Светлый град на холме, или Кузнец
- -
- 100%
- +
– Вот, давно говорю тебе, помощников набирать надо, новых лекарей учить! – досадливо ответила я.
Едва Агнета увидела меня, как бросилась к моим ногам, обливаясь слезами.
– Прости, Свана! – рыдает она, кривя рот. – Прости меня, дроттнинг!
– Да ты что, Агнета?! Какая я тебе дроттнинг сейчас? – я встряхнула её за плечи, намереваясь этим остановить рыдания.
Агнета зарыдала в голос, и я поняла, что надо дать ей выплакаться, а потом уж расскажет всё сама…
Жалость заполнила моё сердце. Если она, моя Агнета, дошла до такого, что должно было произойти с ней, что она переступила через всё, чем мы дорожили и почитали с детства?
Я обняла её, и мы сели на Хубавину кровать с твёрдым тюфяком. Агнетины слёзы мочили мне плечо, горячее её лицо опухло, она плакала долго, пока, наконец, не начала умолкать…
К себе я вернулась под утро, вся во власти сомнений, размышлений. Это дело решить должна я сама, нельзя посвящать Сигурда в позор моей подруги.
Только самой. Поговорить с мужчинами, потом уже и конунгу можно будет рассказать, если они станут упорствовать… Кто мог подумать, что первым серьёзным делом моим как дроттнинг будет вот это, так близко касающееся меня самой…
А пока я тихонько вошла в спальню, чтобы не разбудить Сигурда. Но он и не думал спать. Подскочил на ложе, едва я вошла. В свете масляных ламп его кожа золотилась, но лицо было бледно, тени легли под скулы и в глазницы, таким я ещё не видела его…
…Сказать, что я злился, это ничего не сказать. Вначале я думал, что Сигню поговорит с Хубавой и вот-вот вернётся, не давал себе спать, чтобы не пропустить её возвращения. Но час шёл за часом, водные часы – клепсидра, на столике у Сигню лгать не умели.
Чем дольше я её ждал, тем меньше становилось желание спать. У нас так мало было времени побыть вместе, и она пожертвовала им, чтобы… Мне было уже неважно ради чего, важно, что её не было рядом со мной.
От желания даже днём порой мне хотелось всё бросить и побежать к ней, обнять её, почувствовать в своих руках… Как мне не хватало времени в сутках! С какой тоской я вспоминал озеро Луны и нашу свободу там…
К её возвращению во мне родилось несколько решений относительно устройства нашей внутренней теремной жизни. А ещё понимание, что моя жена независима и свободна настолько, что, прислушиваясь ко мне и соблюдая законы, она, тем не менее, всегда будет поступать, как сочтёт верным для себя. И ничего не поделаешь с этим, она дочь конунга. Её воспитали такой, такой она и стала.
А может быть, в этом была её природа? Не знаю. Да это и неважно, я за это тоже люблю её. С той встречи, когда она гордо пренебрегла мной…
И вот она вернулась.
– Расскажешь? – спросил я.
– После, не теперь. Пока нечего сказать.
Он смотрит, не строго, как я решила вначале, нет, он разглядывает меня, силясь понять, что могло меня удержать вдали от его объятий целую ночь. Не надо сейчас размышлять, мой любимый, я не могу открыться тебе…
…Она сбросила платок, платье, подошла к ложу.
– Прости меня? – проговорила тихо.
Всё понимает, всё почувствовала без слов…
…А наутро конунгом было приказано устроить для него и дроттнинг спальню отдельно от других помещений терема. Он сам прошёл по всему терему и нашёл самую большую горницу с окнами, обращёнными на восток. Здесь приказал поставить самое большое ложе, какое смогут сделать за пару дней.
Но главное – запрет входить в эту спальню для всех, если конунг и дроттнинг там вдвоём.
– Только, если пожар или война! – заключил он.
– Но, Сигурд, бывают обстоятельства… – начал Эрик Фроде, присутствовавший на Совете, когда было объявлено это распоряжение.
