МилЛЕниум. Повесть о настоящем. Том 1

– Меньше любить?! – она захлопала мокрыми ещё длинными ресницами, затрясла головой: – ты… Никогда так не думай! Слышишь? Можешь думать, что хочешь обо мне: что я злая, глупая, плохая, что не достойна тебя, только не то, что я тебя не люблю! – горячо и, будто спеша, проговорила она мне на губы, на щёки. – Я всегда буду тебя любить, это ничто не поменяет! А ребёнок… бабушка сказала… бабушка сказала, что у нас ещё будет… Ты огорчился?

Я поцеловал её. Жарко, мне жарко от моих мыслей, от её слов, от того как она целует меня воспалёнными губами, от того какая она сегодня, явно лихорадит, но, может, поэтому и говорит так…

Я счастлив, что мы помирились, что она простила меня и что говорила так, я никогда, наверное, ещё не был так счастлив, несмотря на постигшую нас потерю.

И только одно омрачает моё счастье: знаю, нам нельзя сегодня заниматься любовью и вообще какое-то время будет нельзя и это жжёт и злит меня. Я злюсь не на неё, я злюсь на себя, что я такой дремучий дикарь и бесчувственный идиот …

После всего произошедшего, Лёня переменился, во-первых: он перестал терпеть мои неточности с пунктуальностью, при том, что сам он идеально умеет рассчитывать своё время и никогда не опаздывает, будто у него в голове часы. Я же обыкновенный человек, я могу и забыть и просто дойти медленнее, чем думала, но он теперь мрачнел от моих опозданий или забывчивости, которая мне кажется чепухой.

А во-вторых: ему стало невозможно отказать ни в чём. Он не высказывает немедля, что сердится, но я чувствую, что страдает… Мне стало казаться, что с него содрали кожу. От этого я и люблю его ещё больше, но мне становится сложнее, приходится думать над каждым словом, чтобы не ранить его ненароком, раньше не было так… Мы стали ближе, ещё ближе, чем раньше. Будто ободранной кожей приросли друг к другу.

Замки на песке, так легко построить.

Замки на песке, так легко разрушить.

Замок на песке, я не ждал, что его смоет волной…

Мой замок на песке уносит в море.

Он утекает между пальцев,

Не удержать ни воды, ни песка.

Всё стирает и уходит,

Не вернёт мой замок волна.

Может быть, я смогу удержаться на кончиках пальцев?!

Как легко поверить в мираж.

Почему в иллюзию проще поверить, чем в правду?

Потому, что, правда, похожа на нас?

А мираж – это то, чего не бывает…

Всё утекает, проходит.

Что можно вернуть?

Что можно прожить снова?

Уловив знакомые звуки,

Мы хватаем их, как птицу удачи за хвост,

И хотим удержаться на кончиках пальцев…

Прошла весна, с обычной пылью, дождями, неожиданным теплом и ещё более неожиданными похолоданиями, как и всегда. Референдум о сохранении СССР, в марте, мы не заметили за своими страданиями, переживаниями, а ещё, потому что мы не голосовали, ведь нам нет восемнадцати.

Однажды, в конце мая, Лёня сказал мне, смущаясь немного, хмуря густые светлые брови:

– Ты, Лёль… Я всё думал… Ты это… ты не предохраняйся, а? – он заглянул мне в лицо почти просительно. – Пожалуйста? Будет ребёнок ещё, пусть, а? А, Лёль? Пусть будет?

От этих слов и, особенно от его лица в этот момент мне стало не по себе. Всё чувствует… Я же говорю, будто содрали кожу… Потому что только три дня назад бабушка почти насильно заставила меня поставить спираль для этой самой контрацепции, о которой говорил сейчас Лёня. Я не хотела, чувствуя в этом, вместо правильной житейской логики, которой оперировала бабушка в разговоре со мной, что-то поддельное, что-то нечистое, толкающее меня в разрешённый разврат, в какую-то взрослость… Словно я сама уже не вошла в эту взрослость без спроса ещё прошедшим летом… Но я не думала тогда ни о какой взрослости, я вообще не думала, я хотела и хочу быть с Лёней совсем. Я не думала, пока не попала в гинекологию, где со мной обращались как со взрослой и это… от этого мне тошно. Разве мы взрослые? Мы друг друга любим и всё. Но это что, быть взрослыми?.. Это так глупо всё – эти мысли и чувства, они такие неправильные, несовременные и несвоевременные, что я гнала их даже от себя.