Я – Распутин. Нечестная война

Иллюстрация на обложке Владимира Гуркова.

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону.

© Алексей Вязовский, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Глава 1

16 декабря 1913 года, Сызрань

12:10, пожарная каланча

Даже если все остальное, что я сделал, накроется медным тазом, за сызранский промышленный район памятник мне точно положен. Впрочем, и сам город – в известном смысле памятник мне. Перестроенный наново после пожара 1906 года, не в последнюю очередь на мои, точнее, ростеховские средства. Даже вот эта каланча, с которой я обозреваю город, округу, железную дорогу, заводы и Волгу, воздвигнута на «пожарные» деньги – завод взрывателей, помимо содержания собственной команды огнеборцев, еще и доплачивал городу. А Дума разумно решила пустить лишнюю копейку на здание пожарного обоза и оснащение его по последнему слову техники.

Слово, впрочем, тоже оказалось за мной, и теперь сюда ездят брандмейстеры со всей России, посмотреть, как устроена самая современная пожарная часть. Два этажа, наверху кабинет брандмейстера, казарма дежурной смены, из нее вниз пробит круглый люк, посреди которого стоит классический стальной столб, тщательно смазанный маслом. Чуть тревога – вжик! И пожарные расчеты по нему съезжают в депо. А там пять огненно-красных автомобилей – две цистерны с насосами, две линейки для топорников и раздвижная лестница на случай, если рабочее общежитие загорится, оно у нас самое высокое в городе, целых пять этажей! Священство, кстати, сильно обижалось, что кое-какие церкви оказались ниже.

Ну так надстройте, кто вам мешает?

Город начинается от реки, где еще до пожара встали склады Нобеля – привычные глазу цилиндрические резервуары инженера Шухова. Дальше по берегу возвышаются ректификационные колонны нефтеперегонного завода Ростеха, к нему сейчас от главного хода Московско-Казанской железной дороги ветку тянут, заодно и вокзал в самом городе построим. Тут же, впритык к сырью, заводик синтетического каучука, даже не заводик, а, скорее, лаборатория – завод мы в Самаре поставили. За дорогой на Батраки – склады, при них казарма военизированной охраны, хорошо видно, что на небольшом плацу перед ней сейчас идут занятия Стрелкового союза. Ать, два, приклад к ноге…

После складов торчат антенны фабрики телефонов и беспроволочных телеграфов, пустеет пока площадка переехавшего в Гусь-Мальцевский оптического производства, а уже за ними, на отшибе, низенькие цеха, окруженные валами, там делают взрыватели.

Господи, да чего только теперь в Сызрани не делают! Многое, но по стране еще больше – город небольшой, тут только сердце Ростеха, остальные производства мы решили растаскивать в разные места, пусть наши опорные пункты в губерниях множатся. Опять же децентрализация и пример для подражания. И вообще, хочешь, чтобы твое дело поддержали? Дай заработать и другим.

Поначалу-то мы за все хватались, желаете велосипедные шины? Ща сделаем. Автомобильные? Минуточку, вот… Трубки-прокладки? Силь ву пле. А потом сообразили, что нормального крупносерийного производства не получается, и вынесли резиновый завод в Самару, там же и второй нефтеперегонный поставили. Губернатор нас даром что в задницу не целовал – ему и городской бомонд плешь проел насчет того, что уездная Сызрань губернский город обскакала, и сверху, от Думы и Столыпина, постоянно прилетало за «недостаточное внимание к развитию на месте российской промышленности». И это мы еще легко отделались, там целая интрига была перетащить в Самару «Ростех-Мотор». Нафиг-нафиг, только наладились и пошли наши двигатели большой серией, и тут вдруг переезжать?

Корейво – молодец, и французские по лицензии Сегена доработал, и нелицензионную копию немецкого на поток поставил, да и свой двигатель запустил…

А Самаре в качестве пряника я предложил подумать насчет грузовиков. Госзаказ на шины они уже гонят вовсю, движками мы поделимся, осталось трансмиссия да кузов сколотить, справятся небось. Тем более появляется шанс утереть нос московским – староверы из белокаменной, через Борю Алексеева, пробили с «Ростех-Мотором» почти эксклюзивный контракт и отгрохали в старой столице свой автозавод. Юрий Меллер, владелец «Дукса», тогда чуть с нами не рассорился, но мы ему подкинули идейку заняться мотоциклами да самолетами, и конкуренты плавно разошлись бортами.