– Только пожар или война! Никакие иные обстоятельства не позволяют никому приближаться к нашим покоям ни ночью, ни днём! – не терпящим возражений тоном сказал Сигурд, не удостоив Фроде даже взглядом.
Сигню сидела через стол напротив него во время заседания Совета, так решил Сигурд и я думаю это для того, чтобы в любой момент видеть её и по её лицу читать, одобряет или нет она его решения. Я посмотрел на неё. В уголках рта её появилась и спряталась весёлая усмешка. Её радует эта мальчишеская горячность Сигурда. Ей всё нравится в нём? Даже этот бесстыдный новый закон. Или она бесстыдная тоже…
Однако я не успел додумать, потому что после окончания Совета, совмещённого с завтраком, дроттнинг явилась в горницу, которую мы делили с Торвардом и Исольфом.
– Мне надо поговорить с тобой наедине, Асгейр Берси. Торвард, Исольф, вы можете идти. Сигурд и воевода уже ждут вас на дворе.
…Я так удивился этому её появлению, тому, что так неожиданно и так близко вижу её, что не сразу даже осознал, что она пришла к Берси.
Я бежал по коридору, на ходу цепляя меч, который не успел повесить перед её приходом и, спотыкаясь и не чувствуя ног, вообще ничего не чувствуя, кроме невыносимого стыда за свою глупую неловкость.
Я всегда буду так обмирать при ней? Как же тогда я буду ей служить? Исольф вот идет себе спокойным шагом, а я как заяц дрожу… Боги, шапку-то позабыл! Ещё никогда я не был так растерян и взволнован.
Но товарищи уже ждали меня. Ежедневные наши тренировки и учения, собирающие почти не существовавшее в Сонборге войско, в хорошо организованную рать проходят каждый день с самого утра и до вечера. Неделя за неделей, и рать пополняется, собирается, формируясь постепенно в то, что называют армией…
– Околеешь без шапки-то, – нахмурился Гуннар, и сделал знак ратнику, чтобы тот отдал мне шапку. – Ты иди в тепло, останешься сегодня. Торвард, не забудь вернуть ему шапку.
…Я так удивился и обрадовался её приходу, что онемел в первое мгновение. Мы остались наедине. Наедине! Я едва не задохнулся от волнения.
Дроттнинг села на табурет, обтянутый кожей, спокойная и такая маленькая и хрупкая вблизи. Одета в простое платье, из украшений только вышивка, рубашка из тонкого белёного льна видна у горла и выглядывает чуть-чуть из-под юбки. Маленькие мягкие башмачки. Я увидел её узкую лодыжку в белом чулке, когда она чуть качнув юбкой, села на табурет.
– Познакомимся, Берси? – сказала она, устроив спину, сложила пальцы.
Познакомиться со мной… Броситься ей в ноги, уткнуться лицом в колени, забраться руками под это платье… Нечего и думать, так поступить, когда она вот так открыто и прямо смотрит в моё лицо. Как я подумать мог, что она как все другие женщины? Она дроттнинг и пришла к алаю.
– Кто твои родители, Асгейр?
– Ро…родители?.. – у меня пересохло горло. Кто мои родители…– Мой отец был алаем Линьялен Рангхильды, а мать – кормилица Сигурда.
– Так ты молочной брат конунга. Это честь. Ты выше других алаев, Асгейр. Но почему тогда вы не слишком близки с Сигурдом?
– Сигурд ни с кем не сближается слишком.
Она чуть приподняла брови. И правда, как с ней, Сигурд ни с кем не был близок, я никогда ещё не видел, чтобы кто-то, тем более Сигурд понимал кого-то без слов, будто читая мысли. А у них так. Так могут только те, кто близок.
