Ворожители

– Куда? – спросил Георгий. Вышло неожиданно трудно и сипло.

– Смотри-смотри… – исчерпывающе объяснил Серапион, снова берясь за уголь и бумагу. – Так поведу, сюда уведу… Дорога длинь, оторви да кинь, сама велика, шла издалека… Голову отпустило?

– Кажется…

– Сейчас гляди на свечку… – Старец споро скатал написанное и нарисованное в хитрую трубку, ловко поджёг её от фитиля и поднёс к совершенно неожиданному предмету – стеклянному кубку на короткой ножке. Свёрток в руках Серапиона занялся с такой силой, словно его вымачивали в нефти: не прошло и секунды, как весь скрученный лист распался в невесомые лоскуты, плавно усеявшие жидкость в чаше.

– Сдай, повернись, на дно окунись, – проговорил старик, запуская в бокал пятерню и растирая пальцами пепельные хлопья. – Что было врозь, меж бровей БРОСЬ!

Георгий отпрянул от внезапно ахнувшей в лицо студёной пригоршни, и вместе с нею по глазам ударил нестерпимый свет. Когда зрачки привыкли, муть сгустилась, оборотясь в старую облупленную миску, глиняные плитки с узорами и древнюю бабулю, примостившуюся как раз напротив, у другого торца грубой столешницы. Свет лил из окна сбоку; жаркий безоблачный июль будто дал тягу из полуденных широт и остановился передохнуть на ладожских топях.

– Как браться – говори слова обережные, да потом, будешь перекладывать – про себя повторяй, – напутствовала бабуля, беззубо пришепётывая и поводя пальцем по воздуху. – Запомнил слова-то?

– Запомнил, Агафья Даниловна, отлично запомнил, – уверял Георгий. Тарабарщину, нашёптанную вчера старушкой, пришлось зубрить со слуха, записывать Агафья запретила.

– Вот правильно, хорошо… Повторяй… А потом покланяйся да скажи: дедушки, дедушки, вам поклон – заклятье вон!

– Непременно, – с покорностью соглашался Георгий. – Так и скажу.

– Так и скажи… А ну давай-ка повтори, чего говорить…

Свет вдругорядь полоснул по зрачкам, и Георгий снова очутился на массивном табурете, подле стола со свечами и с прозрачным кубком.

– Ну, вернулись слова? – то ли спросил, то ли констатировал Серапион.

– Вернулись, – Георгий помотал головой, поморгал – мир был прежним. И в нём пёс знает откуда в деталях проступил напрочь забытый случай из экспедиции. Он описывал тогда очень редкие таблички прекрасной сохранности, а старуха-хозяйка запрещала их касаться без особых приговоров. Странно вот что: таблички помнились, старуха помнилась, а присловья до этой минуты не всплывали ни разу, как и то, что они были вообще.

– А ты не удивляйся, – в ответ его мыслям отозвался Серапион. – Ты же дедов благодарил?

– Благодарил, – согласился Георгий. – И что, два слова могут вот этак отшибить память?

– Несомненно, – успокоил Анастасий, поднимаясь со скамьи. – Могут отшибить, могут защиту поставить. Важно, кто и как слова передал. Тут передача была сильная.

– Но зачем мне их вспоминать?

– А чтоб не сдохнуть к заре, как твой скаред, – ясно и ёмко объяснил Ферапонт, неспешно собирая и расставляя по полкам предметы со стола.

– Видите ли, Георгий Игоревич, вы ведь и другие тайные вещицы хватали почём зря, – снова вклинился Анастасий. – А заклятие забыли, да и случалось это позже, у совсем иных хозяев… Защита хоть на вас и имелась, но брешь в ней села изрядная. Коллеги же, мусолившие погибшую плакетку, и вовсе не подозревали про беду. Как вы определяли таблички бабы Агафьи?

– Охранниками. А что?

– Охрана – могота, – коротко бросил Ферапонт.

– Вот именно, – поддержал Анастасий, – то есть направленная, текучая через предметы и времена мощь. Она нейтральна, но здесь обращена против чужих. А не знающий, как себя с ней вести, – чужой. Вас покорёжило ещё тогда, да обошлось. Теперь же сложилось иначе: майолика вашего друга – предмет феноменально намоленный. И когда его растеребили, наружу плеснуло нечто категорически зловещее…

– Зловещее для кого?

