Принцесса и рыцарь

– У тебя тоже растяжка неплохая по природным данным, – сказал он наконец, почти завязав меня в позу лотоса. – Но надо регулярно заниматься.

– А ты занимаешься?

– Ага. Почти каждый день, много лет. Ты посмотри, какого я роста – мгновенно же связки костенеют. Про возраст вообще молчу. Это в детстве я был гибкий и мелкий.

– А я и в детстве была такая же, как сейчас. Меня в кружок акробатики не взяли, потому что я кувыркаться боялась.

– Кувыркаться? Да ты чего! Это же легко. Хочешь научу?

– Нет, я боюсь свернуть шею, а у меня на ней голова. А головой я пишу музыку!

– Можно подумать, я головой только ем. Я ею расследую – и то ничего. Да не бойся ты!

Я смеялась и отнекивалась. Колин, тоже смеясь, несколько раз показательно кувыркнулся туда-сюда по траве, а потом вдруг подскочил, взял меня в охапку и сделал какое-то мягкое движение руками. Земля перевернулась и встала на место, страшный кувырок остался позади.

– Ой, как это? Я ничего не поняла! – призналась я, весело глядя на него сквозь застрявшие в волосах травинки.

– Ксюш, я же тебе три раза сказал – опирайся на плечо – и сохранишь свою драгоценную голову. До тебя все равно не дошло, но я тебе нужную позу придал механически, – Колин повертел руками, будто лепил снежный ком. Дальше мы просто смотрели друг на друга с дурацкими улыбками довольно долгое время, пока у него громко не завибрировал телефон. Он глянул на экран и сразу подобрался, входя в рабочий режим.

– Так, пошли всех будить. Пора в деревню ехать спектакль давать.

* * * * * * * *

Когда проснулся отряд, я поняла, что это утро было бодрым и прекрасным исключительно для меня: большинство наших сегодня выглядело как побитые собаки. Иван Иваныч, кроме вчерашней спины, жаловался еще и на сердце, и Алена, которая сама была довольно бледной, вручила ему какую-то таблетку. Я, в свою очередь, протянула ей стакан чаю и миску с кашей, разведенной кипятком.

– Спасибо, – она чуть оживилась и, потирая висок, медленно отпила из стакана.

– Что, чаек дают? – к нам подошел Вадим, одетый в кипенно-белую футболтку: он как-то умудрился даже в лесу модно расчесать волосы на косой пробор. – Чаек – вот это да, вот это дело…

– Тебе, может, сахар нужен? Ложка? Кашу развести? – начала спрашивать я. Он хмыкнул:

– Ничего не надо, дай попить спокойно. Ты чего-то, Ксюш, такая бодрая с утра, как под грибами. Мент этот, что ли, на тебя действует?

– Он всех напряг, – к нам подошла еще и Лена, и я сразу сунула ей чай. – Спасибо, Ксюш…

– А что он тебе сказал-то? – спросила Алена с напряжением.

– Да я не помню, то-то и оно! Он меня расспрашивал так быстро, я даже не знаю, может, что-то лишнее сказала, – Лена передернула плечами в слишком широкой для нее брезентовой куртке и покосилась на Вадима, будто искала его поддержки. – Теперь вот боюсь. Реально допрос был какой-то. Мы-то ему в чем виноваты?

– И держится он странно, – согласился Вадим. – Как будто его все вокруг обожать должны.

– Может, привык к тому, что правда многим нравится, – сказала я. – С его-то красивой внешностью.

Лена с Вадимом одновременно поперхнулись чаем. Потом Лена сдавленно прокашляла:

– Кто красивый?! Он на цыганского бомжа похож.

– Ну, не на бомжа и не на цыгана, – попыталась, как всегда, смягчить чужую резкость Алена, – но что-то такое, не знаю… Азербайджан? Нос у него, конечно, крупный, и глаза немного… навыкате.

– А когда он говорит, у меня от его голоса аж в ушах чешется, – Вадим в доказательство поскреб ухо пальцем свободной руки.

Я смотрела на них в молчаливом изумлении. Неужели Колин больше никому, кроме меня, не показался красивым или даже симпатичным?