Кстати об авиации. Надо бы в Самаре еще и авиазавод основать, у нас тут война на носу, крылья лишними не будут. И место присмотреть для аэродрома в Сызрани, а то чего это герой неба Распутин все на поезде да на поезде. Буду летать, тем более Игорь недавно выкатил вполне приличный самолет «Сикорский-12», до Москвы с двумя промежуточными посадками легко добивает. А следующая модель должна вообще с одной посадкой долетать. Хотя… нет, наверное, рано еще – нужно промежуточные аэродромы оборудовать, люди, оснастка, то-се… Причем поездом не особо дольше, чем аэропланом, пятнадцать часов против двенадцати, зато насколько комфортнее! В небе-то только кожанка понтовая, сиди себе, тяни штурвал и ни-ни отвлечься, автопилотов еще нет. А в вагоне тебе и диван, и чай, и еда горячая, и свежие газеты на станциях, не говоря уж о телеграфе.

Кстати, пора уже в моем поезде радиотелеграф поменять, а то стоит старенький, трехлетней давности, а во-он те орлы, с фабрики телефонной, уже новую модель запустили, пятьсот километров при хорошей антенне берет. И портативную станцию, в смысле влезающую всего в один вьюк, тоже сделали. И телефоны полевые, к которым те же Алексеевы сейчас сотнями километров провод гонят. Вообще-то наш полевой телефон от обычного отличается только корпусом, вся требуха одинаковая, Миша Шулейкин большой фанат унификации оказался и даже наш «конкурент» – Общество беспроволочных телеграфов – работает на нашей комплектухе. И Нижегородская телефонная фабрика тоже.

Большое удобство будет в военное время, никакого разнобоя в деталях. Так что не знаю, как там с пушками-ружьями-пулеметами, а вот со связью в русской армии будет все гораздо лучше. Ну, если, конечно, козлы-генералы своей тупостью не угробят. Но на это надежды мало – и Палицын, и Редигер за связью следят пристально и тем, кто ею манкирует, немедленно люлей выписывают. Да и Николай наш, августейший покровитель, большой ценитель радиосвязи оказался – подарили ему три года назад радиостанцию, пощелкал он в Царском Селе тумблерами-кнопочками, так прямо как мальчишка загорелся. Теперь за ним даже на охоту вьючную радиостанцию возят. А что, удобно, не надо посыльных гонять, снял трубку, два слова сказал и вуаля, все уже мчатся исполнять всемилостивейше соизволенное повеление.

Военные нас вообще любят, еще и за взрыватели. Лена на Шулейкина нагляделась и своим навтыкала на предмет унификации, так что теперь у нас есть почти УЗРГ-м. Почти – потому как технологическая база отстает, да и с алюминием у нас еще не очень. Но вполне рабочая штука, никаких тебе «взвести ударник, передвинуть ограничительную заслонку на корпусе гранаты, другой рукой открыть место установки запала, установить запал. Далее необходимо повернуть специальное фиксирующее устройство и закрепить его при помощи крючка. Затем нужно взять гранату, придавив спусковой рычаг на рукоятке, при этом предохранительное кольцо должно находиться между безымянным и средним пальцами. Передвинуть ограничительную заслонку в исходное положение и метнуть гранату, оставив в руке кольцо, зажатое между пальцами». Это я не шучу, это так требовалось управляться с гранатой Рдутловского – той самой, что на всех плакатах и фильмах о революции обвешаны матросы. Сам Владимир Иосифович, когда наш взрыватель увидел, прямо обомлел и свои конструкции в сторону отодвинул. Сейчас, кстати, работает представителем ГАУ на нашем заводе и очень Лене помогает по технической части.

Да что там Рдутловский, когда взрыватели и запалы у нас Англия и Франция закупают! Немного, да и не продлится это долго – сейчас посчитают и либо что-то свое выкатят, либо у нас лицензию купят и будут клепать на месте, чтобы не возить за семь верст. Немцы тоже очень интересовались, и я им даже авансы на этот счет делал, мол, я только за, но продукция военная, требуется разрешение правительства. Вот они второй год это разрешение и получают – наша бюрократия чего-чего, а волынить да футболить умеет великолепно, а уж если еще и по приказу сверху, от самого Столыпина… В общем, не видать немцам этой морковки, хотя она и прямо перед носом болтается.