– Да хоть бы и для вас. Сила разнесла всё, что попалось вблизи, но ей нужно вместилище. Плакетка разбита… Впрочем, лучше разобраться на месте: времени у нас мало. Надеюсь, вы не против?

– Разумеется, только…

– Вот и отлично, потому что без вас исправить никак нельзя, – махом разбил Анастасий таившиеся у Георгия надежды и сгреб со скамьи некое подобие плаща. – Возьмите с гвоздя что-нибудь, накиньте: нам на холод сейчас, а до одежды вашей руки не дошли. Теперь смотрите внимательно сюда и делайте, как скажу. Видите? Отчётливо? Тогда прошу вперёд…

Вперёд и вбок неслась крутящаяся пенная струя. Такого ливня в проулках Петроградки Георгий припомнить не мог, хотя чего-чего, а дождей тут хватало извечно. Этот выдался не просто непроглядным, а каким-то невсамделишным, с бесконечными сполохами, с дробящимся о стены грохотом из-под туч. Бешеные потоки лились отовсюду: с карнизов, с крыш, из дождевых отводов; вода стояла высоко, не успевая уходить в люки. Редкие прохожие шарахались к аркам, жались к любым навесам, силясь укрыться.

Лишь две фигуры двигались под кинжальным ливнем мерно и несуетно. Шедший впереди был высок, сед и осанист. Промокшая до нитки темная хламида, казалось, ничуть его не заботила. Старец степенно шествовал, и мнилось, что гуляет он по волнам, словно в бурю по морю Галилейскому. Второй ходок статью не поражал, но в набрякшей от воды черной накидке смотрелся внушительно, хотя и непривычно для этого города и часа. Диковинная парочка неспешно вышагивала по проулку мимо магазина «Размышление», направляясь к отверстой парадной в доме напротив.

Прежде Георгий, возможно, поражался бы сам собой и недоумевал, отчего же он не бежит, как все, закрывая голову, и почему валящаяся с неба стена воды ничуть его не тревожит, но после похождений этой ночи дождь вряд ли имел значение.

Когда камлания в доме Серапиона завершились, Анастасий без предисловий извлек из кармана запасенный мел, начертил на стене долговязую параболу, велел Георгию пристально в неё вглядеться и, лишь там показалась зияющая чернь, уверенно в эту чернь шагнул. Георгий, как и условились, ступил следом и тут же попал под грохот и ливень стылой осенней грозы в том самом проулке, где закончил свои дни диск новопреставленного Долгова, вероятно, прихватив с собой и хозяина. Удивляться было тяжело, и оглоушенный этнограф безропотно последовал, куда вели.

Анастасий шёл тихо, временами останавливаясь, то забирал к левой стороне, то к правой, а у памятного подъезда и вовсе застыл. На лице у него обозначилось усилие, словно бы старик прислушивался, хоть из-за рева воды и пробивающихся раскатов слышать что-либо возможности не оставалось.

– Кажется, нам не сюда, – впервые за путешествие произнёс Анастасий, и голос его легко перекрыл грозу. Старец достал давешний пакетик, оторвал уголок и, взяв щепотью немного какого-то порошку, взметнул его в воздух перед собой. Ничего особенного не произошло, только, кажется, одна из теней залегла длиннее и нацелилась в сторону от приоткрытого подъезда.

– Нам вон туда нужно, – Анастасий указал ей вослед и зашагал прямо ко входу в знакомую уже Георгию антикварную скупку.

Погасшая вывеска едва проступала в полумраке. Фонарь на растяжке не горел, окна в домах давно потухли, а дождевые потоки ухитрялись съедать остатки и без того скудной иллюминации. У стекленной двери старец на миг задержался, и Георгий было решил гадать, как тот сладит с запертым засовом: снова вытащит мел, скажет тайные слова или прожмется сквозь стену, но Анастасий поступил скучно – просто повернул ручку, и та легко подалась, отворяя проход.

Внутри заведения Олега Васильевича разглядеть что-либо было невозможно, хоть глаз коли. В кромешной тьме, оберегаемой закрытыми наглухо шторами, даже смутно не читались контуры; не нащупывался и выключатель, но на его счет Анастасий упредил сразу: «Свет включать и не думайте».

