- -
- 100%
- +
Выпрямившись и отступив от входа, они одновременно обернулись к зданию космического вокзала. Гаррион не возвращался. С бешено бьющимися сердцами приятели вступили внутрь шлюзовой камеры, заглянули в главный салон – и замерли от восхищения.
Глазам их открылась поистине сказочная картина. Стены салона – помещения длиной метров десять и шириной чуть больше пяти – были обшиты серо-зеленым деревом сэйко и ковровой тканью, пол покрыт толстым пурпурным ковром. В обращенной к носу яхты передней части салона четыре широких ступени поднимались к площадке пульта управления. С кормовой стороны арочный проход вел под прозрачный купол обзорной палубы.
«Чудеса в решете! – выдохнул Флориэль. – Думаешь, у нас когда-нибудь будет такая яхта? Такая красивая?»
«Не знаю, – мрачновато ответил Гил. – Надеюсь… надеюсь, что будет. Да, когда-нибудь у меня будет такая яхта. А теперь пора возвращаться».
«Слушай! – прошептал Флориэль. – Если бы мы разбирались в астронавигации, то бы могли угнать эту яхту прямо сейчас. Стартовали бы в небо и – прощай, Амброй! И все это было бы наше!»
При всей своей заманчивости идея была совершенно абсурдна. Гил чувствовал, что им давно уже пора было убраться подобру-поздорову. К его ужасу, однако, Флориэль очертя голову бросился в салон и взбежал по ступеням к пульту управления.
Охваченный тревогой, Гил закричал: «Ничего не трогай! Не прикасайся к рычагам!»
«Еще чего! Ты меня за дурака принимаешь?»
Гил с тоской обернулся к выходу: «Пора уходить!»
«Эй, иди сюда! Ты представить себе не можешь, какая тут шикарная штука!»
«Ничего не трогай! – снова предупредил Гил. – А то не поздоровится!» Он зашел в салон на два шага: «Пошли, скорее!»
«Сейчас, я только…» – Флориэль испуганно прервался на полуслове и куда-то уставился.
Обернувшись туда же, Гил увидел девочку, стоявшую в проеме кормовой арки. На ней был роскошный костюм из розового бархата, в том числе мягкий квадратный берет с парой алых лент, спускавшихся за плечи. Темноволосая, с умным, очаровательно подвижным лицом, пышущим румянцем здоровья и энергии, в других обстоятельствах она, несомненно, была бы склонна к игривости, но в этот момент барышня с надменной яростью переводила взгляд с одного оборванца на другого. Гил смотрел на нее, как зачарованный. Неужели это та самая барышня, на которую кукольник указал в антракте между представлениями? В прекрасной незнакомке Гил снова ощутил неудержимо притягательный намек на неуловимую разницу между ней и всеми другими, кого он встречал до сих пор – некое не поддающееся определению качество, отличавшее лордов от людей.
Флориэль, постепенно справившийся с оцепенением, начал боязливо спускаться по ступеням площадки пульта управления. Девочка вышла на пару шагов вперед. За ней в салон проследовал гаррион. Флориэль снова окаменел, прижавшись спиной к перегородке. Он бормотал дрожащими губами: «Мы не сделали ничего плохого, хотели только посмотреть…»
Девочка смерила его строгим взглядом с головы до ног, после чего повернулась, чтобы изучить второго наглеца. С отвращением опустив уголки рта, она обернулась к гарриону: «Вздуй их хорошенько и вышвырни отсюда».
Гаррион схватил Флориэля, что-то бормотавшего и завывавшего от страха. Гил мог бы отступить и сбежать, но по какой-то причине, неясной для него самого, решил остаться. В любом случае, Флориэлю его присутствие ничем не помогло.
Гаррион бесстрастно нанес Флориэлю несколько ударов – тот вскрикивал и корчился, театрально преувеличивая эффективность наказания. Девочка коротко кивнула: «Достаточно. Теперь другого».
Истерически всхлипывая, Флориэль пробежал мимо Гила и спустился по рампе. Темная фигура гарриона угрожающе приближалась – Гил стоял, не шелохнувшись, изо всех сил стараясь не съежиться, не отступить. Охранник-лакей схватил его холодными жесткими руками – их прикосновение отдалось странной дрожью, пробежавшей по нервам. Гил почти не чувствовал тщательно отмеренных ударов. Внимание его сосредоточилось на барышне, критически наблюдавшей за избиением. Гил не понимал, как такое изящное, очаровательное создание могло быть настолько бесчувственным. Следовало ли заключить, что жестокость присуща всем исправителям без исключения?