– Внешность у него довольно яркая, – сказала я наконец осторожно. – Мне кажется, все-таки кому-то может понравиться. Волосы длинные, рост большой.

– Это правда, – тут же поддакнула Алена. – Многие девушки, особенно кто помоложе, такое любят.

– И при чем тут цыгане? – добавила я обиженно.

– Про цыган не знаю, но что он из каких-то черномазых – это факт, – Вадим громко отхлебнул из своего стаканчика.

– Невежливо, но в целом верно, – раздался высокий резкий голос над нашими головами, и неизвестно откуда взявшийся Колин встал между Леной и Вадимом, раздвинув их плечом. – Только у меня в предках арабы, а не цыгане. Ксюш, ты не могла бы мне сделать черномазый, как я сам, кофе?.. То есть молоко не добавляй. И сахар не надо. А ты, Вадик, сбегай, будь ласка, собери сюда ко мне всех ваших. Я информацию проговорю.

Вадим ушел со смущенным кивком. Наверняка ему стало неловко за «черномазого», но Колин вовсе не выглядел задетым. Получив свой горький черный кофе, он принялся как ни в чем не бывало болтать с Аленой и Леной. Пока что, кажется, только я сумела его обидеть словами про попадание в ноты. Может, пение – его единственное больное место?

Наши собрались минут через пять. Колин медленно повернулся вокруг своей оси, по очереди заглядывая в их заспанные лица, и раздельно произнес:

– Я вам, ребята, хотел дообъяснить, что такое подписанное согласие о неразглашении. Это значит, что вы не можете говорить, чем мы тут занимаемся, не только в соцсетях, но и в личных звонках и переписках с родственниками. Для родственников мы выдумаем общую легенду, телефоны будете сдавать мне на проверку. Я еще почему эту поляну выбрал? Тут интернет и связь ловят, только если на вон ту сосну залезть. Как в деревню выедем, все появится, вот я и предупреждаю вас до деревни.

– А что будет, если проговорится кто-нибудь? – озабоченно спросил Иван Иваныч.

– А это смотря по последствиям. От штрафа до реального ареста. Ну вы же тут вроде не дети малые, а пришли помогать. Понимаете сами.

– Вот в таком случае, что мы не дети малые, я лично не согласен на проверку телефонов, – подал голос ДядяТоля, нервно потирая седой подбородок.

– Почему?

– По тому, что вы же и сказали. Мы вам помогаем добровольно. Люди здесь все надежные. Можете поверить моему слову, я отрядом уже сколько лет руковожу. Каждого знаю, – он убедительно кивнул, и мы все невольно повторили кивок за ним. Это была правда: ненадежные и жуликоватые люди никогда не задерживались в отряде, а слово ДядиТоли всегда было железным, когда дело касалось волонтерской работы. Я даже немного выпрямилась и покосилась на Алену и Иван Иваныча, чувствуя внутреннюю гордость от того, что принадлежу к такому сообществу.

На Колина это все не произвело ровно никакого впечатления.

– Вы же мне гарантий не дадите за других, – сказал он прагматично. – Да и сами запросто чего-нибудь ляпнете. Давайте телефоны – и все, не надо никакого пафоса.

– При чем тут пафос! – ДядяТоля глянул на Колина неприязненно. – Мы просто долго вместе искали людей и друг другу доверяем. На поисках человек раскрывается, примерно как в горах. А с вами у нас тут начался какой-то разброд и, извините меня, концлагерь.

– Концлагерь? Лагерь. Пионерский, – Колин перечислил, быстро загибая пальцы: – Капризничаете, по сто лет просыпаетесь, спорите по ерунде… Скоро буду вас без обеда оставлять и мамам звонить. Чего я не видал в ваших телефонах? Вы меня ничем не удивите: ни порнухой, ни радикальными взглядами, ни даже наркотой. Ей другие подразделения занимаются. А телефоны нужны для общей легенды, как я и сказал. Трудно синхронизировать столько народу.

– Вообще-то, – вступила Алена неожиданно подрагивающим голосом, – вы просто не имеете права брать у нас телефоны и читать личные переписки без санкций прокурора.