Сигурд всегда был одиночкой, над нами, даже когда мы были детьми. Он читал больше всех. Занимался больше всех, вечно думал о чём-то, даже записывал, планируя и размышляя, над чем мы и вообразить не могли. Он был конунгом всегда и во всём. Поэтому я всегда завидовал ему. Стало быть, просто не было человека, с которым он мог сблизиться. Он ждал её?…
И она, как и он над всеми нами. Вот и сейчас, сказала «познакомимся», а я чувствую, что она знает обо мне больше, чем я сам. И во мне.
Сигню смотрела немного из-под ресниц.
– Чего ты хочешь, Берси? – тихо, тише, чем до этого спросила она.
Кровь отхлынула от моих щёк.
– Я…
– Зачем ты обольстил Агнету? Разве ты её любишь?
– Да! – выпалил я. Почему бы и нет? Почему не сказать так?
– Тогда почему по-честному не попросил её руки, а тайно завладел ею?
Но тут я нашёлся:
– Вы с Сигурдом тогда… Вас не было. Всё произошло так быстро, мы влюбились…
– Может быть, – она перебила меня. – Как ты думаешь, Асгейр Берси, Агнета любит тебя?
– Я думаю, что да.
Она отодвинулась снова. Интересно, если бы я был Сигурдом, я бы понял, о чём она думает сейчас?
– Тогда объясни мне, ты любишь Агнету, она тебя любит, вы не успели ещё обо всём сказать йофурам и пожениться, это я могу понять, – сказала Сигню, не глядя на меня. – Но почему она была с Гуннаром? – вот тут она прямо и испытующе смотрит в моё лицо.
Знает всё? Как я оправил Агнету к Гуннару, чтобы ему было больнее потом потерять её, и чтобы над Агнетой самой закрепить свою власть, когда я её «прощу». Но почему Сигню спрашивает только о Гуннаре? Почему ничего не говорит о Хьяльмаре Рауде. Или Агнета скрыла от неё его участие? Ведь он двоюродный брат дроттнинг…
– Откуда вы знаете, Свана Сигню?
Она ответила, пристально глядя мне в глаза:
– Агнета беременна. Вас двое: ты и Гуннар. Одна Агнета, один ребёнок. Что делать?
Ах вот что! Наконец-то я понял, почему же всё открылось, почему дроттнинг занимается этим… Агнета… Вита Фор… ну, что же… и хорошо.
Да хорошо! Тем надёжнее будет наш с Агнетой союз. Мне нужна Агнета, чтобы стать ближе к дроттнинг. А если у нас ещё и ребёнок будет! Да ещё раньше, чем у них с Сигурдом, разве она не станет ближе общаться с подругой? Женщины любят детей. Я хочу тебя, дроттнинг, и всё помогает мне в том, чтобы…
– Когда можно жениться на Агнете? – радостно спросил я.
– А если ребёнок Гуннара? – Сигню внимательно смотрела на меня. Хотела понять, искренен я или нет.
– Мне это неважно. Агнета ошиблась с Гуннаром, но я её люблю. И если даже среди десятка наших с ней детей один будет моего товарища, разве это помешает нашему счастью?! – неужели она не оценит, какой я великодушный, какой красивый. Разглядывай же меня, Свана Сигню, ещё ни одна женщина не осталась равнодушна ко мне…
Она встала, собираясь уходить. Посмотрела уже с порога:
– Агнета станет решать. А ты одевайся и догоняй товарищей. Но никому ни звука о нашем разговоре. Не вздумай ославить Агнету, – сказала тихо и просто, но взглянула страшно…
Но я и не думал болтать, для чего мне позорить будущую жену?..
…Я была очень зла. И на этого проходимца-соблазнителя и особенно на Агнету. Ну как ты смотрела, как польстилась на него?..