Девочка заметила упорно обращенный на нее взгляд Гила и, вероятно, в какой-то мере угадала его смысл. Она нахмурилась: «А этого нахала отделай еще раз, и построже!»
Гил выдержал несколько дополнительных шлепков и затрещин, после чего кувырком скатился с рампы, направляемый мощной дланью гарриона.
Флориэль боязливо ждал в отдалении – метрах в пятидесяти. Поднявшись с земли, Гил сразу поднял лицо к порталу яхты, но там уже никого не было. Отвернувшись, он присоединился к Флориэлю. Не говоря ни слова, приятели побрели назад по бульвару.
Им удалось проникнуть в здание вокзала, не обратив на себя внимание охраны. Снова вспомнив о ненависти Амианте к Обертренду, на этот раз Гил настоял на возвращении домой пешком – предстояло пройти около шести километров.
По дороге Флориэль взорвался: «Лорды! Мерзкая порода! Видел, как эта девчонка забавлялась? Обращаются с нами, как с грязью! Как будто от нас воняет! При том, что моя мать – троюродная сестра мэра! Я им еще покажу в один прекрасный день! И это не пустые слова – сегодня моему терпению пришел конец!»
Гил горестно вздохнул: «Она могла бы обойтись с нами и получше, спору нет. Но могло быть и хуже. Гораздо хуже».
Флориэль – взъерошенный, с лицом, искаженным от раздражения – взглянул на спутника с недоумением: «А? Ты про что? Она ж приказала нас побить! А сама глазела и ухмылялась!»
«Она могла бы узнать наши имена. Знаешь, что бы с нами сделали, если бы она донесла агентам Собеса?»
Флориэль поник головой. Приятели побрели в Брюбен. Опускаясь в зареве цвета золотистого пива, заходящее солнце ласкало их лица янтарным огнем.
Глава 5
В Амброе настала осень, за ней пришла зима: время пронизывающих холодом дождей и туманов, когда развалины покрываются черным и сиреневым лишайником, придающим дряхлому городу некое подобие унылого величия, в сухое время года недостающее. Амианте закончил работу над великолепной панелью, не только причисленной к разряду «Акме», но и послужившей поводом для объявления ему гильдией особой благодарности за выдающееся достижение, по поводу чего мастер тихо радовался.
Кроме того, ему нанес визит представляющий гильдию храмовый акробат – молодой человек с напряженным костлявым лицом, в багряно-красном жилете, черном цилиндре и каштановых бриджах, плотно облегавших массивные ноги, сплошь покрытые буграми мышц, преувеличенно развившихся за долгие годы исполнения ритуалов. Акробат пришел укорять Амианте за то, что тот позволяет Гилу вести беззаботную жизнь: «Почему ваш сын не участвует в духовном самопожертвовании? Почему не изучает даже азбучные выкрутасы? Ему неведомы ни обряды, ни зубрежи, ни славословия! Разве пристало недорослю не прыгать вместе со всеми? Каждый обязан выполнять добровольный долг перед Финукой!»
Амианте вежливо слушал знатока храмовых таинств, продолжая, однако, работать стамеской. Когда посетитель прервался, Амианте ответил тихо и примирительно: «Он еще слишком мал, чтобы мыслить самостоятельно. Если он родился с предрасположением к благочестию, оно скоро проявится, и тогда он быстро наверстает упущенное».
Храмовый прыгун не на шутку взволновался: «Заблуждение! Обучение лучше всего начинать в самом раннем возрасте. Посмотрите на меня! Еще в младенчестве я выполз на ковер со священным орнаментом! Первыми словами в устах моих были строки из „Апофеоза“ и „Симуляций“! Что может быть лучше? Учите ребенка, пока он не вырос! А теперь он потерялся в духовной пустоте, готовый подвергнуться влиянию любого чужеродного культа! Поспешим наполнить душу его неисповедимыми меандрами Финуки!»
«Я объясню ему вашу точку зрения, – кивнул Амианте. – Может быть, это побудит его к богослужению, кто знает?»
«Ответственность несут родители! – нараспев произнес храмовый прыгун. – Когда вы в последний раз совершали праведные прыжки? Подозреваю, что с тех пор прошли многие месяцы!»
Амианте оторвался от работы и задумался, производя в уме какие-то расчеты, после чего снова кивнул: «Да, как минимум… многие месяцы».
«Вот видите! – торжествовал прыгун. – В том-то и дело!»