Я (да и не только я) удивленно на нее глянула: откуда она знает такие вещи? Насколько я помнила, Алена была по образованию биологом и работала продавцом в зоомагазине.

Колин тоже посмотрел на Алену: в его больших карих глазах я не заметила никакого удивления – скорее смесь утомления и странного понимания.

– Ну ла-адно, – выдохнул он, закатывая глаза. – Хотите играть в формальном правовом поле – валяйте, я это умею. Изымать я ничего без бумажки действительно не могу. Поэтому прошу вас добровольно сдавать телефоны на проверку ради безопасности. А те, кто от этой добровольности отказываются, не будут допущены к секретной части операции. Таким образом, если не хотите показать телефон, собирайтесь и езжайте отсюда с богом. Никого не задерживаю.

Он сделал приглашающий жест, глядя на Алену, но та почему-то уставилась в траву и никак на это не отозвалась. Зато еще несколько человек неразборчиво загомонили, что просмотры телефонов – это уж слишком, кто-то попытался что-то спросить, но Колин, видимо, разговоры уже закончил. Хлопнув в ладоши, он скомандовал:

– Хорош время-то тратить. В деревню поехали: слухи пускать. Только не все. Сейчас отберу человек пять-шесть…

Так вопрос с телефонами и замялся – по крайней мере, сейчас Колин их не потребовал. Оказавшись в отобранных им людях, я не очень удивилась – мы все-таки хорошо утром… пообщались, если можно так выразиться. То, что туда вошел ДядяТоля, меня удивило больше, но потом я поняла логику: глава отряда обычно самый приметный человек, его больше всех и запоминают. Еще Колин выбрал Алену и Катю с Димой – наверняка ему нравилось их спокойствие, и молчаливого Артура, худого и жилистого автомеханика, который вообще не любил болтать и говорил исключительно по делу.

В таком составе мы поехали в деревню. Колин дал нам четкие инструкции: разделиться на группы, заходить в каждый магазин, особенно если там есть очередь, и, пока стоим, громко обсуждать, что поиски не удались и мы уезжаем.

На словах это выглядело понятно, но в реальности оказалось очень неловко. Стоя среди старушек и детей, гремящих мелкими монетками, в каком-то крошечном сельпо, Алена дергала себя за рукава стеганой куртки и деревянным голосом говорила мне:

– Жаль, что не получилось мальчиков найти.

– Да, – соглашалась я так же деревянно, стараясь перестать нервно переминаться с ноги на ногу. – Но что делать, если нигде их нет.

– Нигде. А теперь меня уже работа ждет.

– И меня.

– Да…

– Ну вот…

Колин вертелся неподалеку, делая вид, что разглядывает холодильник с пивом. От наших реплик его выразительное лицо каждый раз морщилось, как от фальшивых нот. Наконец он, видимо, понял, что мы безнадежны, и, повернувшись, громко заговорил сам:

– Девчонки, а что мы с вами поделаем? Тут ни черта не сделать: связи нет, коптер не пролетит, лес заболоченный. И мне тоже говорили – расследуй. А чего тут расследовать? Пошли в лес да и заблудились. Все.

– А как же?! – вдруг охнула, поворачиваясь к нему, одна из старушек. – Вы же матери Димки, Ирке, сказали вчера, что обязательно найдете пацанов! Что все сделаете!

– Гражданка, мы все и делаем в рамках наших полномочий, – лицо Колина на этой фразе приобрело то скучно-равнодушное выражение, какое я часто видела на лицах других полицейских – будто от человеческих чувств он отгородился заслонкой. – Но я занимаюсь убийствами, а не потеряниями в лесу. Мы выяснили, что состава преступления нет. Лазить по вашим буреломам я не буду, извините.

– Матери его это скажи! – выкрикнула расстроенная старушка. – В глаза ей!

– А точно, – согласился Колин. – Надо к родственникам пацанов зайти сообщить.

– Что сообщить? – переспросила я испуганно.

– Ну, что я не буду вести их дело, потому что дела никакого нет.

– Но ведь т… – я вовремя сообразила не «тыкать» ему на людях и поправилась: – …вы же им вчера пообещали, что сделаете все возможное…

– Я и сделал.