О, а что это в Успенском переулке происходит? Я сощурил глаза и всмотрелся – ага, дворники снег чистят. Хорошо тут на высоте, все видно, никто тебя не видит… Жаль только, до Белого моря не дотянуться, там второй наш промрайон…

Сзади деликатно, в варежку, кашлянул дозорный.

– Что, брат, пора?

– Пора, Григорий Ефимович, сами знаете, запрещено посторонних пущать, мы уж вас из особого уважения…

Да, это он прав, надо вниз топать. Не положено мне на каланче торчать, здесь человек работает, а я ему мешаю, перспективу загораживаю. Хотя знал бы он, как эта перспектива могла тазом накрыться и чего нам стоило все удержать…

Спас нас тогда граф Толстой. Когда я лежал после покушения в коме, все сыпалось и разбегались люди, а Щекин, Елена и капитан лихорадочно пытались остановить расползание, то все посчитали, что Распутин кончился. А коли так – то с ним кончились и Ростех, и «Небесная Россия», и Стрелковый союз, обретший приставку «Императорский», и даже реформы в стране, обратно царь с дядьями будет всем рулить.

И тут Лев Николаевич вдруг ушел из семьи, добрался в Москву и обосновался в московской общине «небесников». Известие это тогда прозвучало как гром среди ясного неба – если уж такой авторитет, как Толстой, верит в Гришкино дело, то рано распутинские проекты хоронить. А граф еще и несколько статей написал в поддержку, и с его подачи пошли «общественные молебны о здравии раба Божьего Григория». И на них приходили сотни и тысячи простого народа, отчего российская власть малость вздрогнула, церковь затихарилась, а писаки засунули языки в задницу. В общем, Лев Николаевич дал нам жизненно необходимую передышку, соратники мои приободрились, консолидировались и даже выперли еще некоторое количество сомнительных личностей вслед тем, кто удрал сам. Такая вот чистка рядов получилась – не было бы счастья, да несчастье помогло, почти половину тогда из партии вытурили, зато остались самые верные.

И тут внезапно в «Небесную Россию» вступает Столыпин. Разговоры про это я с ним, надо сказать, вел. И даже морковку какую-то финансовую подвесил, но Петр Аркадьевич не торопился. А как меня «не стало», а партия выжила и даже прибавила – в самом начале 1909 года объявил. И как красиво это сделал… На мостике крейсера «Варяг», который месяцем ранее прибыл в Питер. Сколько я пробивал выкуп, обхаживал японцев… А плодами воспользовался премьер. Но я не в обиде – Петр Аркадьевич стал тем паровозом, что вытащил избирательную кампанию «небесников» в 1912 году.

Левые перли как танк, по всем прогнозам, должны были забрать Думу и вместе с ней власть. Но нет. Толстой, Столыпин, даже вернувшийся на «новой волне» в партию Булгаков – вот кто принесли нам победу, я-то слаб еще был выборной кампанией заниматься. Ну и административный ресурс помог, как без него. Да, это был выигрыш всего в пять процентов, но ведь все равно выигрыш. И левые его признали! Хотя поначалу все шло к очередной всероссийской стачке, протестам… Но Ленин чертовски хорош как политик и отлично понимал, что если в Третьей Думе левые взяли пятьдесят мандатов, в Четвертой – двести, то к бабке не ходи – Пятая будет социалистической. Процентов на девяносто запросто, надо лишь немного подождать.

А там и я оклемался, стараниями братьев Боткиных – Сергея Сергеевича и Евгения Сергеевича, второго ко мне приставил лично Николай. Поначалу я только лежал да глазами хлопал, потом подключились ученики Петра Францевича Лесгафта с лечебной физкультурой. Через месяц-другой уже ходил, опираясь на палочку и на подросшего Димку. Ну а дальше легче, но палка пока так и осталась – пусть все считают, что без нее не могу. Но полтора-два года из жизни мне эти сукины дети, террористы, выбили, хорошо хоть жив остался. Не иначе потому, что у Гришки жизненной силы через край, вон, когда его убивали, то… тьфу, тьфу, тьфу, даже не думай об этом!

