Весна страстей наших. Книга 2. Бедный попугай. Сладкие весенние баккуроты

«Нет, верю, верю, конечно… Я просто не могу представить себе ее плачущей…»

«Плакала, клянусь Геркулесом!» – рявкнул Юл.

Гней Эдий отправил себе в рот еще три виноградины и спросил:

– А ты почему не ешь? Это очень удобный виноград. Он без косточек. С ними не надо возиться…

Я не люблю виноград. Но из вежливости пришлось попробовать.

А Вардий продолжал:

VII. – Скоро Феникс перестал таиться и стал мне рассказывать… Было еще три встречи. И все – в сопровождении Юла Антония. Вернее, своего «названого брата» Юлия либо оставляла в атриуме беседовать со своими товарками, либо просила присутствовать на уроках Постума и Друза (те уже занимались с грамматиком)…Однажды она велела ему наказать раба, который накануне совершил какой-то проступок, и Юл чуть ли не собственноручно сек его плеткой. Феникса же всегда приглашала в экседру и там оставалась с ним с глазу на глаз… Она заставила Феникса читать трагедию, его «Медею». В первый раз Юлия задумчиво и грустно разглядывала Феникса. Во второй раз принесла с собой прялку и работала, лишь изредка на Феникса взглядывая и никаких чувств на лице не выражая. В третий раз вышивала подушку и ни разу на чтеца не взглянула. Уже после первого чтения Феникс не удержался и спросил: «Ну, как тебе?» И Юлия ответила: «Как мне может быть, когда эта вещь для меня написана?» И больше ничего не сказала, только попросила в следующий раз непременно прочесть следующую сцену. Когда и она была прочитана, Юлия грустно призналась, что она ничего не понимает в поэзии и тем более в трагедиях, но уверена в том, что, возьмись Вергилий или покойный Гораций – Гораций тогда только что умер вслед за Меценатом – возьмись они писать о Медее, у них бы не получилось «так жизненно, что в некоторых местах – прямо холодок по спине» (ее, Юлины, слова).

В третий раз, говорю, она не отрывала взгляда от подушки, которую вышивала, но когда Феникс кончил читать, отшвырнула от себя рукоделие, поднялась с кресла и, встав напротив своего гостя, долго глядела на него чуть ли не с ненавистью, при этом губы ее ласково улыбались. «Ненавижу поэтов, – сказала Юлия. – Всю свою чуткость, все свои лучшие чувства вы отдаете выдуманным вами героям. А нам что остается? Кроме вашей самовлюбленной поэзии».

Вместо ответа Феникс осторожно взял Юлину руку и стал ее целовать, медленно, палец за пальцем.

На первом поцелуе Юлия хихикнула. На втором тихо рассмеялась. После третьего погладила Феникса по голове, но руку отобрала.

В этот момент со двора стали доноситься крики раба, которого секли под руководством Юла Антония. И Феникс потом мне признался: «У меня было такое ощущение, что это меня за что-то секут…»

VIII. – Феникс мне об этом рассказывал у себя на вилле, – продолжал Вардий. – Мы расположились в беседке и ожидали, пока слуги приготовят нам трапезу, как вдруг на центральной аллее показалась одинокая женская фигура, которая брела от входа в усадьбу по направлению к дому. Увидев ее, Феникс тут же обмер и, как мне показалось, перестал дышать.

«Что с тобой?» – спросил я. Феникс не отвечал.

«Кто это?» – спросил я, теперь вглядываясь в приближавшуюся фигуру.

И снова в ответ молчание.

Женщина была одета как вольноотпущенница. Волосы ее были скрыты под серой накидкой. Широкие бедра слегка тяжелили походку.

Лишь когда она поравнялась с нашей беседкой, я узнал ее. Это была Юлия, дочь Августа.