«Вполне вероятно. Ну что ж, я поговорю с сыном сегодня же, через некоторое время».
Храмовый представитель гильдии приступил было к дальнейшим нравоучениям, но Амианте казался настолько поглощенным работой, что ревнитель благочестия обреченно покачал головой, осенил себя священным знамением и удалился.
Когда прыгун выходил, Амианте обернулся к двери и проводил его ничего не выражающим взглядом.
Со временем, однако, Гилу пришлось считаться с правилами системы соцобеспечения. Когда ему исполнилось десять лет, его зачислили в гильдию резчиков по дереву. Сам он предпочел бы гильдию мореходов, но туда принимали только сыновей потомственных членов корпорации.
По такому случаю Амианте нарядился в церемониальный костюм, приличествующий на собраниях гильдии: узкий в плечах коричневый фрак с развевающимися фалдами, черной тесьмой окантовки швов и резными пуговицами, галифе с двойным вертикальным пунктиром белых простежек по обеим сторонам и рыжеватую фетровую шляпу сложной конструкции, с козырьком, черными кисточками и медалями гильдии. Гил впервые надел брюки (раньше он ходил в сером детском комбинезоне), темно-бордовую куртку и щегольской берет из лощеной кожи. Отец и сын вместе пришли в собрание гильдии.
Процесс инициации, включавший дюжину обрядов, традиционные вопросы и ответы, зачитывание перечня обязанностей и принятие присяги, занял много времени. Гил уплатил взнос за первый год и получил первую медаль, причем цеховой мастер, в заключение торжественной церемонии, собственноручно закрепил ее у него на берете.
Покинув президиум гильдии, Гил и Амианте направились на восток по бывшему купеческому кварталу, Меркантиликуму, к районному управлению Собеса Восточного посада. Здесь им предстояли дальнейшие формальности. Гил прошел медицинское обследование с регистрацией индивидуальных характеристик, у него на правом плече вытатуировали номер получателя пособий. С этих пор, с точки зрения агентства, он считался несовершеннолетним иждивенцем и мог самостоятельно пользоваться консультациями Эльфреда Кобола. Гила спросили об успехах в храмовой школе; он вынужден был признать полное отсутствие таковых. Квалифицирующий инспектор и районный писарь некоторое время взирали на Гила и Амианте, недоуменно подняв брови, но в конце концов пожали плечами. Писарь занес в анкету заключение: «В настоящее время квалификации не имеет; статус родителя сомнителен».
Инспектор обратился к Гилу сдержанно и неторопливо: «Для того, чтобы принимать всестороннее участие в общественной жизни, необходимо прилежно посещать занятия в Храме, в связи с чем я зачисляю тебя в общее подразделение послушников, не имеющих особых льгот и привилегий. Четыре часа в неделю ты должен вносить добровольный духовный вклад при Храме, в том числе различные обложения и благочестивые дары. Так как ты в некоторой степени – по сути дела существенно – недоразвит, тебе следует посещать специализированный класс внушения… Ты что-то сказал?»
«Я спросил, необходимо ли вообще посещение Храма, – запинаясь, пробормотал Гил. – Мне просто хотелось бы знать…»
«Обучение в Храме не относится к числу обязательных видов общественной деятельности, – прервал его инспектор. – Тем не менее, оно настоятельно рекомендуется – в той мере, в какой любой другой духовный инструктаж представляется нелегальным. Таким образом, тебе надлежит явиться в храмовое управление по воспитанию молодежи завтра в десять часов утра».
Амианте тоже назначили персонального консультанта, и Гилу волей-неволей пришлось отправиться в центральный храм Финуки, что в районе Като. Служитель выдал ему бледно-красный плащ с поясными подвязками для упрощения прыжков, учебник с иллюстрациями и разъяснениями великого плана Финуки и схемы простейших выкрутасов, после чего отвел его в орнаментарий для групповых занятий.
Гил не блистал успехами в храмовой школе – его далеко опережали не только сверстники, но и дети гораздо младшего возраста, с легкостью исполнявшие изощренные выкрутасы, перепархивая длинными прыжками от одной эмблемы к другой, пританцовывая и кружась в пируэтах, прикасаясь вытянутыми носками к священным символам, презрительно перелетая через черные и зеленые штрафные клетки «провинностей», молниеносно пробегая по крайним рядам и бдительно не наступая на красные «дьявольские метки».
Дома Амианте, снова ощутивший внезапный прилив энергии, учил Гила читать и писать по табелю третьего ранга. Кроме того, по настоянию отца Гил посещал занятия по математике при школе гильдии.