Нельзя сказать, что террористов не искали… Зубатов, Туркестанов, Корнилов землю рыли. Следы вели в Лондон, к великим князьям и заклятым друзьям с Олимпа Туманного Альбиона, но ты поди докажи! Англичане, конечно, отмазались – вот лапки, ничего не знаем. За убитого Самохвалова надо было посчитаться, силовики это понимали. Но Столыпин не давал добро на ответку. Он как раз вошел в новый конфликт с Никсой – тот опять начал лоббировать возвращение дядской камарильи в Россию, чего премьеру даже рядом не нужно было. И в такой обстановке насильственную смерть любого из этих козлов непременно повесили бы на власть и лично Петра Аркадьевича.

Я тяжело вздохнул. Тяжела ты, шапка Мономаха. Гнилые компромиссы, «вовремя предать – не предать, а предвидеть» и прочее, и прочее.

Сразу как очнулся и пришел в себя, наладил Толстого в благодарность в Палестину. Разумеется, вместе с отличившимися «небесниками», чтобы за дедом присмотрели – восемьдесят лет как-никак. Он там обстоятельно обошел все святыни и монастыри, даже не скандалил, когда особо умные иереи его не пускали. И действительно, чего скандалить? Ну не пустили в храм Русской православной церкви, так вот храм Константинопольского патриархата или Сербской церкви, или даже Армянской – в одного Бога веруем. За Толстым в Святой земле ходила толпа корреспондентов, несколько пацифистских интервью в европейских и американских газетах напечатали… Только что с того, как сползали к войне, так и продолжаем сползать.

Стоило мне сойти с лестницы на каланчу, как в кабинете брандмайора задребезжал телефон – по уровню телефонизации на душу населения Сызрань опережала не только Москву с Питером, но даже и Варшаву с Лодзью. Сперва наши заводы в сеть соединили, потом думу и городского голову подключили, потом пожарных, полицию, врачей, школы… Станцию специально купили американскую, автоматическую, чтобы женский пол не отвлекать от прецизионной сборки. Сейчас-то даже в десятке трактиров стоят аппараты, так что дозорный на вышке почти что анахронизм, проще и быстрее позвонить. Но не отменяют – символ, мы бдим и все такое.

– Слушаю! – рявкнул бодрый голос. – Так точно, Григорий Ефимович здесь. Сию минуту.

Из кабинета выглянул сильно усатый начальник местных властелинов огня и совсем было раскрыл рот, как я подался ему навстречу и опередил вопросом:

– Распутина не видели?

Брандмейстер выпал из реальности и только хлопал глазами. Ну в самом деле, его просили найти Распутина, так вот он Распутин, да еще спрашивает, где Распутин – есть от чего зависнуть. Отодвинув пожарного в сторону, я прошел в кабинет и взял трубку:

– Распутин у аппарата.

– Григорий Ефимович, Гришенька, – всхлипнула трубка Лениным голосом, – Лев Николаевич умер…

Ох, какое горе!

До станции я домчался минут за десять, как только обзвонил всех наших, кто в тот момент был в Сызрани, и на вокзал мы ввалились почти одновременно – раздобревший инженер Корейво, Ленка, Гурвич, набравший солидности Миша Шулейкин и приехавший вместе со мной Щукин, ради такого дела свернувший встречу с местной бизнес-элитой. Таковая, кстати, полностью встала на нашу сторону, как только увидела, что с Ростехом можно зарабатывать вдвое, а то и втрое больше прежнего. И куда только купеческая замшелость делась! Пропали смазные сапоги и поддевки, им на смену пришли лаковые туфли и сюртуки, а то и демократичные пиджаки.

Но главное не в одежде – уже двенадцать наследников местных деловаров учились кто в Императорском техническом училище в Москве, кто в Технологическом институте в Питере, кто в киевском Политехе. Так мало этого! Сами отцы семейств вознамерились постичь высоты современной науки и поначалу заставляли отпрысков рассказывать все, чему те научились в своих университетах. Ну в самом деле, коли ты торгуешь синтетическим каучуком или там радиостанциями, надо же понимать, что именно продаешь? А потом трое самых продвинутых, включая Чернухина, организовали нечто вроде «вечерней школы», куда зазывали на лекции специалистов с ростеховских заводов. Лена, умничка, под это дело раскрутила их на городское техническое училище. Нет, у нас техническое образование и колонисты получали, но как бы это сказать… на уровне квалифицированного рабочего, ПТУ, во! Техническое же училище выпускало полноценных техников, то есть специалистов рангом повыше. Ничего, бог даст, раскрутимся и вообще институт организуем. Без отрыва от производства.