Феникс вскочил, а Юлия, не глядя на Феникса, подняла на меня свои зеленые глаза… Позволь мне не описывать ее взгляда. Она, ни слова не произнеся, так на меня глянула, что я тут же поднялся и, объявив Фениксу, что, пожалуй, пойду поброжу по окрестностям, покинул беседку и направился к выходу из усадьбы. Никто меня, разумеется, не удерживал.

У ворот я увидел закрытый двухколесный экипаж, запряженный мулом. На козлах сидел кучер-эфиоп, а внутри экипажа – какая-то женщина, которую я не сумел разглядеть, но, думаю, то была Феба.

В отдалении, на повороте дороги, под дубом я разглядел еще один экипаж, запряженный двумя лошадьми. Но стоило мне направиться в его сторону, экипаж этот выехал на дорогу и покатил в сторону города. Как будто я его вспугнул…

А вот что происходило внутри усадьбы:

Юлия вошла в дом и стала по нему разгуливать: в каждое помещение заходила, внимательно разглядывала обстановку, трогала мебель, открывала и закрывала сундуки, присаживалась на стулья и некоторые из них передвигала с места на место; одним словом, вела себя так, будто явилась осматривать имение, которое собиралась купить, и при этом одна была в доме, не обращая ни малейшего внимания ни на следовавшего за ней Феникса, ни на слуг, которые, конечно же, высыпали из кухни и других помещений, чтобы поглазеть на странно переодетую посетительницу, которую они, разумеется, тут же узнали.

Разговор начался в кабинете. Юлия, усевшись за стол и вороша лежавшие на нем рукописи, задумчиво произнесла: «Какие у тебя невоспитанные слуги. Им что, не объяснили, что когда к хозяину приходит женщина…» – Юлия не договорила. Но слуги – молоденькая рабыня и старый слуга-вольноотпущенник, проявлявшие особое любопытство, – слуги мгновенно исчезли, и больше никто их не видел, хотя не исключаю, что они могли быть поблизости и тайно подслушивать.

Юлия вновь принялась перебирать лежавшие на столе таблички.

И лишь тут Феникс впервые открыл рот и сказал: «Если ты ищешь трагедию, то ее здесь нет… Она у меня хранится в особом месте».

Юлия нервным движением отодвинула от себя таблички, так что две из них не удержались на столе и упали на пол, хлопнула в ладоши и весело воскликнула: «Ну прямо-таки Цирцея! Виллу тебе подобрала замечательную! Точно тебе по вкусу!»

А потом повернулась лицом к Фениксу и тем же веселым тоном: «Тебе – виллу, чтобы ты мог спокойно работать! А меня – замуж, за своего любимого сыночка! Мне тоже честь! Не тебе одному!»

Феникс молчал, не зная, что отвечать.

А Юлия сорвала с головы покрывало и продолжала весело восклицать: «Я тоже старалась ей угодить! Как и ты. Друзей разогнала. Дома сидела. Туники и тоги шила. И с этим бирюком, из которого слова не выдавишь… Как теперь из тебя… Я этого медведя, который свои мысли и чувства даже от себя самого скрывает, я его так ласково и терпеливо обхаживала, что – представляешь?! – в конце концов от него забеременела. Вот какая я умница!.. Ну что ты на меня уставился, как будто три года не видел?!»

«Я… Неужели три года прошло?.. С тех пор как мы… как мы заключили с тобой договор…» – зашептал Феникс.

«Какой договор?! – воскликнула Юлия, вроде бы по-прежнему весело, но вдруг с уродливой гримасой на лице. – Умер ребеночек! Ты представляешь, какая досада для Ливии?! Какая трагедия для Тиберия! Он так бедный страдал, что уехал воевать в Иллирию… или в Далмацию… или в Паннонию… я всегда путала эти названия… Видно, не суждено. От этих ублюдков если что и родится, то долго не проживет. Боги не позволяют…»