Теперь Гил был постоянно занят. Старые добрые дни безделья и бродяжничества вспоминались, как смутный сон. На следующий день рождения Амианте вручил ему отборный щит арзака – чтобы Гил вы́резал ширму по своему рисунку.
Гил выбрал один из подготовленных эскизов – симпатичную композицию, изображавшую мальчишек, карабкающихся на фруктовые деревья – и приспособил его к естественному узору дерева.
Амианте одобрил набросок: «Подойдет – причудливо и весело. Нет ничего лучше веселой поделки. Радость быстротечна; неудовлетворенность и скука – наши вечные спутники. Люди, любующиеся панелями, имеют право ожидать, что они скрасят им существование в той мере, в какой это возможно, даже если такое облегчение – не более, чем абстракция».
Цинизм отца вызвал у Гила инстинктивный протест: «Радость – не абстракция! Почему люди довольствуются иллюзиями, если действительность полна настоящих переживаний? Не лучше ли действовать, чем предаваться мечтам?»
Амианте, разумеется, пожал плечами: «Прекрасные мечты доступны в изобилии, а осмысленные поступки редки. Предпочтения людей могут объясняться этим простым обстоятельством».
«Но поступки реальны! Любое действие важнее тысячи иллюзий!»
Амианте мрачно улыбнулся: «Что, если действия иллюзорнее, чем мечты? Кто знает? Фортинон – древняя страна. Миллиарды рождались здесь и умирали, пропадая, как бледные силуэты рыб в глубинах океана времени. Вот они поднимаются к озаренному солнцем мелководью, сверкая чешуей на несколько мгновений – и вот они уже тонут в вечных сумерках».
Гил нахмурился, подойдя вплотную к янтарным просветам двери, позволявшим видеть искаженную выпуклым стеклом картину Ондл-сквера: «Я не рыба. Ты не рыба. Мы живем не в океане. Ты – это ты, а я – это я, и мы живем в нашем доме». Он бросил инструменты на верстак и вышел на улицу, чтобы подышать свежим воздухом. Прогулявшись на север по Вейжу, он по старой привычке взобрался на холмы Данкума. Там, к своей досаде, он обнаружил двух маленьких мальчиков и девочку лет семи или восьми, сидевших в траве и бросавших камешки с обрывистого берега. Их болтовня казалась невыносимо шумной в месте, где Гил провел столько времени в размышлениях. На возмущенный взгляд незнакомого подмастерья дети ответили растерянным недоумением. Гил отправился на север по длинному гребню, полого спускавшемуся к грязевым отмелям Додрехтена. По пути он вспомнил Флориэля – они давно не виделись. Флориэля зачислили в гильдию литейщиков. Когда они встретились в последний раз, Флориэль щеголял в черной кожаной тюбетейке, едва державшейся на копне кудрей, производившей странное впечатление для подростка его возраста. Флориэль держался несколько отчужденно. Гил решил, что его приятель, несмотря на безрассудные мальчишеские проекты, образумился и решил приобрести профессию.
Вернувшись домой ближе к вечеру, Гил застал отца за необычным занятием: Амианте просматривал папку с драгоценными документами из коллекции, хранившейся в кабинете на третьем этаже.
До сих пор Гил видел содержимое этой папки лишь издали. Заинтересованный, он подошел и встал за спиной отца, бережно изучавшего старинные манускрипты – каллиграфические письмена с иллюстрациями и орнаментами. Гил заметил также несколько обрывков пергамента чрезвычайной древности, испещренных ровными строками мелких символов, на удивление единообразных и точно воспроизведенных. Озадаченный, Гил пригнулся, прищурился: «Кто писал эту мелочь? Какая твердость руки! Они что, муравьев дрессировали? Ни один из нынешних писарей так не умеет!»
«Это не письмо, это печать, – сказал Амианте. – Воспроизведение сотен и тысяч экземпляров, копирование в огромных масштабах. В наши дни печать, конечно, запрещена».
«Как это делается?»
«Насколько мне известно, существуют различные методы. Иногда резные кусочки металла покрывают краской и прижимают к бумаге, иногда поток невидимого света мгновенно покрывает бумагу почерневшими символами, иногда символы выжигаются на бумаге через матрицу. Я об этих процессах знаю только понаслышке, но на других планетах, судя по всему, они еще применяются».