Но жениться всё же не отказывается. Может не такой уж дурной человек? Запутался просто сам в себе. Смазливый, вот женщины и избаловали, вообразил, что можно всё. Ума бы побольше, по-другому бы жил. Но… может сердце хотя бы есть? Всё же он не показался мне злым и коварным, несмотря на то, что я поначалу хуже думала о нём…
Глава 11. Гуннар
Я смотрела на Гуннара, он совсем, конечно, не такой, как Берси. Уверенно и не смущаясь, смотрит мне в глаза, никакой игры, никакого двойного дна. Только, когда я сказала, что хочу поговорить об Агнете, он взволновался и покраснел.
– Я хотел просить вас, дроттнинг, и Сигурда позволить мне жениться на Агнете! – выпалил он.
– Агнета беременна, – сказала я.
– Тем более, тогда стоит поспешить!
– Погоди, Гуннар. Есть ещё один человек, который любит Агнету и хочет жениться на ней. – Асгейр Берси.
– Берси?! – удивился Гуннар, а потом добавил: – Никого он не любит, кроме себя!
– Может и так, но мы этого не знаем. Выбирать ей.
…Я смотрел на дроттнинг и, вдруг до меня дошёл смысл сказанных ею слов. Выходит так, что Агнета не знает, от кого она беременна. Вот, что… Вот, почему Агнета стала избегать меня… Значит, Берси пытается перебежать мне дорогу. Всегда мерзавцем был. С самого детства только всё портил! И главное просто так, просто назло. Любит он Агнету… да этого быть не может!
А я-то уже картины радужные рисовал, как мы с Агнетой будем жить. Вот как Сигурд и Сигню…
Но как эта прекрасная дроттнинг может верить, что Берси влюблён в Агнету. Она так умна, Сигурд советуется с ней, как ни с кем из нас. И она при этом верит Берси?
– Дроттнинг, не отдавайте Агнету за Берси. Я согласен признать ребёнка. Я ещё не разобрался, почему так произошло, что Агнета связалась с Берси… Но он, знаете, такой, он имеет поход к женщинам. Он соблазнил её…
– Выходит, ты прощаешь Агнету? – спросила Сигню, огромными синими глазами внимательно глядя на меня. – И не станешь вспоминать ей её измену? И ребёнка признаешь своим?
– Конечно, Свана Сигню!
Да я всё простил бы Агнете, если бы она бросила Берси. Но он может и не отстать, может нарочно портить мне кровь. Зачем он соблазнил её? Только, чтобы мне насолить, для чего она ещё ему нужна…
– Выдайте Агнету за меня, – твёрдо проговорил Гуннар, наклоняя вперёд бритую голову, будто бодался, чего ты бодаешься, подумалось мне.
А я подумала, глядя на него, а мог бы Сигурд вот так простить? Однажды мы говорили с ним о любви и ревности. После обсуждения того, как он планирует завоевать Свею, я спросила его:
– Ты любишь Свею больше меня?
Он улыбнулся светло и сказал:
– Свеи нет для меня без тебя. Так повелели Боги.
– Что может заставить тебя разлюбить меня?
– Ничто, – твердо отвечает он, – и никогда.
– Состарюсь, подурнею…
– А я не красоту твою люблю. То есть я люблю твою красоту, твоя краса радует меня, но я влюбился не в это.
– Когда я была некрасивой девчонкой, ты не влюбился что-то.
– Как раз тогда и влюбился, – засмеялся он. – И ты не была некрасивой девчонкой, только я ещё не умел тогда видеть. Но ты предназначена мне судьбой. А я – тебе, – он улыбается.
А потом посерьёзнел глазами и спросил:
– А за что ты разлюбила бы меня?
– Такого нет, – говорю я.
– Это потому, что я так сказал, – усмехнулся он, кивая.
– Нет.
– А из-за другой женщины?
– Ты же сказал, что как меня ты никого не можешь любить, – сказала я. – Даже Свею. Тогда к чему я стану ревновать? К телу?