Что дальше сделал диковинный старик, Георгий не видел, да и не мог увидеть, но неожиданно мгла словно отпрянула, явив в мелочах предметы, как если бы вокруг зажгли ксенон. Стали различимы цвета, явственно проглянулась легкая пыль на мебели… Мрак при этом всё так же царил в лавке, и как эти реальности уживались вместе, оставалось загадкой.

Анастасий вышел на середину залы, постоял, зажмурившись, а затем ринулся прямиком к бюро красного дерева у дальней стены.

– Вы твёрдо вспомнили заговоры Агафьи Даниловны? – осведомился старец, не оборачиваясь.

– Разумеется, – Георгий попытался унять тягучую дрожь, но безуспешно: отяжелевшая от воды одежда примораживала.

– Тогда сейчас и опробуем. Впрочем, простите, я забыл о вашем платье…

Как уже случалось в эту ночь, сказанное дальше слово разобрать не вышло, хотя говорилось оно громко и отчётливо. Озноб мгновенно исчез, сменившись уютной согретостью. Но насладиться ею времени не дали: то ли Анастасий наколдовал, то ли само так вышло, только одна из разложенных на бюро тёмных плашек вдруг явственно засветилась.

– Говорите заклятия моментально! – велел старец, и продрогший этнограф принялся перекатывать языком противные и неудобные звуки, воскрешённые серапионовым искусством. Сам же Анастасий постоял недвижно, что-то шепча, а затем отмахнул рукой по воздуху. Негромко свистнуло – в кулаке у старца белёсо глянул тонкий прямой нож, которым он затем ещё раз очертил возле плакетки. Свечение приутихло.

– Что… – начал было Георгий.

– Ну!! – рявкнул Анастасий, оборачиваясь. – Читайте!

– Айх, – сызнова забормотал нечаянный псаломщик едва посильную гортани тарабарщину. – Хн-н… Н-н-н!! – Анастасиев нож чиркнул у сердца, будто рассёк невидную струну.

– Хн-н… – повторил вконец ошалевший Георгий.

– Погодите, – старик выставил ладонь и опять внимательно прислушался. Георгий тоже напряг слух, но в гробовой тишине лавки раздавались лишь удары дождя о стекло и громыхание близкого водостока.

– Немедленно в парадную, – скомандовал Анастасий и первым ринулся к двери.

Замок щёлкнул за их спинами, бескрайний ливень снова обрушился на затылок и плечи. Парадная, как и в тот раз, дохнула сыростью и ещё чем-то гадким. Блеклые лампы еле освещали пролёты. Дверь тридцать восьмой квартиры, заклеенная гербовой бумажкой, поддалась так же легко, как и вход в скупку Крестовского, и так же просто послушалась старца могильная темень передней.

В комнате, где недавно ещё лежал бездыханный Долгов и валялись осколки сушёной глины, Анастасий бегло склонился над ковром, откинул его, шагнул в угол, тут же вернулся и вперил глаза в треснувшее зеркало на противоположной стене.

– А вот это скверно, – констатировал он и тотчас принялся чертить на стенах, дверях и полу своим мелом, время от времени обводя рисунок обоюдоострым лезвием. Георгий молча за старцем наблюдал. Затем была потребована его промокшая накидка, которой ловко занавесили зеркальную раму.

– Так, – изрёк Анастасий, устроивши в середине залы круг из обведённой ножом и присыпанной порошком меловой линии. – Становитесь ровно в центр и ждите, Георгий Игоревич. И даже не помышляйте сдвинуться!

Одуревший этнограф замер изваянием.

Рев дождя за окном начал понемногу стихать. Старец выудил откуда-то короткую свечу, запалил её и пустился бормотать, поигрывая у пламени то мелом, то горсткой своего сыпучего зелья, затем швырнул щепоть наговорённого в прихожую, сказал ещё что-то, фитиль задул и удобно расположился, усевшись по-турецки с правого боку от Георгия.

Некоторое время ничего явного не происходило. Затем вдруг заскрежетало за спиной, и громко ударили массивные напольные часы. Кровь настолько прилила к горлу, что Георгий от неожиданности чуть не подавился собственным нёбом. Когда первый испуг прошёл и возможность видеть и слышать постепенно вернулись, стало заметно, что уголки башенок на резной мебели, верхи подсвечников, пробки графинов – всё светится, будто гнилушки в чащобе. Одновременно с этим скрипнули половицы в коридоре, по воздуху прошла дрожь.