Феникс вздрогнул и отпрянул назад. А Юлия вскочила со стула, выдернула из прически булавки, рассыпала рыжие волосы по плечам и, бросив булавки на пол, встряхивая головой, шагнула к Фениксу, почти вплотную к нему приблизилась и зашептала, уже без гримасы, чуть ли не восторженно: «Вы не пугайтесь, бедные! Я от Агриппы этих детишек столько наплодила, что иногда путаюсь в них ногами. Гай, Луций, Постум – из любого можно сделать наследника! Да, Ливии досада, потому что ей они не родные. Ну, так кто мешает моему отцу усыновить Тиберия? Представляешь, как здорово будет?! Я, как какая-нибудь Клеопатра, стану женой собственного брата! А он себе в любовницы возьмет Випсанию Агриппину!»

Юлия оттолкнула Феникса в сторону и из кабинета решительно направилась в спальню.

И там, в спальне, сев на постель, то оглаживая покрывало, то тыкая в него кулаком, будто проверяя мягкость ложа, зло и обиженно заговорила: «Представляешь, он ведь сохнет по своей Випсании, по своей прежней жене. Дочь бывшего ростовщика ему намного милее, чем какая-то Юлия, дочь какого-то Августа! Славная была парочка – медведь и медведица. Зачем разлучили несчастных зверей?»

Юлия сбросила с себя серую палу и, оставшись в одной тунике, откинулась на ложе.

«У Агриппы на меня тоже не хватало времени, – говорила Юлия. – Но он его как-то выкраивал. И иногда трахал меня. (Юлия именно это грубое солдатское слово употребила.) Да, по-животному. Ну и что?! Меня ведь уже давно в животное превратили… А этот медведь-чистоплюй смотрит на меня, как ты сейчас на меня смотришь!.. Но ты хоть смотришь. А его я теперь вовсе не вижу! Сначала он переживал гибель своего ребеночка, Ливиного долгожданного внучонка! Потом бросился бить германцев, мстя за погибшего братца!.. Ты понимаешь, о чем я?»

Феникс опустился на колени, как и в прошлый раз, взял Юлину руку и принялся целовать; вернее, лишь дотрагивался губами – сначала до тыльной стороны ладони, затем до каждого пальца. Лица Юлии он не видел. И только слышал ее голос.

«Какие опять нежности… Тебе меня жалко?» – удивленно спросил голос.

Феникс покачал головой, но потом, словно испугавшись, несколько раз кивнул утвердительно и продолжал целовать Юлины пальцы.

«А ты не жалей, – зло сказал голос. – Меня никто не жалеет. Чем ты их лучше?»

«Я ждал, когда ты позовешь, – прошептал Феникс и, оставив Юлину руку, уткнулся лицом в покрывало. – Я думал, что, если я тебе вдруг понадоблюсь…»

«А как мне тебя позвать? – насмешливо спросил голос. – Сначала ты писал свою «Медею». Потом получил виллу от Ливии и стал ее отрабатывать: со всеми сошелся, в любой дом заглядывал. Но не ко мне. Понадобился какой-то Юл Антоний, чтобы ты наконец вспомнил и заскочил».

«Зачем?! – воскликнул Феникс, вскакивая с колен. – Зачем ты все это мне говоришь?! При чем тут Ливия и ее вилла?!. Все эти три года я каждый день о тебе думал, все время любил!.. Но ты ведь сама сказала: я должен терпеть. А если вдруг что-то случится…»

Юлия приподнялась на постели.

«Так вот, говорю: случилось, – угрожающе произнесла Юлия. – Слышишь? Случилось!»

«Я не понимаю, чего ты от меня хочешь?! – в отчаянии воскликнул Феникс. – Ты скажи! Мы ведь договорились: если попросишь, я все для тебя сделаю!»