– И успокаивали их.

– А теперь расстрою. Что делать, такова жизнь.

С этим философским (или скорее людоедским) высказыванием на устах он покинул магазин. Мы с Аленой, как было договорено, вышли позже, купив не очень нам нужные черствые булки.

Глава 4. День первый. С 11:00 до 16:00

Я не думала, что Колин на самом деле пойдет к матери Димы и второго мальчика, которого звали, кажется, Вовой, но он пошел, велев нам пока распускать слухи по другим магазинам.

– Только врите более расслабленно, на вдохновении, – посоветовал он мне. – Представь, Ксюш, что ты в спектакле играешь и потом тебе за это денег дадут.

Не знаю, помогли ли эти слова, но дальше дело действительно пошло легче. Мы «выступили» еще в двух магазинах и, как было условлено, уехали кружным путем на нашу лесную базу. Колин должен был приехать позднее, и я почему-то забеспокоилась. Хотя, конечно, скорее местные жители пострадают от него, чем он от них… И все же душа у меня была не на месте. Я готовила в фургоне поздний завтрак для наших, то и дело отвлекаясь и выглядывая наружу на каждый шум. Один раз мои выглядывания заметил ДядяТоля и покачал головой: молча и неодобрительно.

В фургончик зашли, как всегда одновременно, еле протиснувшись в дверь, Катя и Дима. Сегодня из-за тепла они сняли одинаковые куртки и остались в не менее одинаковых синих футболках с надписью «волонтер» – у меня тоже такая была, подарили на День волонтера.

– Ксюнечка, можно у тебя кашу уже взять? – спросила Катя. – Ух, я голодная, как волк! Как у вас с Аленой, получилось сыграть, что майор просил?

– Ну, более-менее.

– И у меня тоже. Мне даже понравилось, представляешь? Я же в школе хотела актрисой стать, – она взяла у меня тарелку и быстро заработала ложкой.

– Не знаю, – вдруг сказал Дима, против обыкновения без улыбки теребя рыжеватую бородку. – Мне это не близко. Что-то притворяться, врать, разыгрывать…

– Дим, ну это же для дела! Что ты надулся-то. Мы в настоящем расследовании участвуем, как в кино!

– Вот именно: как в кино. Мы тут играем вместе с полицией, которой никого никогда не жалко. А реальные дети страдают, – Дима нахмурился и вдруг вышел из фургончика, так и не взяв кашу. Катя, подняв на меня глаза, пожала плечами и улыбнулась немного растеряно:

– Димка что-то не в настроении. Актер из него не очень, вот и сердится. А что делать… – не докончив, она тоже шагнула за порог. Да, кажется, не только в мою душу появление Колина внесло разброд и шатание.

Я уже успела вымыть посуду, когда наконец в лесной тишине знакомо заурчал мотор – он у машины Колина гудел более низким звуком, чем обычно бывает у легковушек. Я, конечно же, снова высунулась и увидела, как он выбирается наружу. Он тоже меня увидел, улыбнулся и, приветственно махнув ладонью, сразу пошел к фургончику.

– Мы поболтали в универмаге «Лариса» и строительном, – доложила я ответственно. – Вроде нормально, по крайней мере, старались. Я гречку с тушенкой на всех делаю. Будешь?

– А чего не быть, – согласился он. – Я все ем, если не молочное и не сладкое.

Я вынесла ему на порог алюминиевую миску. Колин кивнул вместо благодарности и начал есть не присаживаясь. По лицу его было видно, что он о чем-то раздумывает – возможно, не очень приятном.

– Что, разговоры с родственниками плохо прошли? – спросила я, помолчав. – Они наверняка расстроились, ведь им вчера еще пообещали…

– Помню я про вчера, это же я и был, – отрезал он недовольно: снова у меня как-то получилось его обидеть. – Просто не вижу другого хорошего выхода. А вы с Аленой, чем сопли с сахаром разводить, лучше бы обратили внимание на то, с какой скоростью по этой деревне расходятся слухи. Тут хоть кровью младенцев неразглашение подписывай – все разболтают. Даже если для их же пользы молчать. Если мать Димы не может закрыть рот и не болтать каждой бабке, что я там ей вчера пообещал, я не могу ей доверять. Будет расплачиваться за болтливость своими нервами, значит. Надеюсь, здоровье у нее ничего.