Тени из углов принялись сползаться к открытому дверному проёму, сливаться вместе, и вдруг неясная фигура втекла в комнату, пристав у стены и корчась, словно ртуть. Свечение усилилось, и чем заметнее оно делалось, тем глубже и гуще становился теневой силуэт. Был это человек или зверь, понять не удавалось. Тень осторожно двинулась вперёд, побежала по границе окружности и забрала скрывшихся за ней в глухое кольцо. Комната исчезла. С четырёх сторон была лишь неодолимая, бесконечная чернота, и вослед тому начало теснить, ныть, тянуть к этой бездонной пропасти, вставшей дыбом по краям нарисованного мира. Нестерпимо подвело живот, будто кто-то зацепил жилы и принялся медленно вытаскивать их кверху. Ощущение нарастало, и вместе с ним из мрака появились две голубоватые точки, обратившиеся теми чудовищными глазами, что виделись Георгию давеча в лесной глуши. Кричать не было сил, страх – бесконтрольный и неописуемый – высосал их дотла. Глаза приближались, вот они, кажется, зашли и за окружность, вот они совсем рядом…

Крик, то ли звериный, то ли птичий, разорвал видение, и острая лента стали прорезала морок. Чернота шарахнулась прочь, отпрянула от круга, но что-то не дало ей развоплотиться. Тень бросилась к завешенному зеркалу, потом к дальнему углу и, собравшись в нем, замерла, вздыбилась, кажется, готовясь ударить. Но на излёте этого движения Анастасий провернул локтем, лезвие, шикнув, рассекло воздух и пригвоздило остриём самую сердцевину мглы. За окном ослепительно полыхнуло… И всё стихло.

Еле слышный дождик мелко сеял на мокрую мостовую, молочный свет уличного фонаря заливал половину комнаты.

В дальнем углу, прямо напротив зеркала из обоев торчал глубоко всаженный нож с тяжёлой тёмной рукоятью.

По рукояти что-то вилось, имелась резьба; клинок, судя по всему, тоже был непростым. Но самым приметным оказался притороченный к стене предмет – небольшой обломок старой майолики, расколовшийся от удара. Непонятная сила удерживала обе половины на лезвии, но лишь Анастасий сделал шаг в их направлении, трещина расселась, и куски глины посыпались на пол.

– Чудненько, – сказал старец, высвобождая нож с таким видом, словно бы успешно почистил им картошки. – Прибирать, думаю, не нужно, с рассветом следы исчезнут сами. Вы заслужили отдых и объяснения, Георгий Игоревич, ведь верно? Тогда благоволите за мной.

Накидка скользнула с зеркальной рамы в руки Анастасию, и за ней открылось целое и светлое стекло, в подробностях повторившее комнату со всеми стульями, полками, вазами и канделябрами. Отсутствовали лишь две детали – седовласый старец перед зеркалом и глядевший из-за его плеча нечаянный спутник. Георгий недоумённо скосил глаза – нет, собственное тело было обычным, плотным; впрочем, как и высившаяся впереди широкая спина. Комната же в зеркале медленно тускнела, а затем исчезла вовсе, уступая место отражению тех пределов, где оба ночных странника и находились теперь, – светлицы в доме Анастасия.

В доме Анастасия царила густая тишина, лишь чуть потрескивала толстая свеча посреди стола.

– И что же, – подал голос Георгий, – теперь можно спрашивать?

– Несомненно, – отозвался Анастасий, пристраивая на гвоздь накидку и садясь к свету. – Спрашивать вы могли и прежде, просто сейчас досуг есть. Так что разойдитесь всласть.

– А соратники ваши?

– Они вот-вот будут.

– Никак не привыкну к здешней вашей транспортации; вы ведь, кажется, соседи…

– Видите ли, – Анастасий снова нацедил что-то из чайника в кружки и одну протянул гостю, – мы соседи, но не по улице и не по деревне, а по тому слою мира, где ни улиц, ни деревень не существует. Поэтому ходить друг к другу пешком было бы утомительно, но мы и без того отлично управляемся.

– Понимаю. Но… В общем… Кто же вы?

– Я уже говорил, – спокойно ответил старец, отпивая из кружки, – Анастасий, Ферапонт и Серапион. Или, если угодно, придумайте сами три любых имени. Нас это устроит.

