя же есть любимая жена, на что тебе я?..

– Ли…

Но после этого она впала в лихорадочное забытьё и эти её слова я отнёс к болезни…

…Я вернулся в Вернигор. Оставаться в Кейптауне дольше не имело смысла. Надо было возвращаться в Вернигор и разобраться с Всеволодом, выяснить, какого чёрта его человек похитил Ли. Во мне всё клокотало от злости при мысли об этом. Но пока мы летели, я думал, и, главное, понял, что спрашивать Всеволода об Одинигане не имеет смысла, только понять, для чего он это сделал? Похитить Ли было странно и необъяснимо, если только он хочет заслужить дружбу Исландцев.

Однако была ещё одна странность, оказалось, после того странного ночного приступа я пролежал без сознания два дня. Когда я проснулся, было утро третьего дня от того, когда мы приехали сюда. Я смотрел в обеспокоенные лица Кики, Серафима и Атли, столпившихся у кровати.

– Два дня? И разбудить не могли?

– У вас был жар, господин Всеслав, – тихо проговорила Кики, напугано хмурясь. – Как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – немного растерянно проговорил я, садясь в постели. – Позволь, Кики, я встану.

Она поднялась с края постели, куда присела ко мне.

– И вы ничего не помните, господин Всеслав? – спросил Атли,

Я ещё больше удивился. Странно, но на него зло сверкнул глазами Серафим, бледнея.

– Помню? А что я должен помнить?

Атли немного сжался под взглядом Серафима, поднимая плечи, будто хотел от него скрыться, и проговорил:

– Ну мало ли… может быть, господин упал. Причина должна быть…

– А я упал? – недоумевая, проговорил я, осознавая, что вообще не помню, как ложился. Может быть, я уже эпилептиком стал?..

– Нет, господин Всеслав, вы не падали и вы здоровы, – быстро проговорил Серафим, и мне показалось, он хочет загородить меня от всех. Теперь. – Просто нервное напряжение. Нервная система дала сбой.

Я посмотрел в его голубые глаза, сейчас он был очень бледен и следил за мной очень внимательно.

– Так… хватит таращиться, – сказал я. – Кики, накорми меня. Приму душ и после завтрака поедем отсюда домой, в Вернигор. Оттуда станем искать Ли.

Добраться домой заняло время, в течение которого я размышлял, планируя. Если Ли похитил человек Всеволода, а сомневаться в этом причин нет, то зачем? Значит, врал мне, разыскивал Ли для каких-то своих целей. Каких? Это странно. Какие цели у него могут быть? Зачем ему Ли?!

Мной обуяла ревность, туманя разум, к счастью долгая дорога на Север, способствовала успокоению и раздумьям, этот вынужденный временной перерыв помог мне справиться с эмоциями и снова заставить себя трезво размышлять. Выводы не были утешительны, но точно преждевременны. Единственное, что успокаивало, Всеволоду незачем причинять вред Ли, скорее всего хочет выгодно для себя вернуть Исландцам? Тогда и бабушка в курсе дела. Но в таком случае вообще не понимаю… Я окончательно запутался.

Сейчас я знал только одно, пока Ли не рядом со мной, она в беде. В этом я был уверен. Но от моей способности собраться и соображать зависело все теперь. Впрочем, как и всегда. Мне понять бы это раньше…

Потому по прибытии в Вернигор все свои эмоции я спрятал поглубже. И направился к бабушке сразу. Она улыбнулась, поднимаясь навстречу мне из-за своего стола, едва не обняла, но ограничилась тем, что положила руки мне на локти.

– Ты здоров? Мне докладывали, у тебя там случилось что-то странное с рабом Ли, этим Серафимом, которого, помниться, ты терпеть не мог.

– Какой-то неизвестный напал на нас, обоих ранил и похитил Ли.

– Кому и для чего надо похищать Ли? – бабушка удивленно подняла светлые, ровными скобками брови, лоб собрался в складки, но тут же расправился, у моей бабушки не было морщин. Помню, я спросил её во времена нахального отрочества, почему она уничтожает морщины, если мужчины ей не интересны. На этот вопрос она ответила, рассматривая своё лицо в зеркале: «Правитель не имеет права показывать слабость. Дряхлость тем более», коснулась кончиками длинных пальцев своего подбородка и безупречной белой шеи и, посмотрев на меня, добавила: «Ты когда-то это поймёшь».

– Выкуп пока не требуют?

– С меня? – бабушка удивлённо посмотрела на меня. – С меня – нет. Быть может, потребуют с Генриха Исландца.

– С Генриха?

– Она его жена. С кого ещё требовать.

Я пожал плечами.

– Если она ещё нужна ему.

– Нужна, будь спокоен, – бабушка снова села за стол в своё похожее на трон готическое резное кресло. – Быть может, только для того, чтобы сохранить реноме, но нужна. Ольгерду тоже, бъявить всему миру, что невестка бросила сына… на это мало кто решится.

В этот момент я подумал, что моя бабушка знает намного больше, чем говорит мне.

– Ты успел хотя бы поговорить с Ли?

Бабушка посмотрела на меня, и я понял, что этого она не знала, потому что просто не могла знать, но знала обо всём остальном. Интересно, знает ли она, что Ли похитил раб Всеволода? Я долго смотрел на неё, пытаясь понять. Нет, не думаю всё же, что ей хоть что-то не известно об Одинигане.

И тут мне пришла в голову мысль, я удивился, что не подумал раньше использовать потайные ходы, в которых когда-то пряталась Ли, чтобы тайно присутствовать при переговорах и заседаниях Совета. Почему я ни разу до сих пор сам не воспользовался этими проходами, чтобы подслушать, что происходит в кабинете моей бабки, когда меня туда не зовут? И почему наивность во мне осталась нетронутой с детства? Всё же бесхитростность почти всегда означает глупость. Пора умнеть.

И, выйдя от бабушки, я нырнул в тайную дверцу в узкий коридор, что шел между всех комнат и коридоров. Я чётко помнил, за какой панелью здесь задвижка, за которой открывался вид на бабушкин кабинет как раз у нее за спиной. Теперь я видел всё, что видела бабушка. И… вот этого я не ожидал и не предполагал, что у неё есть такая вещь.

Перед бабушкой открылась панель, скорее всего голографическая, потому что она развернулась на ширину всего кабинета и, когда она набрала код на пульте, засветились несколько точек. Я увидел инициалы и сразу понял, что они означают. Да, у нас с Ли не было маяков в крови, как у всех прочих людей на планете и почти всех правителей, но на ней, а значит, и на мне был какой-то иной маяк, потому что точка с именем Ли была на экране, не инициалы, имя, правда, и светилось не красным, как у всех, а голубым светом. Я увидел и Всеволода, он перемещался, и довольно быстро, правда, направления я не смог определить…

Бабушка Агнесса в задумчивости отодвинулась от стола, отвернулась, потом снова перенабрала код, который я теперь отлично запомнил, и снова вспыхнули яркие точки-инициалы на карте. Она снова долго всматривалась в них, будто что-то было не так. Наконец я понял, что её смутило, и, честно говоря, мне стало очень не по себе, как полагаю, и моей бабке. На этой карте не было точки с моим именем… ни красной, как все, ни голубой, как Ли. Никакой