– А родные второго… Вовы?

– Вити. Там очень хорошо: вся семья пьющая. Вчера были совсем синие, сегодня опохмеляются. Я с ними вовсе бесед вести не стал, – Колин махнул рукой. Я молча пошла наливать ему чай, переваривая это бодрое «очень хорошо» в отношении алкоголиков, которые забили на собственного ребенка. Наверное, такое отношение к людям обычно для полицейских – но это насколько же отличается наше с ним восприятие мира?

Для чаепития Колин почему-то решил сесть на траву, перед этим бросив туда куртку. Под ней у него оказался тот красный пуловер, который я заметила вчера. Рукава были в паре мест чем-то прожжены – мелкие дырочки с обугленными краями. Искры от костра попали? Поймав направление моего взгляда, он сразу же угадал, о чем я подумала:

– Это я серной кислотой прожег лет пять назад. У меня химия вроде как хобби, я, бывает, нашему судмедэксперту помогаю – ну и вот, иногда что-то на тебя да брызнет. Перчатки-то снял – и все, а в одежду впитывается… – он рывком подвинулся влево и похлопал по оставшемуся куску свободной куртки:

– Садись, тоже поешь и попей. Сейчас лес пойдем чесать, нужны будут силы.

– Я ведь не хожу.

– Нет-нет, ты пойдешь. Сейчас не ваш Анатолий, а я отбираю людей.

– Так и тебе я там зачем? Я серьезно один раз по глупости в овраг упала.

– А я как-то по глупости упал с пятого этажа. И чего?

– Как это с пятого?!

– Даже хуже: с крыши пятиэтажки. Очень давно было, на заре карьеры, так сказать, – он хмыкнул и обнял одно колено, подтянув его к себе. – Я только-только в полицию – тогда еще милицию – пришел. Ни хрена не умел, еще и высоты побаивался. Брали мы одного барыгу, а тот от нас полез на крышу через чердак. И хотел по пожарной лестнице вниз спуститься. А на крыше снегу дохрена, и скользко еще. Я, помню, добегаю до барыги, пытаюсь его схватить – и просто по инерции соскальзываю с крыши.

– Господи, жуть какая! И что дальше случилось?

– Я бесславно погиб и теперь с тобой говорит привидение… Ладно, это я так тупо шучу, можно не смеяться. Короче, там внизу большой сугроб был, и я только трещиной в кости в районе лодыжки отделался, – Колин покачал левой ногой, которую обнимал за колено. – А барыгу взяли. Он пока смотрел, как я вниз лечу, а потом в сугробе барахтаюсь, так ржал, что не заметил, как на него наручники надели, – он тряхнул головой, убирая волосы с глаз, и рассмеялся. Я было рассмеялась тоже, но вспомнила, о чем шел разговор до этого, и повторила:

– Нет, правда, зачем я тебе на поиске? Я очень плохо по лесу хожу.

– Не знаю, что такое «плохо ходить по лесу», если ты вполне нормально ходишь по земле. Нет, Ксюш, ты мне нужна.

Эта реплика прозвучала так двусмысленно – или наоборот, так недвусмысленно – что я не нашлась, что ответить, и просто убежала за едой и чаем в фургончик. Там, прежде чем выйти, долго выбирала, какое сделать выражение лица – сердитое (не получилось), игривое (не дай бог!), равнодушное (это еще надо суметь сыграть) или оскорбленное (получилось еще хуже, чем сердитое). В конце концов я выбрала равнодушное, но, выйдя, наткнулась на очень серьезный взгляд Колина и замерла.

– Ты пойми, – сказал он. – Дело-то в целом очень хреновое, поверь моему опыту. И в одиночку мне здесь работать крайне неудобно, нужна хоть пара человек, кому я доверяю. Садись.

Я осторожно опустилась на куртку, стараясь не касаться его плечом, и поставила на колени обжигающую миску.