Сигурд засмеялся тогда… Я не спрашивала его, разлюбил бы он меня из ревности. Смог бы простить то, что сейчас Гуннар прощает Агнете, хотя она и не просила ещё его прощения. Я вообще сомневалась, что она этого прощения хочет. Тут Гуннар прав, Берси имеет подход, он красив как эльф, и, конечно, Агнета выберет его, то, как она говорила о Берси, даже как произносила его имя, конечно, она влюблена. Но это её судьба и её жизнь. Если так случилось, может быть, так должно было быть зачем-то? И эта боль, что предстоит испытать Гуннару, может и она для чего-то нужна? Чтобы этот огромный силач почувствовал, что у него есть сердце?..
…Дроттнинг Сигню поднялась и, подойдя, обняла меня. Вблизи она оказалась такой тонкой и совсем небольшой. Я не видел её так близко ещё. От неё исходит удивительный мягкий, очень свежий и немного сладкий аромат. И тёплый. И вся она тёплая. Вблизи её лицо завораживало, её глаза затягивали, словно омут. Оказывается, она не холодное совершенство, она живая, вот волосы надо лбом на пробор, прядки чуть выбились на висках, серьги качнулись, путаясь в этих тонких прядках. Возле уха завиток спустился до самого плеча, тонкие ключицы были видны в вырезе рубашки… Женщина. Не небожительница изо льда и камня как мне казалось. Подняла руку, коснулась ладонью моего лба и щеки. Глаза похожи на цветы незабудки, полные розовые губы…
– Ты очень хороший человек, Гуннар. Добрый. Большое сердце.
Когда она обняла меня на миг, прижавшись головой к моей шее, я почувствовал, какие мягкие у неё волосы. Совсем не такие как у Агнеты.
– Я рада, что ты алай Сигурда, что ты мой алай, – сказала она, отходя от меня.
– Что вы решите, Свана Сигню? – спросил я.
– Разве это я решаю, Гуннар? Люди, даже конунги так мало могут. Мы все идём туда, куда велят норны.
Если она говорит, что может так мало, то, что остаётся мне? Я буду твоим преданным алаем, Свана Сигню…
…Я пошла за советом к Эрику Фроде. Он не жил в тереме, его дом был на площади совсем рядом, почти пристройка к терему, даже часть его окон выходила на наш задний двор.
– Здравствуй, Эрик, – сказала я, входя, впущенная прислужницей.
Эрик ценил удобство, вкусную пищу, красивые вещи, в отличие от аскета Дионисия, живущего в крохотной комнатке при библиотеке и неряхи Маркуса у которого вечно всё было разбросано, хотя старый римлянин в своём беспорядке всегда и всё находил безошибочно и быстро. Может быть то, что мне представлялось хаосом, для него было необходимым для того, чтобы чувствовать себя уверенно, ведь разобраться с его хаосом мог только он сам…
Здесь же, у Эрика царили ковры из заморских стран и тонко выделанных шкур, резная мебель, стеклянные сосуды, серебряная посуда. И за собой Эрик ухаживал идеально, даже брил, будто полировал лицо и лысоватую голову каждый день, отчего его лысая светлобровая голова казалась похожей на яйцо.
Он обернулся, когда я вошла:
– Дроттнинг Сигню, приветствую! Как первые дни на троне?
– Так…
– Что такое? Поспешность Сигурда с походом на Норборн всё же удручает тебя? – спросил он. Он решил, что я пришла поговорить об объявленной сегодня утром в Совете подготовке к походу на Норборн. Но нет, это мы давно обсудили с Сигурдом. – Так отговори его. Женщины всё могут, если захотят.
Я села на высокий стул, мои ноги едва доставали до пола, зато сидя на нём, было очень удобно писать на наклонном столе, к которому он был придвинут. Я это знаю, потому что много раз сидела за этим столом, когда Эрик занимался со мной.
– Нет. Не о походе речь. Это дело решённое. Здесь решает Сигурд и, если он чувствует, что идти надо этим летом, значит, поход будет этим летом, – сказала я.
Эрик прищурил нижние веки, глядя на меня:
– Это ты такая мудрая покорная жена или Сигурд может тебя убедить в чём угодно?