– Я о другом, – Георгий машинально глотнул своего отвара и обнаружил, что на этот раз он горьковато-мятный, а чайник до сих пор не простыл. – Не имена…

– Вас паспорта наши интересуют? Медицинские карты? Уверяю, там полнейший порядок. Вернее, там будет то, что нужно. В любом случае. Но вы же не о том хотели спросить, Георгий Игоревич. Вы хотели узнать, не с ума ли сошли, продираясь сквозь лес, не мерещится ли вам. Угадал?

– Ну…

– Угадал. Так вот: с ума вы не сошли, будьте покойны, а мерещится – так весь мир может только мерещиться, но от этого его правила не делаются слабее или проще. Впрочем, сейчас другое любопытно, по крайней мере, для вас: история со злополучной керамикой, верно? Тогда извольте: вы некогда пропустили через руки немало сильных и опасных вещей. И обрели два трофея: поставленную вами защиту и пробитую в ней брешь. Брешь – штука безликая, а защита – дело другое. Охранители одной традиции находятся в связке, подобно… ну… скажем, тонким приборам на общей частоте… Конечно, никакой частоты на самом деле нет, но каждая группа сцеплена, и защитники дополняют друг друга, образуя контур.

Взаимодействие между ними сложное, но чем ближе они, тем ярче эта связь, тем крепче возводимая броня. Заставить защитников работать может правильно совершенный ритуал, но иногда схема включается и сама, коли части сошлись тесно.

Так вот, ваша защита несла на себе отпечаток весьма узкой традиции. По неизвестным причинам погибший керамический диск принадлежал к ней же. Откуда он взялся, как существовал до того – не важно: Долгов и подобные ему самонадеянные господа постоянно ходят по краю, волохая как попало вещи, силы которых не подозревают. Вот и случилось: в антикварной лавке, куда Долгов притащил майолику, её положили рядышком с другим охранителем из того же контура, и предметы эти друг дружку запустили. Дальше – просто: силой нужно управлять, иначе она начинает творить шут знает что. Тут вам и потопы, и пожары… Но главное – эта самая, как говорит Ферапонт, могота, если не направлен её поток, со временем собирается в этакий ком и пробует существовать наособицу. Не стану утомлять вас, но многое из чертовщины, явленной и заполняющей предания, – это как раз оно: ком надулся пузырём и жаждет автономии. И непременно ищет вместилища: сначала на эту роль испробовали барышню с третьего этажа (дева младая влечёт бесов не хуже, чем гопников), однако вы, сами того не ведая, спасли горемычную. Как? Да очень просто: вас почуяли, признали за своего и решили употребить вместо скворечника. Сразу не вышло: повторюсь, защита ещё держалась, но дело было за малым – в первое же новолуние участь ваша решалась бесповоротно. Тем более что Долгов опрометчиво процесс ускорил, по неуклюжести уронив свою керамическую розетку. Считайте, что он взялся за провод высокого напряжения: и самого искорежило, и коллеге вашему перепало.

Жахнуло до того мощно, что не выдержало зеркало в углу, а остатки глиняной таблетки растёрло в пыль. Дальнейшее вы знаете: к вам начали подбираться кружным путём, подводя апогей как раз под новолуние. Если бы вы остались тогда в лесу ещё на часок, говорить бы нам уже не случилось. Моя роль была проста: прервать цепь (здесь очень помогли заговоры Агафьи Даниловны как владетеля прямой передачи) и растворить оставшийся комок. И тут без вас тоже никак не сходилось, поскольку комок этот следовало ужать, разбередить, затянуть в ловушку. Ну и…

Анастасий покрутил руками на манер фокусника и, вполне довольный собой, снова взялся за отвар.

Некоторое время Георгий молчал, бесцельно сжимая в ладонях кружку. Потом отхлебнул из неё, поставил и только тогда поднял глаза.

– И часто так?

– Что именно, Георгий Игоревич? Часто ли по невежеству себе и другим копают могилу? Часто ли в защите обнаруживают пробой?

– Часто ли… эта… могота…

– Да, считайте, каждый день, – успокоил старец. – И ваш случай не самый приметный.

– И вы?.. – определения для произошедшего у Георгия придумать не вышло.

– Правим, что согнулось? Нет, это было бы самонадеянно. Но доводится. Порой иначе нельзя: слишком уж яростно заворачивает. В вашем же вопросе… Впрочем, объяснять это сейчас бесполезно.

– Отчего же?