– Так, голуби мои, сворачиваем все дела и в Москву, надо организовать похороны Льву Николаевичу, чтобы вся Россия запомнила.

Возражений не последовало – пока все добрались до вокзала, настроение «Какая Москва, тут у меня дел по горло!» сменилось осознанием нашего долга перед Львом Николаевичем. Дошло все из головы до сердца.

Щукин уже успел перекинуться телеграммами с белокаменной и выдал, что граф завещал похоронить себя в Ясной Поляне.

– Тогда так. Гроб из общины понесем на руках до Курского вокзала, по Садовому. Георгий Спиридонович, на тебе – московское генерал-губернаторство и все разрешения.

Щекин потеребил длинный нос и сосредоточенно кивнул.

– Там должен ждать траурный поезд. Елена Александровна, у тебя хорошие отношения с железнодорожниками, арендуй поезд – вагон для гроба, три-четыре вагона для сопровождающих, вагоны для венков.

– Украсить надо поезд. Крепом, еловыми ветвями, – подсказала Лена.

– Именно, займись. Дальше поезд идет в Тулу, остановки в Подольске и Серпухове, там прощание. Точно так же в Туле – туда свезти наших из соседних губерний, Калуги, Рязани, Орла, Воронежа, Тамбова…

– А прочие губернии?

– Кто успеет – в Москву. После прощания в Туле поезд идет… как ближайшая станция к Ясной Поляне называется?

Присутствовавший начальник Сызранского вокзала перелистнул справочник МПС:

– Козлова Засека-с, Григорий Ефимович.

– Спасибо. Так, поезд идет до Козловой Засеки, оттуда опять на руках до имения. Подготовка могилы – на тебе, Миша, ты самый быстрый.

– Я так думаю, мне надо будет и с тульским губернатором согласовать, – оторвался от своих записей Щекин.

Совещание наше прервал свист паровоза, подали мой поезд, куда мы загрузились всем штабом, с частью сызранских «небесников», колонистов и приставших к нам местных. Всю дорогу в салоне составляли схемы – кого куда вызвать, где поселить, чем накормить, как соблюсти порядок… По первым, самым скромным прикидкам, у нас выходила процессия тысяч на пятьдесят человек, а сколько будет на самом деле – пока и загадывать боялись.

Потом уже московский обер-полицмейстер сообщил, что, по его подсчетам, набралось тысяч девяносто – людская река запрудила Садовое от Крымского до Земляного вала. Церковь отмолчалась, разве что мне сообщили, что не допустят, чтобы на могиле стоял православный крест, так Лев Николаевич небось и сам бы отказался, он в Бога верил, а не в символы – поставим памятник из мрамора или гранита. Что-нибудь величественное, на века…

Проститься с Толстым приехали многие, от депутатов Думы до крестьян из самой глубинки, от рафинированных столичных интеллигентов до странников-христарадников. Даже московские фабрики прекратили работу ради того, чтобы люди могли отдать последний долг графу. А к дороге, по которой шел поезд, вышло, наверное, все население прилегающих уездов.

Вот так вот и похоронили мы совесть нации.

Глава 2

– Как власть делить будем, Гриша?

Я подошел к окну кабинета в Таврическом, глянул вниз на Шпалерную. Боже ж ты мой, сколько автомобилей на улице! Тут тебе и легковые, и грузовые, мотоциклы. Такой плотный трафик – прям из будущего, все никак не могу привыкнуть. Вот раньше-то – чинно, благородно, ландо с дамой проедет или конник при параде проскачет – событие! Собаки лают, мальчишки бегут, кричат… А теперь такое только в глубинке, куда автомобилизация еще не дошла, но обязательно дойдет.

Нет, опять глазам поверить не могу! Женщина. В шубке, вуалетке, вылезает из коляски… Подает руку для поцелуя мотоциклисту. Идет во дворец. Думская стража отдает честь. Ого, кто же это? В голове больно стрельнуло, я вздрогнул, вернулся за стол. Рановато ты, Григорий, на дамский пол начал заглядываться, вот тебе организм-то сигнал и подает.

– Что молчишь?

Столыпин чиркнул спичкой, прикурил сигарету.

– Думку думаю. Я, Петр Аркадьевич, нынче как пятое колесо для телеги. Вы тут без меня сколько справлялись? Четыре годика?