– Извини за вопрос, но почему ты доверяешь именно мне? Ты настолько хорошо понимаешь людей, что можешь за полдня знакомства точно сказать, на что они способны?

– Это само собой, – отозвался он ничтоже сумняшеся. – А кроме того, я пробил тебя и других ребят по нашим базам, а там информация с таких лет есть, когда вы еще в коляске лежали. Как говорится, доверяй но проверяй, – он рассмеялся, покосившись на мое шокированное лицо. Мне ничего не оставалось, как тоже, пусть и немного нервно, но улыбнуться.

* * * * * * * *

Поисковая «лиса», куда Колин включил меня и себя, вышла в лес около одиннадцати утра. Было одновременно сыро и жарко, зудели тучи комаров, под ногами то и дело хлюпало. Мы шли быстро, гуськом, равномерно вертя головами и с трудом выпутывая ноги из влажной травы. Этот «тяжелый квадрат», как выражался ДядяТоля, со смешанным лесом и болотистой почвой, нужно было прочесать за ближайший час.

Колин шел то в хвосте, то в голове отряда, то убегал в чащу так далеко, будто тоже собирался заблудиться, но неизменно возвращался.

– Вы ищите свое, а я буду свое, – сказал он еще в начале пути. – Главное, не шумите сильно.

– А если не шуметь, как же выкликать? – спросила у него Алена. – Мы периодически зовем потерявшихся.

– Зовите их только женскими голосами, постарайтесь подделаться под интонации Диминой матери или других деревенских. Свои его искать имеют право, это соответствует легенде.

На том мы и порешили, и теперь Колин носился вокруг нас туда-сюда. Специальную экипировку для леса он надевать не пожелал, просто сменил пуловер на толстовку и накинул капюшон, чтобы ветки не дергали его за волосы. А его высокие ботинки, кажется, прекрасно выдерживали прогулки по вязкой болотистой почве, чего нельзя было сказать о моей обуви. Вообще-то, это были хорошие кроссовки, но только для дежурства в пищевом вагончике. Здесь же ноги у меня через пятнадцать минут промокли, да еще и все время подворачивались. Я хотела было сбавить темп, но ДядяТоля, идущий замыкающим, начал меня подгонять:

– Ну чего ты опять встала? Еще тебя искать потом будем? Навязалась, так отряд не тормози!

Я только вздыхала. Кажется, вся неприязнь, которую вызвал у нашего руководителя Колин, перенеслась на меня. Конечно, ведь полицейский не поверил ему на слово, потом развел эту историю с телефонами (кстати, будет он их проверять или нет?), а теперь еще и включил меня в «лису» через его, ДядиТолину, голову! А ДядеТоле всегда не нравилось, когда его порядки оспаривались. Он, хотя и всей душой болел за отряд, но – это было видно – очень дорожил своим непререкаемым авторитетом. Обо мне он тоже давно составил определенное мнение, на что я способна, а на что нет, и не собирался его менять. Конечно, все равно не стоило давать ДядеТоле так с собой разговаривать – он обычно даже больше уважал тех, кто мог его оборвать, а не «всяких мямлей». Но сил парировать обидные замечания у меня не было: все уходило на то, чтобы как-то держать темп и не падать. О том, чтобы смотреть по сторонам и тем более кого-то искать, даже речи не шло. Все были заняты своим делом, «лиса» двигалась, Колин опять отбежал и продирался сквозь кусты параллельно нам. Нет, все-таки ДядяТоля абсолютно прав: на кухне я была бы в сто раз полезнее…

Длинная мокрая ветка, незаметная в траве, подсекла мне ногу. Взвизгнув, я со всего маху брякнулась на колени – ладони утопли во влажной земле, в них вонзились какие-то колючки. Джинсы мгновенно промокли до самых бедер.

ДядяТоля раздраженно хлопнул себя по бокам:

– А вот я же говорил, что этим все и кончится! Ребята, стоп! Не сломала хоть ничего? Вставай, принцесса… на горошине, – он подал мне руку. Я с трудом поднялась, глядя в траву.

Послышался шум – сбоку подбежал Колин, весь усыпанный сухими листьями.

– Чего вы разорались? – поинтересовался он без лишней нежности. – И так топочете как слоны.