Тут Юлия весело рассмеялась. Она встала с постели, обняла Феникса, прижалась к нему всем телом, поцеловала его – нет, не в губы, а в лоб и потом в оба глаза. И сказала одновременно ласково и насмешливо, как только она умела говорить: «Как ты хорошо сказал: мы ведь договорились… Я? Я ничего от тебя не хочу. Я пришла к тебе, чтобы проверить, не забыл ли о нашем с тобой договоре… Увидела: помнишь…»

Не подняв с ковра сброшенную верхнюю одежду, Юлия в одной серой тунике покинула спальню, прошла через атрий, с распущенными волосами вышла из дома и быстрым шагом направилась по аллее к выходу из усадьбы. Феникс сопровождал ее.

Перед воротами Юлия остановилась и, обернувшись к Фениксу, сказала просто и обыденно, на этот раз никаких противоречивых чувств на лице не изображая: «Ты самый дорогой для меня человек. Сегодня, может быть, еще дороже мне стал…»

– Я в это время как раз подходил к усадьбе, – грустно признался мне Эдий Вардий и озабоченно продолжал: —Я попросил Феникса пересказать все, не опуская ни единой детали. Меня интересовали не только слова Юлии, но и каким тоном они произносились, какое выражение было у нее на лице, как, и опять-таки каким тоном, отвечал ей Феникс, и если молчал, то как молчал. Словно заправский судья я допрашивал своего друга. И он мне довольно охотно рассказывал. Однако в его изложении весь разговор проходил в кабинете и Юлия была все время в верхней одежде, волосы не распускала. И самые главные слова, которые были произнесены в спальне, Феникс от меня поначалу пытался утаить.

Но я слишком давно и слишком хорошо знал своего друга, чтобы не догадаться, что в некоторых деталях он скрытничает. И я тогда поднажал и вытащил из него Юлины слова: «А ты не жалей. Меня никто не жалеет». И даже его собственный отчаянный крик: «Чего ты от меня хочешь?!» – я из него выудил.

Когда под моим нажимом Феникс обо всем мне поведал, он вдруг разъярился и закричал: «Я не мог! Даже если б она напрямую от меня потребовала! Я не мог это сделать на вилле, которую мне подарила Ливия! С ее невесткой! С законной супругой ее сына Тиберия, который так дружески со мной обходился!.. Это ведь низко! Подло!»

«Ты это ей тоже сказал?» – тихо спросил я.

«Конечно же нет! Это я тебе говорю! Будь ты проклят со своими вопросами!» – кричал Феникс.

Я поспешил его успокоить: «Ты правильно поступил, – сказал я. – У тебя не было другого выхода. Тем более на глазах у слуг, некоторые из которых, я подозреваю, за тобой шпионят… И, судя по настроению Юлии, она лишь искушала тебя, проверяла… Ведь сказала же она на прощание, что ты теперь ей стал дороже, чем раньше…»

«Ты тоже так думаешь? – перестав кричать, благодарно стал спрашивать меня Феникс. – Ты это почувствовал? Ты умница, все понимаешь намного лучше и раньше, чем я».

Друга я успокоил. Но сам спокойствия не ощутил. Чем дальше я размышлял и оценивал ситуацию, тем больше у меня возникало подозрений, рождалось какое-то нехорошее предчувствие…

Предчувствие меня не обмануло.

IX. Вот что дальше поведал мне Вардий:

– Феникс рвался поскорее встретиться с Юлией. Но для этого ему был нужен Юл Антоний. А Юл вдруг заболел. Затем дней на десять куда-то исчез из Рима. Потом вернулся, но к Фениксу не наведывался, а когда тот приходил к его дому, привратник ему объявлял, что господин только что вышел и куда – неизвестно.

И вдруг какой-то человек, по виду вольноотпущенник, приходит к Фениксову городскому дому и сообщает привратнику, что Феникса срочно зовет к себе Юл Антоний, и тут же исчезает, хотя вышколенный привратник просит обождать, пока не доложат господину.

Феникс, получив этот вызов, естественно, тотчас устремляется к дому Юла Антония.