– Даже поболее, если с выздоровлением считать. Ох, Григорий, не юли! Похороны Льва Николаевича все по местам расставили. Тебе же на поклон все губернаторы бежали, даром что подштанники не теряли. Даже те, которые после покушения были назначены. А толпа как тебя слушала? Я-то видел эти глаза. Скажи ты им: идем православный крест на Святую Софию водружать, так пошли бы! А телеграмм сколько… – Столыпин кивнул на стол, заваленный корреспонденцией.

Да, с выздоровлением поздравляли многие. И соболезнований прислали на похороны Льва Николаевича море. И отечественные политики, и зарубежные, и просто люди со всего мира…

– Гриша ты тут? – в кабинет словно вихрь ворвалась Лохтина. В белой шубке, в шляпке и вуалетке… Ах вот кто у нас на мотоцикле приехал. Да еще с персональным водителем-воздыхателем. Судя по тому, как долго он лобзал ручку.

Столыпин немедленно последовал примеру мотоциклиста.

– Ой, Петр Аркадьевич, здравствуйте! – Ольга засмущалась, отобрала руку, которую щекотал знаменитыми усами премьер. – А мне подруги телефонировали из Таврического, что Гриша приехал. Первый день на работе. А у нас тут не прибрано…

Не прибрано – это еще мягко сказано. Когда я попал в свой кабинет, он выглядел как музей Холмса в серии «XX век начинается». Ну, когда приехали Шерлок с Ватсоном, а их никто не узнает, все в пыли, экспонатах…

– Ты, Оленька, иди, позвони в буфет, пусть нам с Петром Аркадьевичем кофия сварят… – я посмотрел на Столыпина, тот кивнул. – У нас тут разговор важный

Лохтина кивнула, упорхнула. Словно девочка бегает. А ведь ей сколько уже?.. Сорок шесть, сорок семь? Вот что делают с женщинами широкоплечие мотоциклисты… Вторая молодость.

Я прислушался к себе. Нет, ничего не екнуло. Все перегорело, пеплом покрылось. Да и были ли у меня тут хоть какие-то настоящие привязанности, кроме быстрых романов? Сначала с той же Лохтиной, потом с Еленой.

Третья была Танеева. Устроилась – лучше всех. Упорхнула, улетела к немецкому князю замуж. Первая в мире женщина-пилот. Как же… Небось графья да принцы в очереди стояли, пока я колодой лежал, под себя ходил. О, женщины! Коварство ваше имя. Кто это сказал? Кажется, Шекспир.

Я вздохнул. Нет, не коварство. А еще верность, преданность – выходили меня не только врачи. Парашка сутками не отходила от кровати. Сама переехала в Юсуповский дворец, взяла все домашние дела в свои руки. И вышло вполне неплохо. Хозяйство не рухнуло, дети обихожены, лежачий колодой муж тоже…

– Раньше ты, Гриша, порезвее на мыслишки был… – Столыпин вздохнул. – Оно тебе вообще надо в эту бочку с крокодилами опять нырком?

– Поди привык, Петр Аркадьевич, все сам, все своей волей?

– Привык. И получается славно. Но Ростех за тобой остался, в партии твои фотографии тоже в каждом отделении висят, Стрелковый союз премию твоего имени каждый год вручает лучшим членам. А их так уже поболее миллиона по всей России. Не лучших, простых… Короче, хотел бы сам, а не могу. Все одно считаться придется. Так лучше договориться. Что называется, на берегу.

– Ну хоть честно все выложил… – я задумался.

– Вот я и спрашиваю: как власть делить будем?

– Лучшее суть враг хорошего, – я тяжело вздохнул. – Опять в эти сани впрягаться, возьму под себя обратно Думу.

– Значит, лидер партийного большинства? – задумался премьер, постучал пальцами по подлокотнику кресла. – А мандат?

– Думу по партийным спискам избирали, у «небесников» кто по семейным или каким еще обстоятельствам откажется – я место займу.

– Нет такого закона, чтобы передавать списочным мандаты.

– Так примите!

– Легко сказать. – Столыпин нахмурился. – Работа Думы парализована. Левые саботируют все наши инициативы.

– Ну тогда довыборы в опустевшем округе назначьте. Нешто я не изберусь, да еще с вашей помощью? – я прищурился на премьера, намекая на административный ресурс и вечные 146 процентов.

Главное ведь не кто голосует, а кто считает. Эх, что-то я совсем прожженным политиканом становлюсь.