– А оттого, что не поймёшь, – ответил мягкий голос откуда-то из-за спины. Неизвестно как и когда возникшие Серапион и Ферапонт располагались здесь же в светлице, усевшись на пристенных скамьях. – Тут наука особая, деликатная, не пошла по рукам, как всю жизнь привыкал. Тебе в неё вбираться – что с быком бодаться.

– А я, говорят, обучаемый, – Георгий попробовал выжать улыбку, но поворотить на шутку не вышло.

– Обучаемый? – Серапион, посмеиваясь, переглянулся с другими старцами. – Ну, обучись, милый. Это не за книжкой вспотеть, а самую жизнь середухой доспеть, доподлинно её, взаправду разглядеть. Кто такое превосходит – каждый день по кошельку находит! Да тебе, паренёк, и не скакнуть вбок…

– Между прочим, это правда, – голос Анастасия заставил снова развернуться вперёд. – Превосходить науку придётся, чтобы хоть не пропасть самому. Сила отметила вас, не спросясь, что, впрочем, не новость. Но тут и ещё одно, весьма личное обстоятельство… Словом, другого пути не оставлено. Так что свернуть или отступить уже не выйдет.

– То есть как «превзойти»? Какую науку?

– Узнаете и поймёте в своё время. Однако ж, мы заговорились, пора бы и честь знать. Повязка, думаю, больше не нужна.

Пострадавший этнограф только теперь вспомнил о своей искалеченной руке, притихшей после стариковской тавромахии. Трогать было не больно, пальцы слушались, и Георгий осторожно взялся за аккуратный узел у локтя. Под тряпицей открылся слой зеленоватой мази, мгновенно смахнутый ветошью. На чистом предплечье не читалось и малейших следов раны или хотя бы синяка. Кость шла ровно, жилы играли под кожей. Воспоминанием о былом служил лишь тонкий беловатый шрам.

– Вот и сувенир вам, – буднично заметил Анастасий. – На добрую память. А наука… Чтобы учиться, нужно существовать. Так что возникните, наконец. Потом найдём, о чём говорить дальше.

– Подождите, подождите, – ухватить в происходящем логику напрочь не удавалось. – Как возникнуть? Кому возникнуть? И что за такое «нет выхода»? Волдырь из этой… как её… моготы лопнул же, чего ж ещё?

– Лопнул, но речь не о нём. Вы видели, как сила, что созидает, способна разрушить, но суть подлинного, направленного разрушения другая. И вы имеете прямую вероятность с ней сшибиться. Так что нарождайтесь уже в этой жизни, чтоб хотя бы не лишиться её совсем.

– Но как?

– Да нехитро, – заверил снова из-за спины Серапион. – Вокруг собирай, своего не высыпай. Середуху из хляби выдирай.

– Именно так, – согласился Анастасий. – Верните в жизнь себя настоящего, того, который этот мир не через враки, а через самую правду видел, который удивлялся ему и ужасался. Верните и больше ни на волосок не сдавайте в сторону. А пока что говорить дальше не с кем – вас не существует, одна лишь скорлупа полая.

– Стань собой! – неожиданно подал голос и Ферапонт. – Вот и задача. А без того не быть! Стань собой!

Обескураженный антиквар глядел на стариков, и словно что-то завертелось в груди, комната поплыла, растеклась, пол скользнул из-под ног… Георгий невольно выставил руку… И мягко перекатился щекой на шов собственной куртки.

Глава 3

…воздерживаясь от деятельности, человек не освободится от кармы… Гораздо лучше выполнять собственные обязанности, пусть даже несовершенным образом, чем безукоризненно выполнять чужие.

Бхагавад-Гита1

Яркий солнечный свет заливал помещение весьма экзотическое. Ободранные дощатые стены, грязный настил, покосившаяся редкая мебель вот, собственно, и вся декорация, в которой Георгий неожиданно себя обнаружил. Лежал он на широкой лавке, пристроивши вытянутую руку под голову, отчего плечо безвозвратно онемело.

На дворе было позднее утро. Или уже день? Нет, часы на запястье показывали без десяти одиннадцать. И кошелёк, и документы исправно лежали в карманах, как и при выходе из дому. Мобильник молчал, но сеть ловилась отлично, и пропущенных звонков не набежало вовсе.

Пребывал он, вероятно, в каком-то заброшенном доме на отшибе села; в окне маячили обжитые строения, столбы с проводами и грунтовка.