Прибегает на место. Дверь, что называется, нараспашку. В прихожей нет никого. В атрии тоже безлюдно. Журчит фонтан, и лишь из кухни время от времени доносятся какие-то хрипы и вскрики. Хрипы, похоже, мужские, а вскрики – вроде бы детские. Такое впечатление, что там кого-то секут.

Феникс идет на кухню. Заглядывает через порог. И видит:

На столе, на котором обычно разделывают мясо и режут овощи, лежит на животе его Госпожа, Юлия. Совсем обнаженная, голым телом на шершавой столешнице. А позади нее в задранной тунике и чуть ли не в походном плаще расположился Юл Антоний. И это он хрипит, а Юлия, когда он начинает хрипеть, мучается лицом, вздрагивает бедрами, дергается грудью и вскрикивает, или пищит, или ноет, точно ребенок…

Все это Эдий Вардий произносил тихо и доверительно, а последние слова – вкрадчивым, каким-то чуть ли не сладеньким шепотком. Но вдруг лицо его исказилось, будто от ужаса, глаза выпучились, что называется, полезли из орбит, и он свои пухлые ручки прижал к лицу, словно испугался, что глаза у него и вправду выскочат.

– Ужас! Ужас! – дважды воскликнул Вардий. Затем, не отнимая рук от лица, попятился и упал на скамейку, будто споткнулся об нее. И словно от этого удара и падения руки его отбросило от лица, они упали на колени, и Гней Эдий еще дважды воскликнул: – Ужасно! Ужасно!

И, глядя на меня выпученным, остановившимся взглядом, заговорил, чередуя короткие, иногда не связанные между собой фразы клочками стихов:

X.

Потом, через десяток лет, он это напишет… А тогда, сразу после… после этого!., он пришел ко мне и ни слова не сказал. Но выглядел совершенно безумным. Озирался по сторонам и как-то странно взглядывал именно на потолок. А когда я попытался расспросить его о том, что случилось, вдруг крикнул: «Помолчи! И погаси светильники! Дай молча посидеть с тобой!»… Так мы долго сидели друг против друга в полутьме. Но лицо его словно подсвечено было каким-то фиолетовым светом. И на этом лице… Потом он это тоже опишет и вставит:

А потом встал и ушел. И я понял, что за ним ни в коем случае нельзя идти…

– Казалось бы, сколько всего претерпел! – после небольшой паузы продолжил восклицать Вардий. – Уже давно уговорил себя и взрастил свою благожелательную любовь! Но тут не выдержал и совсем спятил. Днем метался вокруг усадьбы, как…У него не нашел. А у Тибулла есть точные строки:

Да, так и метался, не разбирая дороги. Я сам наблюдал издали.

Я не знал, что с ним произошло, не мог понять, что с ним творится и как мне ему помочь… Я выждал несколько дней и ворвался к нему в дом. Но он встретил меня уже не безумным, а каким-то… Не знаю, как описать… Однажды я видел, как трех рабов вели на распятие. Один из них меня поразил своим видом. Он всматривался во встречных людей и как-то странно им улыбался… Вот так и он, когда я вошел, ухмыльнулся мне похожей глуповатой, какой-то будто оскаленной улыбкой и тут же рассказал, как несколько дней назад зашел к Юлу Антонию и увидел… Ну, в общем, описал всю сцену.

Я растерялся. Я многого ожидал от Юлии и тем более от Юла Антония. Но не такого же свинства по отношению к моему несчастному другу!

«Неужели ты теперь не понимаешь?!» – гневно начал я. Но тут же осекся, увидев, что лицо у Феникса скорчилось от боли… Будто его тоже уже разложили и стали вколачивать первый гвоздь, в руку…

«Понимаю, – тихо сказал он. – Все понимаю…Но я горю, Тутик. Падаю и горю. Не в моих силах остановить этот огонь».