– У меня сейчас голова занята куда более насущной проблемой, чем предстоящий поход.
– Чем же? Лекарней твоей? – он усмехнулся, он считал блажью мои затеи с бесплатными лекарнями и Детским двором.
– Нет, лекарня почти готова, и Детский двор тоже, думаю через две-три недели малышей примет.
– И кто работать там согласился? – усмехнулся Эрик.
– Те, кто пожелал. Это почётно, Эрик, служить своему йорду и людям, все это понимают. Мы выбрали самых достойных, – сказала я серьёзно наперекор его иронии. – Но я пришла поговорить о другом… Скажи, мой отец советовался с тобой, жениться ли ему на моей матери?
– Нет, – удивился немного Эрик. – Вот жениться ли на линьялен Рангхильде, да, советовался. А когда встретил твою мать, ничьи советы ему стали не нужны. Что случилось, Сигню?
– Двое мужчин, одна женщина. И ещё деталь – она беременна.
Эрик сел напротив меня:
– Что, не можешь заставить жениться?
– Напротив, оба хотят. Несмотря на её измену. К тому же, двойную.
Эрик поднялся со своего стула, подошёл к столу, накрытому заморским узорчатым ковром, взял изящный серебряный кувшин и налил тёмно-красного вина себе и мне в маленькие кубки.
– Женское вероломство может разбить сердце навеки.
– Твоё сердце так разбили?
– Нет, – усмехнулся Эрик, – у женщин не было такой возможности.
– Ты никого не любил? – я пригубила сладкого и терпкого душистого вина, оно будто вобрало в себя горячее солнце неведомой страны, запахи нездешних цветов и теплой песчаной земли…
– Любил, – он опустил светлые ресницы. – И люблю. Она жива для меня.
– Она умерла? – я удивлённо рассматривала его. – Это грустно.
– Вовсе нет. Куда грустнее было то, что она никогда не могла бы быть моей. Она любила другого. Но моё счастье в том, что моё чувство живо до сих пор, а ревность давно похоронена. И я счастлив, видеть, что дочь той, кого я так любил, выросла куда более сильной и защищённой.
Я раскрыла рот от изумления. Я и подозревать не могла…
– Эрик… Почему ты никогда не говорил, что любил мою мать?
– Ты была мала. Теперь ты взрослая, можно и сказать. Но… – он поставил свой кубок на стол, снова посмотрел на меня с улыбкой. – Оставим старое сердце и поговорим о молодых. В чём твоя дилемма, если никто не отказывается жениться?
Я смотрела на него, будто не видела никогда. Я считала его старым. Сколько ему лет? Пятьдесят или пятьдесят два… Юным все кажутся стариками.
– Дилемма… Да в том дилемма, что девушка выберет не того, кого надо, а того, кто принесёт ей много горя.
Эрик засмеялся.
– Женщины всегда так выбирают.
– Не всегда.
– Ты себя имеешь в виду? Разве ты выбирала? Вы с Сигурдом шли и идёте по дороге судьбы. Вы ничего не выбираете, потому что вы не обычные люди, а те, кто вершит историю и судьбы целых стран. А девушку свою оставь. Позволь ей совершать её ошибки. Кто знает, может она сердцем чувствует лучше, чем ты соображаешь своей учёной головой.
Я молчала. Вообще-то именно на это я и надеюсь. Что Асгейр вовсе не такой мерзавец, каким кажется всем окружающим и даже себе самому…
Я встала, собираясь уходить.
– Спасибо, Эрик.
– Сигню, ты не беременна? – вдруг спросил Эрик. – Почему?
– Три месяца всего прошло, – ответила я.
– Достаточно.
Я вздохнула. Не зря зовут его Фроде (Мудрый).
– Я была, – призналась я. – Но всё оборвалось сразу.
– Почему? – заинтересовался он.
– Бывает… Что тут странного? – я посмотрела на него.