Некоторое время Гил рассматривал архаические буквы и любовался яркой расцветкой виньеток. Амианте, раскрывший небольшую брошюру, тихо усмехнулся. Гил с любопытством обернулся: «Что ты читаешь?»
«Ничего особенного. Попалось старое объявление о продаже электрических моторных лодок заводом „Биддербасс“ в Люшейне. Цена: двести цехинов».
«Что такое цехины?»
«Деньги. Что-то вроде талонов Собеса. По-моему, этот завод в Люшейне уже не существует. Может быть, их лодки не пользовались спросом. А может быть, владетели Обертренда наложили эмбарго. Трудно сказать – нет никаких достоверных исторических записей, по крайней мере в Амброе, – Амианте печально вздохнул. – Каждый раз, когда нужно что-нибудь узнать, обнаруживается, что не осталось никаких сведений… И все же, судя по всему, нам не пристало роптать на судьбу. История знавала гораздо худшие времена. В Фортиноне, в отличие от Борределя, нет настоящей нужды. Богатства, конечно, тоже нет, если не считать сокровища лордов. Но нищими нас назвать трудно».
Гил продолжал изучение печатных букв: «Это трудно читать?»
«Нет, не очень. Хочешь научиться?»
Гил колебался – у него и так ни на что не оставалось времени. Для того, чтобы когда-нибудь увидеть Дамар, Морган и чудесные миры Дженга, нужно было долго и упорно зарабатывать талоны (он уже начинал понимать несбыточность мечты о приобретении яхты). Тем не менее он кивнул: «Да, я хочу читать».
Амианте, казалось, обрадовался: «У меня самого это не всегда хорошо получается, и я не понимаю многие старинные выражения – но мы как-нибудь вместе разберемся».
Отодвинув инструменты, Амианте расстелил скатерть на размеченном, только начатом щите, разложил обрывки документов, принес перо и бумагу и срисовал несколько неразборчивых древних символов.
В течение нескольких следующих дней Гил пытался освоить архаическую систему письма – не такую простую, как он предполагал первоначально. Амианте не умел переводить эти символы, пользуясь пиктограммами табеля первого ранга, пиктографической скорописью или даже силлабарием третьего ранга. Даже после того, как Гил научился распознавать символы и составлять из них слова, приходилось разгадывать смысл древних идиом и ссылок на таинственные понятия, о которых Амианте не мог сказать ничего определенного.
Однажды Эльфред Кобол, навещавший мастерскую, застал Гила за копированием древнего пергамента. Амианте тоже не работал, а размышлял и грезил над своей папкой документов. Раздраженный Эльфред, подбоченившись, остановился в дверном проеме: «Так-так! Что у нас тут делается, в мастерской резчиков по дереву, старшего и младшего иждивенцев Тарвоков? С каких пор вы занялись писарским ремеслом? Только не рассказывайте мне, что готовите новые орнаменты для резьбы, меня не проведешь». Эльфред подошел ближе, внимательно просмотрел письменные упражнения Гила: «Архаический шрифт, а? Зачем, спрашивается, резчику по дереву архаический шрифт? Даже я, агент Собеса, не умею его читать».
Отвечая, Амианте проявил больше волнения, чем обычно: «Не следует забывать о том, что мы не можем резать по дереву непрерывно, днем и ночью».
«Разумеется, – отозвался Эльфред. – Судя по количеству работы, проделанной с тех пор, как я нанес вам предыдущий визит, вы почти не затрудняли себя резьбой ни днем, ни ночью. Еще несколько недель такого тунеядства, и вам обоим придется жить на минимальное пособие».
Амианте взглянул на почти законченную ширму, прикидывая, когда он сможет ее сдать: «Всему свое время».
Обходя старый массивный стол, Эльфред Кобол заглянул в лежавшую перед Амианте раскрытую папку. Амианте протянул было руку, чтобы захлопнуть ее, но в последний момент сдержался. Такой поступок только возбудил бы лишние подозрения в человеке, чья профессия заключалась в том, чтобы совать нос в чужие дела.
Эльфред не прикоснулся к папке, но нагнулся над ней, заложив руки за спину: «Любопытные старинные бумаги». Указав пальцем на пожелтевший листок, он спросил: «Печатный материал, насколько я понимаю. Сколько ему лет, как вы думаете?»
«Трудно сказать с уверенностью, – ответил Амианте. – В тексте упоминается Кларенс Тованеско, так что ему не может быть больше тысячи трехсот лет».
Эльфред Кобол кивнул: «По-видимому, местная печать. Когда вступили в силу постановления, запрещающие дублирование?»
«Примерно через пятьдесят лет после того, как вышла эта газета, – движением головы Амианте указал на лежавший перед ним обрывок. – Таково мое предположение, конечно, наверняка ничего не известно».
«В последнее время не часто приходится видеть печатный текст, – размышлял вслух Эльфред Кобол. – Теперь даже контрабанду со звездолетов практически не выносят, хотя во времена моего деда этим занимался каждый турист. Возникает впечатление, что народ стал законопослушным, что, конечно, упрощает жизнь агентам Собеса. Нелегалы, однако, распоясались – вандалы, воры, хаотисты, всякая нечисть!»
«Никчемная группа населения, в общем и в целом», – согласился Амианте.
«В общем и в целом? – Эльфред яростно фыркнул. – Целиком и полностью! Они ничего не производят, они – опухоль на общественном организме! Преступники, сосущие нашу кровь, мелочные торгаши, постоянно нарушающие заведенный порядок учета и регистрации!»
Амианте больше нечего было сказать. Эльфред Кобол повернулся к Гилу: «А в твои годы стыдно тратить время на бесполезную эрудицию – прислушайся к моим словам! Ты не писарь, никто тебе за это не заплатит. Кроме того, мне доложили, что ты пропускаешь занятия в Храме и научился исполнять только простейший выкрутас с полуповоротом и реверансом. Подтянись-ка, молодой иждивенец Тарвок, нужно чаще тренироваться! И побольше времени проводить со стамеской в руках!»
«Так точно! – послушно отозвался Гил. – Будем стараться».
Эльфред Кобол дружески хлопнул его по спине и вышел из мастерской. Амианте вернулся к изучению своей папки. Но у него испортилось настроение: он перелистывал документы, не вчитываясь, торопливыми раздраженными движениями.
Уже через несколько минут Амианте с досадой выругался. Обернувшись, Гил увидел, что отец в раздражении нечаянно порвал одну из бумаг – продолговатую, хрупкую от времени вырезку из газеты с забавными карикатурами на трех давно забытых политических деятелей.
После этой вспышки Амианте долго сидел в каменной неподвижности, составляя в уме какие-то планы. Посвящать в них сына он, видимо, не собирался. Через некоторое время Амианте встал, не говоря ни слова, набросил на плечи коричневую с синей подкладкой накидку, предназначенную для праздничных дней, и куда-то ушел. Подойдя к двери, Гил успел заметить, что отец пересек площадь по диагонали и углубился в переулок, ведущий к району Нобиле и пользующимся дурной славой портовым кварталам.
Гил, тоже ощущавший смутное беспокойство, больше не мог сосредоточиться на переписывании букв. Неохотно попытавшись повторить несколько замысловатых па очередного храмового выкрутаса, он вернулся к работе над ширмой и провел за этим занятием остаток дня.
Амианте вернулся, когда солнце уже скрылось за крышами зданий, окружавших Ондл-сквер. Он принес несколько пакетов. Разложив их на полке в шкафу без пояснений, Амианте послал Гила купить паштет из морской капусты и лук-порей – чтобы приготовить салат на ужин. Гил отправился за продуктами не торопясь, без энтузиазма: на плите оставалось не меньше половины кастрюли остывшей каши, и Амианте, обычно скупившийся, когда речь шла о расходах на пропитание, не стал бы тратиться на овощи, если бы на то не было особой посторонней причины. Что у него не уме? Гил остерегался спрашивать. В лучшем случае Амианте ответил бы расплывчатой, ничего не значащей фразой. В худшем – притворился бы, что не слышал вопрос.
«Странно! – думал Гил. – Намечаются перемены». Полный тревожных предчувствий, Гил зашел в лавку зеленщика и к торговцу морскими консервами. За ужином Амианте вел себя так, что любой другой не заметил бы ничего из ряда вон выходящего. Гил, однако, понимал, что наступил кризис. Амианте, от природы неразговорчивый, заставлял себя отрываться от мрачного созерцания миски и пытался завязать непринужденную беседу. Он расспросил Гила о занятиях в храмовой школе, хотя раньше никогда не проявлял к этой стороне жизни никакого интереса. Гил промямлил, что с ритуальными прыжками он более или менее справляется, хотя зубрежка катехизиса дается ему с трудом. Амианте кивнул, но Гил не мог не видеть, что мысли отца блуждали в облаках. Немного погодя Амианте спросил, не встречается ли Гил в храмовой школе с Флориэлем – будучи сверстниками, они должны были тренироваться примерно в одно и то же время.