Гней Эдий вскочил со скамьи, расставил ноги и, выставив вперед левую руку ладонью вперед, а правой ожесточенно жестикулируя, то поднимая ее, то опуская, то щелкая пальцами, то сжимая в кулак, то указывая на меня перстом, принялся восклицать и декламировать:

– Огонь!.. Он у некоторых поэтов описан. Вот, например, у Вергилия:

(на «сокрытой ране» Вардий щелкнул пальцами)… У Тибулла тоже есть нечто похожее… Но Феникс, падая и сгорая, видимо, хорошо изучил и запомнил эти огненные страдания и потом внес в их описание новые краски. Во-первых, он установил, что мучительный огонь является со стороны:

(тут Вардий сжал руку в кулак)… Во-вторых, он подчеркнул, что этот огонь разжигает внутри нас безумие:

И главное открытие! Он обнаружил, что этот мучительный, безумный огонь мы сами в себе раздуваем:

(тут Вардий указал на меня пальцем).

Гней Эдий оглянулся на скамью, будто собирался вновь на нее опуститься, но вместо этого метнулся ко мне, схватил меня за обе руки, за запястья, и, заглядывая мне в глаза, зашептал:

– Представляешь?! Через день я увидел его на лошади рядом с Юлом Антонием. Они возвращались с конной прогулки. Не веря своим глазам, я спрятался за деревом. Юл поехал дальше, а Феникс спешился возле своей виллы. Я кинулся к нему: «Как ты можешь?!» А он мне в ответ, ранено улыбнувшись: «Не могу, Тутик. Не могу ее не видеть. Потому что, когда я ее не вижу, меня начинает так жечь, что я на стену лезу. А видеть я ее могу только с Юлом».

«А ревность тебя не жжет?»

И он: «Вот-вот. Чтобы не задохнуться от ревности, мне нужно как можно чаще их видеть. Ведь когда они вместе со мной… Ну, ты понимаешь… По-прежнему как брат с сестрой. Ни разу, ни взглядом, ни жестом… Мне теперь начинает казаться, что все мне привиделось, будто в кошмаре. Что Юла я застал с какой-то другой женщиной, на нее очень похожей, с грязной развратной девкой».

…Наверное, тот раб, которого вели на распятие и который всем улыбался, тоже убеждал себя в том, что все происходящее с ним – лишь видение и кошмар.

Я больше не задавал Фениксу вопросов и при встрече с ним избегал упоминать о Юле и о Юлии.

Прошел почти месяц. И помню, когда мы возвращались с поминального пира, посвященного памяти умершего в том году Горация, и я, дабы почтить тень усопшего, стал восхвалять его изысканную поэзию – на тризне я молчал, там другие Горация славили, – Феникс вдруг резко остановился и гневно воскликнул: «Изысканная – может быть. Но поверхностная! Потому что, прикрывшись «умеренной» и «благожелательной» любовью, он в глубину любви побоялся проникнуть! В эту пропасть решился заглянуть только Катулл. Он потому и умер так рано. И перед смертью написал:

Это лучшие в мире стихи!»

Я растерялся. Я уважал Катулла. Но его стихи никогда не казались мне верхом поэтического совершенства.

А Феникс схватил меня за руки – вот так, как я тебя теперь держу – и прямо-таки простонал мне в лицо: «Да – ревность, в которой задыхаешься, как в дыму от пожара… Но я никогда ее так не любил! Так сильно! Да – проклято и страшно! Страшно и проклято! И каким бы чудовищем, каким бы животным она мне ни явилась, она для меня всегда будет богиней! Я ей всегда буду поклоняться! Чудовищу – еще сильнее, чем чистой, сияющей, лучезарной!»…

На него было страшно смотреть, когда он мне шептал-кричал эти слова. Я видел, что ему очень больно.

Вардий отпустил мои руки, отодвинулся от меня и велел:

– Ну ладно, иди. В следующий раз доскажу…

Обернулся и быстро пошел в сторону виллы. Он, который часто так притворно актерствовал во время своих рассказов, теперь, похоже, устыдился тех искренних слез, которые навернулись ему на глаза. А они, я видел, навернулись, непрошеные.