Фроде сложив руки на груди, смотрел на меня, сведя к переносице светлые брови.
– Ничего не было бы странного, конечно, если бы три твоих брата, а за ними и мать не умерли бы по непонятным причинам, – строго сказал Эрик.
– Очень много людей умирают в расцвете молодости. А детей тем более.
– Сходи к шаману, Сигню, – вдруг серьёзно сказал Эрик.
– Что?! – удивилась я.
– Сходи. Заговор против твоей матери может работать и против тебя. Береги себя. Хубава знает, что произошло?
Я покачала головой, продолжая считать, что он во власти странной идеи, он, Фроде!
– Не глупи, Сигню, не бывает мелочей в жизни правителей. Я сам скажу Хубаве. А ты к шаману сходи.
Этот странный разговор нескоро вылетел из моей головы…
Агнета вышла замуж за Асгейра Берси и их отправили наслаждаться любовью и друг другом в тот же дом на озере Луны. Я уговорила Сигурда об этой чести для них, ведь ни у Берси, ни у Агнеты не было богатых родителей, которые им нашли бы место для медового месяца. И оба молодых супруга всё же ближайшие нам люди.
Гуннар запил после этой свадьбы. Он исправно с утра присоединялся к своему конунгу и исполнял всё, что положено воеводе, но интерес к жизни совсем потерял. Каждый вечер он пил. С утра бледный, с красными от перепоя губами, он присоединялся к Сигурду и товарищам, а вечером всё повторялось. Надо было поговорить с ним. Его не утешишь, конечно, но хотя бы он будет знать, что не покинут, что близкие у него есть. А кто ему ближе нас с Сигурдом?
Кстати, Сигурд как раз начал злиться на это ежедневное пьянство:
– Какой дисциплины я буду требовать от ратников, если мой воевода, воевода! Каждый вечер напивается?! Я поговорю с ним.
– Ничего не делай, – я испугалась, что жестким разговором он причинит ещё большую боль несчастному Гуннару. – Ему больно, незачем бичевать его ещё. Фроде говорит, что женское вероломство может разбить сердце навсегда.
– И как ты хочешь врачевать его?
– Я сама поговорю с ним. Я же дроттнинг, всё равно, что мать моим алаям. Так?
Сигурд усмехнулся, качая головой:
– Ну, попробуй, попробуй… Но если не подействует твоя мягкость, я поговорю с ним по-своему…
…Да, я пил каждый вечер и каждое утро страдая от похмелья, клялся себе, что это в последний раз. Но наступал вечер, я оставался один. По вечерам свободный от дневных забот, не привыкший читать, например, как Торвард, пропадавший в библиотеке, или, тем более, как Сигурд, который без дела никогда не сидел, вечно в книгах, заметках, в размышлениях и планах, которые он теперь с успехом и воодушевлением воплощал в жизнь.
Я же не был ни созерцателем, ни творцом. Я был человек действия. И все дни я был счастлив, потому что как воевода был занят не меньше конунга. А вот вечером подступала пустота, заполненная тоской. И эту тоску я и топил в горьком вине.
Я понимал, что бесконечно Сигурд не будет это терпеть, и, если и не изгонит меня из алаев, то из воевод может… Но сам остановиться я не мог…
В один из вечеров дроттнинг неожиданно пришла ко мне. Ко времени её прихода я опустошил уже одну флягу вина и принялся за вторую. Я не был ещё окончательно пьян, но изрядно во хмелю.
– Ты горюешь, – сказала она, села на одну из лавок, стоящих вдоль стен моей горницы, небольшой, почти пустой. Лавки вдоль стен, стол с лавкой возле, да ложе, вот и вся обстановка. На полу ковер из медвежьей шкуры.
Всё же какой чудесный голос у нашей дроттнинг. Я поймал себя на том, что называю её про себя дроттнинг, избегая называть по имени и вообще вспоминать, что она женщина. Даже смотреть на неё.
А между тем она произнесла своим журчащим нежным голосом: